Сыграй мне музыку своего сердца

– Ты кто? Спящая, блядь, красавица? Кроули внезапно проснулся с позорным фырканьем и возгласом – чем-то нелепым про пожар? флаеры? плоскогубцы? В общем, не важно. Он барахтался под одеялом, словно пловец, пытающийся вынырнуть на поверхность, пока громкий голос Би и звук распахнутой двери спальни, с силой отскочившей от стены, не ударили ему по ушам. Кроули всегда считал себя совой, или, возможно, это был стиль жизни, в который он скатывался, когда его выкинули (нет, когда он сам ушел… добровольно ушел) из школы, и он остался тусоваться с такими же малолетними дебоширами, которые спали до полудня при первой возможности. Последние две с половиной недели он провел именно так, и успел отвыкнуть вставать в часы, которые, по его мнению, предназначались для фермеров, рыбаков, прихожан, бариста (единственных настоящих друзей Кроули; этих божественных поставщиков сладкого нектара жизни – кофе) и прочих здравомыслящих, цивилизованных, социально адаптированных утренних людей. Ранние пташки получали… ну, что там они получали. Как бы то ни было, он не принадлежал к их числу, так что семь сорок пять могло идти нахуй. Наконец он умудрился повернуться лицом к двери (наполовину спрятавшись за подушку, чтобы скрыть позорный ритуал вытирания слюны из уголка рта), оперся на локоть и украдкой оглядел себя, чтобы убедиться, что прикрыт достаточно (он в основном спал голым, окей?). Пошарил по тумбочке, нащупал свои солнечные очки и наконец надел их. Би (их настоящее имя было Беатрис Маргарет Элизабет Стивенсон. Они проболтались об этом две недели назад в один блаженно пьяный вечер и заявили, что никто его не использует, и всякий, кто попробует, рискует лишиться языка. Кроули ничуть их за это не винил) стояли в дверях, одетые в привычный лучший набор: Doc Martens, бордовые карго, черное худи с логотипом швейцарской фолк-метал группы Eluveitie на груди и с тем самым вечно недовольным выражением, которое Кроули уже признал их стандартным лицом. Люцифер моргнула на него у ног Би, затем пересекла комнату и запрыгнула на кровать. Протопав по смятому одеялу, она умудрилась наступить Кроули прямо на причинное место, прежде чем переместиться на живот, заставив его зашипеть и оттолкнуть ее (он был почти уверен, что она сделала это специально). Би скривили рот в подобии улыбки в адрес своего пушистого сообщника, пока Кроули пытался оторвать кошку от пледа. (Если улыбкой можно было назвать едва заметное напряжение вокруг глаз и почти неуловимое дергание губ – но это были Би; скупы на эмоции и до брутальной честности откровенны, и Кроули это, по правде говоря, устраивало. С него уже хватило сахарной глазури и серебряных подносов на всю жизнь). – Теория через сорок минут, мудак… и ни секунды не думай, что я буду твоим личным будильником весь год… – Ах, но как я мог сопротивляться такому прекрасному звуку? Голос ангела! Музыка для моих ушей! – громко парировал Кроули, прижав руку ко лбу и драматично плюхнувшись обратно на подушки. Он приоткрыл один глаз в сторону дверей и увидел, как Би показали ему два средних пальца, развернулись на пятках и потопали обратно по коридору. Люцифер посмотрела на него сверкающими зелеными глазами, одарила уничтожающим взглядом и хлестким движением хвоста будто подчеркнула мысль Би, а затем легко спрыгнула с кровати, чтобы проследовать за ними. Кроули громко рассмеялся. Эти – точно настоящие обитатели Ада. Со стоном он поднялся окончательно и свесил ноги с края матраса, потянулся, вытряхивая сон из суставов и мышц (его тело все еще считало себя способным принимать во сне позы, больше подходящие кренделю, несмотря на то, что он уже давно не был мальчишкой), прежде чем направиться в душ. ♫♬♪ Через пятнадцать минут Кроули выволок себя из-под струй как раз в тот момент, когда вода начала остывать. Возможно, ему и правда стоило бы провести строгую беседу со старым бойлером – хотя, по здравому размышлению, так было даже к лучшему. Иначе он, пожалуй, простоял бы под успокаивающим потоком горячей воды и пара до самого полудня, независимо от того, были у него занятия или нет. Ворча себе под нос, он протопал вниз по лестнице и на кухню, прочёсывая пальцами волосы и стягивая их в небрежный полухвост. – А! Даже не думай об этом! – Би шлёпнули его по руке быстрее, чем ударила бы змея, заставив его выронить тост, который он пытался стащить с их тарелки. – Люди покруче тебя получали за куда меньшее, болван. Кроули отдернул пальцы, встряхнул их с драматизмом и хихикнул, прежде чем потянуться к пакету с хлебом. – Быстро же ты. Я и не заметил, что ты наполовину кобра… – сказал он с притворным сожалением. – Вот то-то же, – ответили Би с набитым ртом, – и тебе бы лучше об этом помнить. Они наконец выбрались за дверь, нагруженные рюкзаками и чехлами с инструментами; Би разламывали свои тосты и ели так, будто были полны решимости выяснить, сколько именно можно запихнуть в рот и все еще говорить связно. Кроули потихоньку жевал. Он заполнял пустоту желудка, конечно, но он и… нервничал. Он был взрослый мужик, каких-то пятнадцать лет недоставало до меню для пенсионеров в ресторанах и десятипроцентных скидок в магазинах, а вел себя так, словно впервые шел в школу: в животе крутился калейдоскоп бабочек, мысли неслись галопом. Не хватало только бумажного пакетика с бутербродами и букета для учительницы. Все нормально, все нормально… просто будь спокоен. – Итак… эта школа… там хоть кто-то приятный есть? – спросил Кроули, откусив еще кусочек тоста и надев маску холодного безразличия. Годы практики у него были. – Не особо, – равнодушно ответили Би. Их способность поддерживать разговор вне пары выпитых стаканов обычно ограничивалась одним-двумя словами. – Кто-нибудь отвратительный? – Определенно. – Кто-нибудь, с кем можно переспать? – Ты сам отвратителен и опасен. – (О, целых шесть слов.) – Член вместо мозгов, помнишь? Ты же сам так сказал. Кроули бросил остаток своего тоста стайке возбужденных голубей, когда они свернули за угол и наконец вошли в его второе любимое убежище во всем городе – маленькую местную кофейню под названием «Вставай и вкалывай». Это стало для Кроули чем-то вроде утреннего ритуала – заглядывать туда всякий раз, когда ему удавалось выкатиться из постели, и теперь весь персонал его хорошо знал. Эрик, управляющий, радостно помахал от угла за стойкой, где молол зерна. Машина привычно гудела своим теплым соль-диез. – Мы тебя еще не отпугнули? – крикнул Эрик. – Если бы я знал, что увижу твою жуткую рожу этим утром, пошел бы в Starbucks, – парировал Кроули. Эрик только рассмеялся. Кроули глубоко вдохнул сладкий и дымный запах свежемолотых зерен и подошел к стойке почти с замиранием сердца. Бариста были единственными богами в его вселенной, и он с готовностью им поклонялся. Он, конечно, мог бы сварить кофе сам, но кофе из домашней капельной кофеварки не шёл ни в какое сравнение со свежемолотым эспрессо. К тому же улыбающаяся команда, фанатично снующая за стойкой, вероятно, уже была напичкана несколькими шотами и, скорее всего, встала еще до рассвета (фу). Кроули считал своим долгом почтить их благородную жертву тем, что вставал и приходил сюда (спустя пять с половиной часов, как он предпочитал), чтобы просить их о милости. Итак, кофеин… и при том в изрядных дозах, как хотел Кроули. Возможно, это было не лучшим лекарством для его взвинченных нервов, но он был готов терпеть последствия ради шанса хотя бы на время функционировать как эти здравомыслящие, цивилизованные (социально адаптированные – пожалуй, слишком щедро сказано) утренние люди. Один из сотрудников, долговязый блондин в черном фартуке – Крис, возможно? – выскочил к стойке с почти маниакальной энергией, явно подпитанной несколькими шотами эспрессо, и принял их заказ: латте на овсяном молоке для Би и американо со сливками для Кроули. Периодически его посещала безумная мысль побаловать себя мокко с темным шоколадом и корицей, но добавлять сахарный удар к кофейному, вероятно, было сомнительной идеей. Кроули отсалютовал Эрику, когда они уходили, и Би закатили глаза на манеры Кроули. Они прошли еще несколько кварталов до места, где Фронт-стрит пересекала Университи-драйв у набережной, и перешли дорогу. Кроули задержался на миг, глядя на горизонт между зданиями, где линия океана встречалась с небом. Солнце еще не показалось, но сахарно-ватные клочья облаков над водой уже были окрашены мягкими пурпурными, оранжевыми и желтыми тонами – вступительные фанфары перед его торжественным появлением. Доки, тянувшиеся в гавань по другую сторону Фронт-стрит, уже кишели жизнью: рыбаки готовили лодки, выкрикивая команды членам экипажа. Из старых радиоприемников орали хиты хэйр-метала восьмидесятых. Эти звонкие коробочки, похоже, могли быть одного возраста с песнями, которые они проигрывали, и звучали так, словно их пару раз окунали в воду. Тут не было смога и едкого запаха гари, жалящего в нос. Не было резкого и навязчивого рева машин, стремящихся переехать пешеходов еще до того, как заметить их. На дорогах почти никого не было. Только ранние пташки, вышедшие за своей… ДОБЫЧЕЙ – вот что получала ранняя пташка – и настоящие птицы, отметил Кроули, когда стайка чаек пролетела над головой. Шевелящийся, спутанный огромный клубок тревоги, мучивший его утром, немного успокоился, и Кроули глубоко вдохнул. Он задержался на мгновение: поцелованный солнцем рассвет грел лицо, а спокойствие горизонта вдали успокаивающе действовало на хаос его нервов. Кроули подумал, что, возможно, мог бы чуть больше сочувствовать утренним людям, если именно таким видом они встречали каждый день. Он вздрогнул от нетерпеливого звука за спиной и обернулся, увидев Би, постукивавших носком ботинка. – Если ты собираешься бродить тут в припадке ностальгии весь оставшийся день, я просто пойду, – съязвили Би. – Заткнись, – фыркнул Кроули, отбрасывая волосы назад (они уже давно доходили до плеч, ему действительно следовало бы подстричься) и перехватывая скрипку повыше, прежде чем повернуться и последовать за Би вверх по улице и через двор к музыкальному корпусу. ♫♬♪ Прежде Кроули видел это место только на фотографиях. В реальности «Беркли-Центр исполнительских искусств Университета Истерн-Гейт» представлял собой древнюю трехэтажную кирпичную махину, чьи гладко подстриженные клумбы сильно диссонировали с возвышающейся за ними громоздкой башней из коричневых прямоугольников. Казалось, клумбы высадили в попытке компенсировать пугающий вид здания, но Кроули подумал, что этот жест был сродни попытке надеть кружевной фартучек на гризли… медведь все равно сожрет тебя быстрее, чем ты на него посмотришь. И это не отменяло факта, что Кроули чувствовал себя так, будто входил в тюрьму, и одновременно старался не выглядеть человеком, добровольно сдающим себя в качестве закуски к началу учебного года. Все те шутки, которые он отпускал на первом году магистратуры про первогодков и свежее мясо, сейчас горели в передней части его сознания слишком отчетливо, ничуть не снижая тревогу, которая устроила новую атаку. Он вытер ладони о джинсы, пока они с Би приближались к входным дверям. Ну не было у этого места сильной стороны в архитектуре… и что? В «Элизиуме» все слишком много сил тратили на оценку книги по обложке, не говоря уже об эстетике зданий, и именно поэтому он был здесь, верно? Чтобы оставить позади заносчивую, самодовольную природу аристократии? Кроули тяжко вздохнул и попытался игнорировать зудящий червячок в затылке, проигрывающий на повторе фразу что, блядь, ты тут делаешь? Они прошли по залитому люминесцентным светом главному коридору до кладовки, где музыкантам показывали шкафчики для хранения вещей, затем направились к лестнице и поднялись на второй этаж, к аудиториям. Шаги Кроули выбивали гулкий ритм: слишком ПОЗДНО, слишком МАЛО, слишком СТАР на каждом пролете. Он злобно покосился на свои ноги. Как только они вошли с лестницы на этаж, чувства Кроули накрыл знакомый шум оживленного музыкального корпуса. Должно быть, где-то рядом располагались классы для репетиций – даже через звукоизоляцию он слышал приглушенные мотивы рояля, горна, альта и женского вокала, перемешанные между собой. Это была знакомая и странно успокаивающая какофония, и он позволил себе на мгновение потеряться в распознавании нот и попытках понять, узнает ли какие-то мелодии. Студенты уже сидели на стульях у аудитории, уткнувшись в учебники по теории и шепчась. Это был четвертый курс музыкальной теории – тот самый продвинутый уровень, где занимались гармониями XX века, посттональностью, симметрическими системами и политональностью, – и большинство здесь было магистрантами, как он и Би. Он задумался, кто из них окажется их товарищами по квартету. Несколько студентов подняли головы, когда Би и Кроули появились. Некоторые узнали Би и робко помахали пальцами, но никто не кинулся к ним с объятиями или вопросами: как жизнь? Честно говоря, он бы отдал левую туфлю, чтобы увидеть реакцию, если бы кто-то рискнул. Кроули смутно подумал, что Би, возможно, не шутили, когда он спросил, есть ли здесь кто-то приятный… ну и ладно. Он в хорошей компании. В Нью-Йорке у Кроули никогда не было друзей – кроме Адама – и здесь он не ожидал завести многих (да и хоть каких-то). Он лучше функционировал в одиночку, и он это знал. На первых курсах у него не было времени на социальную жизнь: друзья были ненадежны, отношения – недолговечны. К последнему году он превратился почти в актера в собственном спектакле жизни. Он прекрасно знал свои реплики и умел держать лицо, но его рот мог с таким же успехом принадлежать чревовещателю, а конечности – быть подвешенными на нитках, настолько чужими казались движения. Это сделало его едким, осторожным и язвительным. Люди в мире Кроули редко были добры бескорыстно, так что он научился никого не подпускать близко. Он отлично владел искусством быть недоступным. Но потом появился Дэмиен, и Кроули повелся на красивые слова и еще более красивое лицо. Он снял охрану… позволил себе фантазию о том, что все могло измениться, и что он мог стать значимым для кого-то другого. Что он наконец мог быть собой. Ну… хер-то он им стал. Кроули взглянул на Би, которые теперь сидели, скрестив ноги, что-то набирая в телефоне и, казались вполне довольными тем, что игнорируют всех и что все их игнорируют. Или хотя бы притворялись. Да, ему этот номер был знаком. Тот странный прилив сродства, который он почувствовал, когда впервые приехал в Найтингейл-Бэй, вновь поднялся внутри, и хотя он никогда бы не произнес бы этого вслух, возможно, у него все-таки был кто-то вроде… почти-друга в лице Би. Как бы то ни было, он пришел сюда, чтобы закончить долбаную степень, а не чесать языками с толпой подражателей стилю Джошуа Белла. Он сунул руки в слишком маленькие карманы (они всегда крошечные на джинсах женского кроя, но это была небольшая жертва за то, что они идеально сидели на бедрах и заднице) и привалился к стене, вытянув паучьи ноги перед собой и скрестив щиколотки. Его верные черные джинсы, стальная серая футболка и черная кожаная куртка были его выбранной броней на сегодня. В крайнем случае он хотя бы выглядел как крутой, уверенный в себе и устрашающий человек. Пять минут до начала. Он достал телефон – пришло сообщение от Адама: Адам: Эй. Играй хорошо и не вздумай вляпаться в неприятности в первый же день – это будет дурной тон. Кроули фыркнул… вот же дерзкий засранец! Три минуты до начала. Кроули оглядел вестибюль, ощутил на себе несколько взглядов, и был уверен, что кое-какие шепотки уже не имели отношения к музыкальной теории. …из «Элизиума»… в Нью-Йорке… …да, просто взял и свалил… …свалил или выгнали… как думаешь? Ну заебись просто. Кроули уже собирался во весь голос выдать пару фактов о тончайшем слухе музыкантов, когда дверь аудитории рядом с ними распахнулась, выпуская сердитого семидесятилетнего (если судить по виду) лысеющего мужчину. Оставшиеся волосы были почти полностью седыми и просили стрижки; на лице торчала щетина, тоже нуждавшаяся в серьезном бритье, но ее хозяин, похоже, не собирался этим заморачиваться. Глубоко посаженные глаза и складки на лице словно были высечены десятилетиями хмурых, строгих взглядов. – Так, ладно, ребята… заходите. И ты тоже, худоногая саранча! – сказал он, жестикулируя в сторону коридора и указывая на Кроули. Профессор Ангус Шедвелл вел занятие сжато, без церемоний и почти по-военному. Последнее легко объяснялось его склонностью постоянно уходить в тирады о времени, проведенном в Специальной воздушной службе британской армии, где он выполнял множество важных и сверхсекретных миссий, намеки на которые обожал использовать как метафоры в преподавании, хотя клялся, что детали ему запрещено раскрывать по договору о конфиденциальности. Шедвелл сообщил, что армия оплатила его степени по математике и музыкальной теории, и теперь он был счастлив служить уже на гражданке – жить тихо, но настороже, постоянно высматривая негодяев. Он не упускал случая напоминать студентам делать то же самое: мол, в их возрасте они особенно уязвимы и не должны позволять себя одурачить какой-нибудь красотке с покачивающимися бедрами и милой улыбкой. Кроули был практически уверен, что профессор не собирался произносить последнюю часть вслух, потому что глаза Шедвелла расширились, он резко прочистил горло, схватил маркер и повернулся к белой доске. Кроули присоединился к остальным, подавляя смешок. Его, по крайней мере, такая красотка точно не подловит. Шедвелл прокашлялся снова и переключился на тему аккордовых прогрессий XX века. Взгляд Кроули уплыл к часам на стене. Может, если он достаточно пристально на них уставится, стрелки двинутся быстрее. Девяносто мучительных минут спустя он направился на «струнную педагогику», желая, чтобы у него была вторая чашка кофе, и стараясь игнорировать взгляды и шепотки, когда проходил мимо. – Если бы они репетировали хотя бы вдвое чаще, чем сплетничают, играли бы уже лучше меня, – сердито проворчали Би, снова уткнувшись в телефон. Кроули мимолетно задумался, что будет, если он их обнимет. Вероятно, что-то связанное с болезненным тычком острым локтем в ребра. «Струнная педагогика» была красивым названием для длинного, занудного обсуждения происхождения струнных инструментов применительно к западной музыкальной традиции; то есть Западной Европы и США. В Университете «Истерн-Гейт» ее, по всей видимости, вел каждый раз новый преподаватель, и сегодняшним экземпляром был некий Ньютон Пульсифер. Высокий, худой, темноволосый, в очках, выглядевший моложе Кроули и обладавший нервным, дерганым обликом человека, который совершенно случайно попал на место преподавателя. – Доброе утро! Я, эм, Ньютон – Ньютон Пульсифер… ну, эм, профессор Пульсифер, наверное. Я здесь преподаватель виолончели, а также веду оркестровку и аранжировку. Э-э, добро пожаловать на «струнную пед»! – за робким приветствием последовал писклявый смешок. Кроули застонал и покосился на часы. А они упрямо смотрели в ответ. ♫♬♪ Это было пиздец какое облегчение, когда Кроули наконец спустился вниз после утренних занятий. Кофеин. Ему нужен был еще кофеин. Может, он еще успеет немного поиграть перед квартетом, потом будет первое индивидуальное занятие и прослушивание для распределения в оркестр. Он уже знал экзаменационные фрагменты наизусть; он даже исполнял Дворжака в «Элизиуме», но всё равно не мог перестать размышлять, не сыграть ли намеренно чуть хуже, чтобы его посадили подальше, в хвост группы, где он смог бы спокойно оставаться незаметным. Своё место под солнцем Кроули, так сказать, уже получил. Ему более чем хватало роли концертмейстера или первой скрипки. Поначалу это и правда было интересно, но новизна того, что его выталкивали на сцену и сулили редкие возможности для выступлений – настолько редкие, насколько позволяли деньги, мрачно отметил он, – быстро потускнела. Игра превратилась в обязаловку. Обменивать собственные желания и предпочтения на необходимость снова и снова улыбаться сценическим прожекторам стало мучительно. Единственное, что давало лидерство – это куча ответственности за кучу избалованных, заносчивых див, и почти никакой награды. Кроули прекрасно осознавал, что и сам был избалован… в каком-то смысле. Происхождение из привилегированного класса делает свое дело. Родители унаследовали поместье в Англии, когда он был ребенком, а потом продали его и переехали в Америку, когда отец Кроули, богобоязненный военный в отставке, получил место ассоциированного солиста группы валторн Филадельфийского оркестра. Родители также состояли в попечительском совете «Элизиума», и у них были… ожидания… и они позаботились, чтобы школа и Кроули это знали. Избалован по умолчанию, а не по выбору… в этом и была разница. Он не просил ни о чем из этого. Он часто теперь задавался вопросом, стал ли он концертмейстером в «Элизиуме» благодаря таланту или благодаря кошельку родителей. Как ни крути, Кроули все равно был артистом в душе. Он любил играть на скрипке и даже любил немного покрасоваться. Ему всегда говорили, что у него великолепная сценическая подача. Но, словно гурман, внезапно пресытившийся деликатным блюдом, он просто… должен был заново научиться получать удовольствие. Психотерапевт говорила ему, что он снова научится доверять своему таланту… сможет принимать его без горечи, и что он не обязан никому дарить удовольствие от своего искусства… бла-бла-бла… но это потребует времени и, возможно, дистанции. Ну, с дистанцией у него хотя бы проблем не было. Кроули стиснул зубы – нервы снова оголились, пока он пересекал главный холл. Он чувствовал, как снова становится раздражительным, потому что меньше всего хотел выносить взгляды тех, кто, по его мнению, не имел ни малейшего представления о том, через что он прошел. Но без боли нет, блядь, прогресса, верно? По крайней мере Би будут с ним в квартете; знакомое лицо – уже неплохо. Он залихватски толканул бедром входные двери – будто те лично его оскорбили – и наконец глубоко вдохнул, позволяя свежему воздуху очистить легкие и голову после не самого блестящего начала дня. Был август, и хотя по утрам обычно было прохладно, солнце почти достигало зенита, и день обещал быть теплым. Скинув куртку, он достал из кармана пачку сигарет. Он пытался сократить курение, но после такой утренней полосы считал сигарету вполне заслуженной. Кроули щелкнул своим верным Zippo, повернулся к солнцу и стал впитывать сияющее тепло. Он по жизни был зябким, так что стоял долго, позволяя теплу пропитать кости. Он чувствовал, как мышцы постепенно расслабляются и напряжение отпускает. Уделил минуту концентрации на дыхании (терапевт говорила, что это полезно для восстановления равновесия) и постарался собрать разбушевавшиеся мысли в подобие порядка. Крик чайки – до-диез; рев сигнального гудка рыбацкой лодки – ре; гул газонокосилки – соль-диез; We Will Rock You группы Queen где-то со спортивного бара у набережной – до-мажор; и время от времени меланхоличный зов того самого туманного гудка, встретившего его в первый день, все такой же бдительный си-бемоль. Наконец он переключился на вторую необходимость – кофеин. Затянулся, потом достал телефон и вбил в поиск кофейни рядом. Первой в списке высветилась The Caffeine Machine (как люди вообще придумывают такую херню?). Да какая разница. Главное – чтобы подавали горячий и достаточно крепкий, чтобы не было стыдно его пить. Он сделал еще одну затяжку. Засунул телефон в задний карман и направился в здание, где его ждала жидкая энергия. Двадцать минут спустя Кроули затушил вторую сигарету (дайте ему поблажку, бросать он продолжит завтра), вернулся в музыкальный корпус, забрал Лилит из шкафчика и поднялся наверх, чтобы найти аудиторию для занятий. Ему предстояло почти три часа игры, прежде чем он мог считать день законченным, так что он не собирался перенапрягаться – просто разминка гаммами или приятная Партита Баха. И что-то для себя. Он решил, что важно заканчивать репетицию чем-то веселым, не обязательным для учебы или выступлений. Маленький шаг, может быть, но в правильном направлении. Кроули прошел по коридору с кабинетами для занятий – маленькими, душными, давящими комнатками с толстыми стеклянными дверями, едва достаточными для пюпитра и пианино, за исключением двух больших в конце, где стояли малые рояли. Они напоминали Кроули маленькие одиночные камеры. Похоже, он попал в часы пик – каждая была занята. Он раздраженно зарычал. Ну, кое-что не менялось: студентов всегда больше, чем аудиторий. Он повернул обратно, лениво размышляя, где здесь выход на крышу, и решил, что мог бы играть там… ну, чтобы уж точно заявить о себе, – когда полуоткрытая дверь слева привлекла его внимание. Заинтересовавшись, он толкнул дверь и вошел в огромную пустую аудиторию. Там было темно, если не считать естественного света из ряда высоких окон, выходящих на площадку второго этажа с видом на внутренний двор, парковку и здания дальше. Свет был мягким, так что Кроули снял солнечные очки, сложил их и продел в петлю для ремня. Там была дверь, ведущая на бетонную площадку. Он толкнул ее ради интереса, но она оказалась заперта. Каблуки его ботинок гулко отозвались, когда он шагнул обратно в центр комнаты, и уголки губ дрогнули – отличная акустика. У стен стояли несколько больших деревянных столов, пюпитры, стопки стульев, старый кафедральный столик, потолочный проектор, параллельные брусья (скорее всего для танцевального отделения) и древняя доска с мелом, на которой были нацарапаны несколько матерных слов. Вокруг лежал прочий хлам, который, по мнению Кроули, явно редко использовался. Логично было предположить, что и аудитория используется редко. И зря пропадает столько отличного резонансного пространства, честное слово. Определившись, он прошел к одному из деревянных столов и положил Лилит. Ее футляр мерцал в полумраке, насыщенный винно-красный оттенок местами казался почти черным. Он провел длинными пальцами по гладкой поверхности, прежде чем открыть защелки и откинуть крышку. – Привет, любовь моя… – прошептал он, и на лице расплылась нежная улыбка, отражаясь в завораживающем цвете лака его скрипки, глядевшей на него из своего гнезда на черном бархате. Свет из окон задел струны, и Кроули мог поклясться, что скрипка как будто бы подмигнула. – Флиртуешь, – хмыкнул он, отцепляя липучку на шейке и поднимая ее. Она была полькой – одной из работ Войцеха Топы – и обладала дерзким, выразительным голосом: сочным, теплым, глубоким (и не надо на него так смотреть – у них абсолютно ничего общего). А Кроули – мягкий, сентиментальный романтик-скрипач (ладно, может, чуть-чуть общего все-таки было) – с удовольствием вытягивал этот голос наружу. Дайте ему душевных гигантов – Брамса, Мендельсона, Сибелиуса – когда угодно. Он мог швыряться техничными, пальцеломательными Паганини и Сарасате (эти ребята определенно творили чудеса с его техникой), но дайте ему глубокие певучие мелодии, захватывающие глиссандо и густые аккорды – и он был в раю… или где-то очень близко к нему. Насвистывая ноктюрн Бородина, он приладил подбородник к сияющей кленовой спинке Лилит и вынул смычок. Тот был не деревянным, а из качественного синтетического карбона; чуть тяжелее, но Кроули нравилось, как он помогал извлекать из Лилит роскошные, показательные мелодии. Смычок был еще и черного цвета – что никого не удивляло (и да, у Кроули был свой эстетический вайб). Он не утруждался ни пюпитром, ни нотами. Они ему сейчас особо не нужны были. Он еще не получил никаких заданий от профессора Даулинга, да и не знал, что им предстоит играть в квартете в этом семестре. Хотя у него уже были фрагменты из «Из Нового Света» Дворжака, «Танца шабаша ведьм» Берлиоза и увертюры к «Волшебной флейте» Моцарта – одну из трех он уже исполнял на бакалавриате, а остальные слышал достаточно, чтобы помнить звучание первых и большинства вторых партий. Кроули всегда обладал странной способностью – воспроизводить практически любую скрипичную музыку, будь то симфония, камерный состав или соло, просто послушав ее один раз, почти без изучения партитуры. У него всегда был абсолютный слух, что само по себе в музыкальной среде не редкость. Но способность запоминать музыку, едва услышав ее, и воспроизводить – была неслыханной. Конечно, техническая и стилистическая отработка все равно требовалась, особенно на сложных пьесах – пальцы были не так быстры, как уши, чтобы сразу ловить самые хитрые пассажи. Заинтересовавшись, его учителя и родители обращались к специалистам, пытаясь понять, как он это делает, отправляли его на обследование за обследованием, пока Кроули, устав от того, что с ним обращались как с лабораторной крысой, не заперся в комнате на последнем году школы и не упросил родителей прекратить это. Фраза аудиографическая память звучала не раз, прежде чем все остановилось, и Кроули сказали, что он, возможно, первый человек, у которого эти признаки зафиксировали официально. С тех пор он держал это в тайне и продолжал разыгрывать спектакль с нотами, когда был на виду у преподавателей или студентов. Его профессор в «Элизиуме» наконец все вычислил, заметив, с какой скоростью Кроули прожигал репертуар. Потом слух пошел дальше, и Кроули приходилось отбиваться от вопросов и предложений изучать его феномен снова. Здесь, в Университете «Истерн-Гейт», он хотя бы мог попытаться начать с чистого листа. Никто ничего не знал о нем. И он собирался это сохранить. Закрыв глаза, Кроули поднял Лилит на плечо и положил смычок на струны – «Партита Баха ре минор» уже вспыхнула у него в воображении. Идеальный торжественный выбор для камерной акустики его новообретенного убежища.