Сыграй мне музыку своего сердца

Азирафель стоял в очереди в кинотеатр «AMC Flatiron Crossing» в 2001 году на премьеру «Братства кольца», тщательно закутанный с ног до головы, спасаясь от холодного декабрьского ветра. По сей день он не мог припомнить на большом экране ничего столь же захватывающего. А тот особенный «киношный» попкорн – свежий, обжигающе горячий, пропитанный маслом, так и остался для него едва ли не самым вкусным попкорном в жизни. Не раз и не два он соглашался не спать до глубокой ночи вместе с Трейси, дожидаясь начала продаж билетов на выступления Рене Флеминг, Брэда Мелдау или 2Cellos. VIP-места – единственный способ по-настоящему насладиться концертом в наши дни, и он не желал слышать никаких возражений на этот счет. Он маялся в очередях у книжных магазинов в Портленде (чаще всего под дождем) ради презентаций новых книг и автограф-сессий. В том, чтобы быть «ранней пташкой», определенно были свои плюсы: часто это позволяло заполучить специальные издания, которые доставались только первым двадцати пришедшим. Не говоря уже о приятном бонусе – возможности одним из первых заглянуть после этого в «Пончики Вуду». «Всё хорошее приходит к тому, кто умеет ждать» — любимая родительская мантра. И их вечное: «Терпение — добродетель…» и прочие наставления в том же духе. Азирафель давно уже не верил, что терпение — это какой-то дар свыше. Скорее уж привычка, выработанная бесконечными часами, проведёнными в окопах государственной школы, где только и оставалось, что ждать. И всё же в этой выученной стойкости что-то было. Неважно, внушили ли её в детстве или он сам до неё дошёл — терпением он пользовался как скрытым и порой удивительно эффективным оружием разума. Короче говоря, из-за работы он не мог позволить себе роскошь томительного ожидания. Приходилось запастись терпением. Азирафель изо всех сил сосредотачивался на Моцарте, Шуберте и Шопене, вместо того чтобы грезить о копне рыжих волос, улыбке Казановы и о тех поразительно умелых губах. И вот, когда день, ползший со скоростью раненой улитки, наконец подошел к концу, Азирафель отпустил последнего студента и приготовился отложить профессорские обязанности ради вожделенных выходных с Кроули. Но именно в этот момент телефон завибрировал, выдавая напоминание в календаре, и на ум пришла совсем другая фраза:«Берегись гнева терпеливого человека». Потому что напоминание касалось ежеквартального собрания, о котором он совершенно забыл. С Габриэлем. Сегодня. Ровно через десять минут. Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, Азирафель поправил сумку на плече, соскребая остатки терпения со дна души и призывая на помощь все свое мужество и решимость – стандартный набор для выживания при встрече с Габриэлем Арчибальдом. Собравшись, он выключил свет в кабинете, запер дверь и направился по коридору к лестнице – навстречу последнему испытанию этого дня. Если повезет, разговор не затянется, и он успеет на трехчасовой автобус домой, чтобы сменить сумку с нотами на дорожную сумку с вещами. А потом – свобода. Настоящая, долгожданная. Свобода отправиться туда, куда Кроули решит его умчать. Спускаясь в вестибюль первого этажа, Азирафель улыбнулся: мысль об обещанных выходных вдвоем согревала и делала шаги легче. «Интересно, что за сюрприз ты готовишь, дорогой мой?» – подумал он, в который раз возвращаясь к планам Кроули. Впрочем, это не имело значения. Азирафель знал наверняка: любое место станет Эдемом, если рядом будет Кроули. С мыслью о грядущем рае он толкнул двери главного офиса, ненадолго задержавшись у стола секретаря. – Добрый день, Азирафель. Габриэль ждет тебя, – холодно произнесла Михаил, одарив его дежурной улыбкой. В самом конце атриума возвышалась большая дверь из красного дерева. Полированная золотая табличка с надписью «Габриэль Арчибальд: Заведующий кафедрой музыки» безвкусно сверкала в резком верхнем свете и – как всегда – заставляла Азирафеля чувствовать себя не в своей тарелке. Глубоко вздохнув, он поднял руку и трижды постучал в дверь. – Войдите! Мгновение Азирафель подавлял то чувство, которое обычно сопровождало его визиты сюда – чувство, которое люди сравнивают с входом в клетку к льву. Затем он нацепил улыбку, толкнул дверь и шагнул в безупречно прибранную, стерильную атмосферу кабинета Габриэля. – Азирафель! – прогремел Габриэль, словно объявлял участника ток-шоу, и засверкал своими многочисленными зубами. – Добрый день, Габриэль. – Присаживайся, пожалуйста. Габриэль указал на пластиковый стул – из тех, что обычно стоят в залах ожидания, – и Азирафель осторожно примостился на самом краю. Его взгляд беспокойно скользил по кабинету: от идеально ровно развешанных афиш джазовых фестивалей к золотому органайзеру с тремя аккуратно выстроенными ручками и, наконец, к самому хозяину – подтянутому, строгому мужчине в темно-синем костюме с оранжевым галстуком. Неожиданно Габриэль сунул ему прямо под нос стеклянную банку. – Энергетические батончики домашнего приготовления. Михаил делает их сама. Всегда выручают меня во время послеобеденного спада, честное слово. Габриэль усмехнулся и слегка потряс банкой. Содержимое при этом угрожающе перекатилось, больше напоминая комковатые брикеты из сала – такие обычно вывешивают для птиц или белок, – чем еду для людей. – Благодарю, не стоит. Я плотно пообедал. – Что-то в тебе изменилось, Азирафель. Азирафель напрягся, в животе неприятно екнуло. Мысли тут же пустились вскачь: неужели он ведет себя слишком очевидно? Последние несколько недель – самые счастливые за долгое время – должно быть, отражались на его лице, как вскрытые карты в игре, и босс это заметил. Может, он слишком широко улыбался? Слишком часто смеялся? Пожалуй, стоит начать носить темные очки, как Кроули. Нет. Нет… это абсурд. Иррационально. Он мог по пальцам одной руки пересчитать моменты, когда виделся с Габриэлем с начала года, и еще реже они оказывались в одной комнате с Кроули. У этого человека просто не могло быть достаточно данных, чтобы сложить два и два. Спокойно. «Изменилось» может значить что угодно. Он недавно подстригся, например. Эта рубашка новее, и, э-э, он не надевал именно эту бабочку почти год. Сменил одеколон. Вооружившись той непринужденной невинностью, которой он научился еще подростком – убеждая мать, что запер дверь, чтобы учиться, хотя на самом деле впускал Трейси через окно, чтобы вместе с ней лопать заварное печенье или выкурить по сигарете, – Азирафель мысленно собрал все мысли о Кроули и запер их на замок. Придав лицу выражение вежливой отстраненности, он ответил: – Не совсем понимаю, о чем ты. Габриэль изучающе посмотрел на него. Азирафель видел в детективных сериалах, как инспектор так же пристально разглядывает обвиняемого перед началом допроса. – У тебя новое пальто? По крайней мере, первоначальный страх перед проницательностью Габриэля оказался благословенным преувеличением. – Э-э, нет… оно у меня уже много лет… дедовское, – автоматически уклонился Азирафель и почти сразу пожалел, что просто не сказал «да», чтобы закончить инквизицию. – Ты похудел? – Габриэль зубасто ухмыльнулся, «выстрелив» в него пальцами-пистолетами через стол. Азирафель поплотнее запахнул тяжелое шерстяное пальто. Все хорошее приходит к тому, кто умеет ждать, все хорошее приходит к тому, кто умеет ждать, все хорошее приходит к тому, кто… просто размышляет о том, каково будет лицу Габриэля при встрече с крепко сжатым кулаком... – Хех. Да, э-э… удачная шутка, – ответил Азирафель, понимая, что это был подкол, и надеясь, что подобающая неловкая реакция поставит точку. Он ошибался. – Я знаю! Новая… подружка? – не унимался Габриэль. Офицер, клянусь, его лицо само упало на мой кулак. – Эм… – Азирафель замялся. Он чувствовал, как лицо заливает жар, раздражение брало верх, и он уставился на свои колени с недовольной гримасой. – Ха-ха-ха! Посмотрите на этот румянец, ну ты и прохвост! Да я подкалываю тебя… не отвечай, я даже знать не хочу! – Габриэль загоготал, откидываясь в кресле и закладывая руки за голову. Азирафель искренне поразился, как это кабинет вокруг них не вспыхнул от того рвения, с которым этот человек раздувал собственное эго. Это было завораживающе в своем идиотизме. – Ну, в любом случае, выглядишь ты… счастливым. И бог свидетель, имеешь на это право! Осенний концерт был что надо. Вы устроили настоящее шоу. Ухватившись за смену темы, Азирафель выпрямился, выуживая улыбку из того угла, куда она забилась в страхе. – Спасибо. Студенты проделали колоссальную работу, это полностью их заслуга… – Блестяще. Просто блестяще. И этот Энтони Кроули… выдающийся исполнитель. Азирафель снова потерял равновесие, судорожно пытаясь нащупать опору в разговоре. Это было похоже на тот случай, когда он согласился отправиться смотреть на китов с Трейси, Анафемой и Ньютом. День выдался на редкость штормовым, море – неспокойным, а волны и ветер заставляли их суденышко так крениться, что Азирафель, обычно не страдающий морской болезнью, почувствовал сильнейшее головокружение. – Э-э, да. Он доказал, что очень талантлив. Было приятно работать с ним над такой необычной интерпретацией классики, – осторожно произнес Азирафель, готовясь к новому выпаду, но понимая, что нужно ступать аккуратно. Чем меньше он скажет о Кроули этому человеку, тем лучше. – Угу, угу… Скажи-ка мне, как он себя ведет? В смысле, на занятиях? Посещаемость удовлетворительная? Габриэль подчеркнуто подался вперед, сцепив пальцы и положив их на стол с деловым видом человека, который наконец перешел к той части разговора, ради которой все и затевалось. Существует особая сноровка, необходимая для того, чтобы среди ночи стащить еду из кухни, минуя ту самую «хитрую» ступеньку и скрипучую половицу. Это умение очень помогает в подобных беседах. Только на этот раз Азирафель пытался обойти ловушки и ямы в виде Кроули. – Ну, он парень бойкий, но по большей части держится тихо. Посещаемость была образцовой. Могу я поинтересоваться причиной твоих вопросов? – спросил Азирафель, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и ровно. – Послушай, никто не любит сплетников, но мы с тобой договорились быть честными друг с другом в начале года. А я отношусь к своим обещаниям очень серьезно. Ты и твои коллеги-профессора оберегаете благополучие студентов, а я, в свою очередь, оберегаю вас и репутацию всего факультета. Но, как я всегда говорю, круг товарищества начинается с честности. С готовности делиться правдой… даже той, которую мы не всегда хотим слышать. Габриэль сделал паузу, давая Азирафелю возможность ответить. Как иронично, ведь сейчас ему больше всего хотелось закрыть рот и испариться. Направление разговора нравилось ему все меньше с каждой секундой. Одно дело – питать опасения по поводу прошлого студента (в этом Азирафель видел некую осторожность, хотя сам был ярым противником того, чтобы судить о книге по обложке). Но он не кривил душой, когда говорил, что Кроули был образцовым студентом. Габриэль мог быть упрямым и циничным, но он редко проявлял подобную подозрительность без веских оснований. – Говори прямо, Габриэль, будь добр. Габриэль на мгновение переключил внимание на компьютер; стук его пальцев по клавиатуре показался Азирафелю оглушительным. – О, эта информация говорит сама за себя, солнышко. Глянь-ка, – ответил Габриэль со сталью в голосе, разворачивая монитор к Азирафелю. Достав очки для чтения из внутреннего кармана, он наклонился к экрану. Внутри все сжалось, сердце упало, когда он увидел ведомость Кроули из университета «Элизиум». Азирафель изо всех сил старался сохранить беспристрастное выражение лица, пока глаза скользили по странице: колонка оценок за семестр пестрела «тройками», «двойками» и отметками о незачетах. – У него незачеты по всем трем профильным предметам в последнем семестре перед уходом, и он чуть не вылетел по остальным из-за прогулов. Это то немногое, что мне удалось вытянуть из приемной комиссии и из того объяснительного письма, которое он приложил к заявлению. Оно у меня здесь, если хочешь посмотреть. – Нет… не… – выпалил Азирафель слишком резко, но вовремя спохватился. – Нет, в этом нет необходимости. Если не возражаешь, я бы предпочел заниматься своей работой – преподаванием музыки, а вопросы академической успеваемости оставить приемной комиссии. – Азирафель постарался придать голосу небрежности и придал лицу максимально невозмутимый вид. – Могу заверить, что Энтони проявил себя как человек исключительно преданный учебе. Габриэль развернул монитор обратно, задумчиво поджав губы. Азирафелю показалось, что на лице того промелькнуло раздражение, но оно исчезло так быстро, что могло быть и плодом воображения. – Надеюсь, ты прав. Надеюсь, этому есть совершенно невинное объяснение. Но мы должны защищать все стадо… пасти и других овец. Мне не нужно, чтобы сюда затесался койот и навел шороху. – Габриэль снова навис над столом, холодный и строгий, с жестким взглядом. – Кафедра исполнительских искусств в нашей школе имеет один из лучших средних баллов на всем Северо-Западе. Энтони Кроули, может, и обвел вокруг пальца приемную комиссию своими прошлыми заслугами и слезливым письмом, но он здесь на частичной стипендии, которая зависит от его успеваемости. Если я услышу, что он взялся за старое, я сделаю то, что должен. Вместо того чтобы съежиться и стать как можно незаметнее – как он обычно делал, когда разговор с Габриэлем переходил в стадию конфликта, – Азирафель выпрямился в кресле. Его самого удивила вспышка гнева, опалившая его изнутри. – Овца остается овцой, пока не доказано, что она койот, Габриэль. У каждой медали есть две стороны. История Энтони явно устроила приемную комиссию, а значит, она устраивает и меня. Я не считаю разумным или продуктивным выдвигать обвинения на данном этапе. Азирафелю показалось, что он вышел из собственного тела и наблюдает со стороны, как эти слова произносит кто-то другой… более храбрая, сильная и твердая версия его самого. Тот Азирафель, который противостоит Габриэлю и говорит ему, что нельзя распинать людей за прошлые ошибки. Особенно если это его… бойфренд? Партнер? Звучит неплохо, на самом деле. Такая версия себя Азирафелю определенно нравилась. Габриэль молча смотрел на него, прежде чем расслабиться в кресле и снова нацепить дружелюбную улыбку. – Послушай, мы в одной команде, Азирафель. Я хочу, чтобы каждый студент в этом здании добился успеха так же сильно, как и ты. Из уст торговца подержанными машинами это прозвучало бы убедительнее. – Имя Энтони Кроули… не совсем безызвестно, но он долгое время был в тени, и документы говорят мне, что на то была причина. Знаешь, что неразумно? Игнорировать такие вещи. Я лишь говорю, что нам нельзя терять бдительность. Давай просто… пока не будем закрывать этот вопрос и вернемся к нему, если придет время. Азирафель кивнул – возможно, слишком сухо, но его терпение в общении с невыносимыми людьми было на исходе. – Отлично. Решено. – Габриэль с силой хлопнул в ладоши. – Из других новостей: на факультете определенно… жизнь бьет ключом – и все к лучшему. Жду не дождусь увидеть, что ты запланировал для рождественского концерта. Мое любимое время года, знаешь ли. Ха! Помню, как-то раз… Азирафель слушал вполуха, пока Габриэль продолжал разглагольствовать. У него не было сил поддерживать беседу чем-то большим, чем вежливое «м-м» или «понимаю»; все его мысли были заняты Кроули и длинной чередой злых черных «троек» и «двоек» в его ведомости. «…объяснительное письмо, которое Кроули приложил к заявлению. Оно у меня здесь, если хочешь посмотреть…» Часть его хотела увидеть это письмо… какой-то жадный зверек внутри требовал ответов. Но Азирафель стоял на своем – он доверяет Кроули. Пожертвовать этим доверием ради дешевого любопытства означало бы стать не лучше того человека, что сидел напротив него. И все же это было мучительное сопоставление. С одной стороны — Кроули, которого Азирафель успел узнать: амбициозный, решительный, творческий, умный, одарённый музыкант. С другой — Кроули с экрана Габриэля: сломленный, отстранённый, вязнущий в собственных проблемах. Чужой. Совсем не тот, в кого Азирафель успел влюбиться и кем восхищался. Что же с тобой случилось, дорогой мой? – Азирафель? Звук собственного имени вернул его к реальности. Он перевел взгляд на Габриэля. – М-м? Прости… виноват… должно быть, немного устал. Тяжелая была неделя. – Могу себе представить. С этой подготовкой к конференции в прошлые выходные ты совсем себя не жалел! – ответил Габриэль, ничуть не смущенный отсутствием Азирафеля в разговоре. – Что ж, не буду тебя задерживать, но прежде чем ты уйдешь… кто мы? Азирафель поднялся со стула, стиснув зубы в фальшивой улыбке. Великий, заносчивый остолоп. Эта дурацкая кричалка бесила Азирафеля даже на спортивных матчах. – Мы – золотые орлы «Истерн-Гейт»… – начал Габриэль нараспев, выразительно жестикулируя, призывая Азирафеля подхватить. – Мы… парим над всеми, горды и величавы, – монотонно произнес Азирафель, нащупывая за спиной дверную ручку. Свобода. – Наш человек! Ха-ха-ха! Эй, хороших выходных, и… увидимся! Вежливо кивнув, Азирафель открыл дверь, тихо притворил ее за собой и поспешил покинуть здание так быстро, как только позволяли приличия. Час спустя Азирафель подошел к маленькому круглому столику в лавке «Ведьмин чулан», пропитанной запахом благовоний, где сидели Агнес, Анафема и Трейси, чтобы сообщить хозяйке дома, что его не будет большую часть выходных, – и вместо этого едва не умер от смущения, когда лучшая подруга повернулась к нему и спросила, не забыл ли он положить в чемодан смазку. – Трейси! – Азирафель почувствовал, как заливается румянцем от корней волос до самых кончиков пальцев ног. Вообще-то он действительно упаковал флакон… на всякий случай. – Ну-ну, не надо тут изображать из себя краснеющую девицу, Аз. Если хочешь соблазнить этого красавчика-дьявола, нужно быть как следует экипированным. Вот… Азирафель был уверен, что его лицо могло бы соперничать по цвету с помидором, когда Трейси отодвинула стул и подошла к нему, протягивая небольшой антикварный флакончик из синего стекла с пробкой, наполненный мутновато-белой жидкостью. Азирафель взял его, озадаченно поворачивая в пальцах. – Сама сделала. Некоторые старые клиенты до сих пор время от времени донимают меня просьбами, – с гордостью сказала Трейси. – Все натуральное и съедобное. Только не дай ему остыть… кокосовое масло этого не любит. Азирафель несколько раз открыл и закрыл рот, не находя слов. Какую эмоцию полагается испытывать, когда подруга, которая тебе почти как сестра, дарит самодельные товары для интима? – Простого «спасибо» будет достаточно, лапуля, а теперь брысь. – Трейси подмигнула ему и широко улыбнулась. – Вперед, тигр, покажи ему, – Анафема просияла, глядя на него из-за плеча Трейси. – Спасибо… э-э… наверное, – ответил Азирафель, застенчиво улыбаясь подругам, прежде чем припрятать флакон и выйти из лавки. Раскрыв зонт, чтобы укрыться от дождя, Азирафель глубоко вдохнул. Сладкий и дымный аромат ладана, лаванды и сандала сменился землистым, влажным запахом мокрого асфальта и едким, соленым ароматом океана. Он обогнул здание и направился к переулку, где они с Кроули припарковались… неужели это было всего лишь вчера вечером? Учитывая томительное ощущение, с которым тянулся сегодняшний день, казалось, что прошла вечность. Азирафель улыбнулся про себя, восстанавливая в памяти их вечер. Он помнил ощущение длинных пальцев Кроули в своей руке – их подушечки были грубыми и мозолистыми, – и как он подносил их к губам. Вспомнил сильную линию челюсти, когда коснулся его щеки. Множество эмоций, промелькнувших на его лице, – Кроули менялся, словно хамелеон. Ту искру между ними, которая, казалось, зажглась в момент, когда они вышли из машины – общая вспышка нервного напряжения, чистая страсть и желание. Теперь он краснел по совсем другим причинам. Азирафель был более чем готов сбежать на выходные, которые принадлежали бы только им. Где они могли бы расслабиться и просто побыть вдвоем… вдали от любопытных глаз, вдали от подслушивающих ушей, вдали от Габриэля. Вся эта неприятная история со встречей снова всплыла в памяти. Азирафель провел большую часть поездки в автобусе и времени в квартире, пока собирал сумку, в тревожных раздумьях. Поначалу он решил ничего не говорить Кроули. Сказав Габриэлю, что прошлое Кроули и условия его зачисления – дело приемной комиссии, Азирафель не кривил душой. Кроули он доверял. Габриэлю – нет. Несмотря на то, что Габриэль разыгрывал роль радушного и понимающего добряка, Азирафель знал, что тот вспыльчив и злопамятен, а еще обладает огромными связями. То, что он до сих пор был зациклен на обстоятельствах ухода Кроули из «Элизиума», не сулило ничего хорошего. Как минимум, Кроули имел право знать, с чем имеет дело, и Азирафель понимал: сейчас, как никогда прежде, им следовало быть осторожными. Тот факт, что Кроули приложил столько усилий, чтобы все исправить и закончить обучение в «Институте Истерн-Гейт», вызывал восхищение. Каждый заслуживает второго шанса, и, отбросив личные чувства, Азирафель защищал бы Кроули всеми силами. А что касается личного отношения… Габриэль Арчибальд может просто катиться к чертям. Bentley уже стояла на месте, когда Азирафель завернул за угол. Его сердце забилось быстрее, когда голова Кроули в капюшоне показалась с другой стороны машины. Все по-настоящему. Это не сон. Прошлая ночь была реальной, и Кроули действительно здесь – готов умчать их в какое-нибудь чудесное место. Азирафель засиял, как последний дурак, когда Кроули, выглядевший умопомрачительно даже в джоггерах и худи, обогнул машину и нырнул под его зонт. Азирафель снова это почувствовал: электрический заряд жара и желания, натянутый провод, когда Кроули прижался к нему. Он чувствовал запах дыма и специй, и нотки цитруса от его волос, которые влажными волнами выбивались из-под капюшона. Он едва сдержался, чтобы не притянуть его к себе и не зацеловать до беспамятства прямо здесь, посреди тротуара под дождем, как в тех слащавых мелодрамах, которые Анафема частенько заставляла его смотреть. – Добрый вечер, ваша честь. Приветствую на «Кроули-Экспресс». Отвезу вас, куда пожелаете. Позвольте, сэр… – Кроули подмигнул и выдал ухмылку, которую Азирафель мог назвать только нахальной – словно этот провокатор точно знал о его безнадежно романтичных душевных терзаниях. Кроули подхватил его сумку и забросил в багажник. Азирафель пошел следом, и с большим одобрением смотрел, как гладкая ткань джоггеров подчеркивала подтянутую задницу Кроули. Убрав багаж, Кроули переместился к пассажирскому сиденью, с трудом открыл капризную старую дверь и протянул руку. – Прошу на борт, ангел. Азирафель отряхнул зонт, закрыл его и положил на пол у своих ног. Он проглотил тяжелый ком в горле – предчувствие неизбежного разговора, который им предстоял. Все хорошо… все будет хорошо. Он только успел снять шляпу и запустить пальцы в кудри, пытаясь их немного усмирить, как дверь с водительской стороны открылась. Все вокруг поплыло, когда Кроули скользнул внутрь, вцепился пальцами в лацканы Азирафеля и притянул его через сиденье, чтобы основательно поцеловать. – Я тоже скучал. – Азирафель улыбнулся в горячие губы Кроули. – Чуть верхушку своему бонсай на занятии не снес. Блядь, у меня за весь день ни одной лишней мысли в башке не осталось – только о тебе и думал, ангел. Они отстранились, рассаживаясь по местам и украдкой поглядывая в окна. Миссия должна оставаться в тайне. Кроули включил передачу, развернулся и выехал с узкой улочки. Они выбрались на одну из главных дорог, соединяющую их с Шоссе Тихоокеанского побережья, и Кроули нашел руку Азирафеля на сиденье, нежно сжав ее. – Итак, сейчас мы разгонимся быстрее девяноста километров в час, так что позвольте обратить ваше внимание на гигиенический пакет и таблетки от укачивания в… ай! – Кроули игриво пискнул, когда Азирафель ткнул его локтем поддых. – Прохвост. Ты ведь так и не скажешь, куда мы едем? – Не-а. Скажу только, что у нас забронирован столик на половину седьмого. А до тех пор просто сиди, расслабься и наслаждайся полетом, ангел. Бесплатные закуски и прохладительные напитки находятся в термосумке за твоим сиденьем. – Закуски, говоришь? – Азирафель ухмыльнулся, поднес руку Кроули к губам и запечатлел на костяшках пальцев и запястье несколько нежных поцелуев, слегка прикусывая кожу. Потому что подначивать Кроули быстро становилось для него делом принципа. Как и ожидалось, Кроули восхитительно заерзал, его щеки окрасились в приятный розовый цвет, а членораздельная речь сменилась набором невнятных звуков. О да, поездка обещает быть веселой. – Ссссссслушай, ты кто такой и что сделал с тем суетливым занудой, который вчера ныл, что надо следить за дорогой? Азирафель задрал рукав худи Кроули чуть выше, коснувшись кончиком языка чувствительной кожи на внутренней стороне предплечья. – Он сейчас в отпуске, оставьте сообщение после сигнала. – Нгк, плохой ангел. Место. Никаких «перекусов» Кроули в дороге. Точно в кювет улетим. Азирафель хихикнул, еще раз поцеловал его ладонь, отпустил руку и развернулся, чтобы заглянуть за сиденье. Он не был голоден, но что-то, что помогло бы отвлечься от кома в горле перед важным разговором, пришлось бы кстати. В термосумке нашелся целый набор закусок: виноград, сушеные яблоки, миниатюрные головки сыра, копченый миндаль, кусочки салями, крендельки и… – О, арахисовые M&M’s… очко в пользу американцев за это, – с одобрением заметил Азирафель, усаживаясь поудобнее и вскрывая пачку. – Они знают толк в арахисе, кофейные вообще греховно вкусные. Ну, за нас. – Кроули наклонился, когда Азирафель предложил ему конфетку, и слизнул ее с его пальцев, пожалуй, с чуть большим усердием, чем того требовали приличия. – Думаю, нам пора ввести правило «друг другом не перекусывать», пока машина полностью не остановится, – хмыкнул Азирафель, когда Кроули бросил на него лукавый взгляд поверх очков. – Так что, твой несчастный бонсай пережил погром, навеянный грезами? – Строптивый мелкий ублюдок… он получил бы по заслугам за то, что посмел засохнуть у меня на глазах. И знаешь что? Я думаю, эти сраные орхидеи просто издеваются надо мной – растят листья вместо цветоносов, будто это какая-то грандиозная шутка. А про бамбук я вообще молчу… клянусь задницей Сатаны, если эти обрубки не пустят корни к следующей неделе, отправятся в компост… Азирафель улыбался, пока Кроули продолжал ворчать, время от времени прерываясь, чтобы принять очередное драже. Азирафелю никогда не везло с растениями (после того как он умудрился сгубить алоэ вера, Трейси, благослови ее бог, мягко сказала ему, что это произошло потому, что он слишком сильно о нем заботился. Азирафель просто смирился с тем, что проклят неизлечимым «коричневым пальцем», но ему не требовались познания в ботанике, чтобы оценить страсть и пыл Кроули. Было что-то мучительно нежное и интимное в том, чтобы узнавать эту его сторону… еще одну грань этого необыкновенного мужчины, в которого он был по уши, бесповоротно и окончательно влюблен. – А у тебя как? Сплошное солнце, радуга и небесные гармонии? Или мне нужно и парочку студентов в компост отправить? Словно камнепад, детали встречи с Габриэлем снова обрушились на Азирафеля, и он понял, что больше не может это игнорировать. Он уставился в окно на стальное серое небо, на мелькающие вечнозеленые и осенние деревья, пытаясь подобрать слова. – Что такое, ангел? Вид такой, будто у тебя собаку убили. – Кроули обеспокоенно нахмурился, переводя взгляд с дороги на Азирафеля. Тот прерывисто вздохнул, сжимая в кулаке пустую упаковку от конфет. – У меня была довольно… неприятная – это мягко сказано – встреча с Габриэлем. Кроули презрительно фыркнул. – Этот козел просто чокнутый. Пусть залезет себе в свою напудренную задницу и гниет там, мне глубоко на… ой, прости, – он осекся, покраснев, вспомнив, что Габриэль все-таки босс. – Все в порядке. Я с тобой вполне согласен. Но разговор был… крайне тревожным . – Хочешь поговорить об этом? Или нет… как хочешь. Если он будет до тебя доебываться, мы его точно утилизируем в компост. Азирафель печально улыбнулся, чувствуя себя так, будто он вот-вот испортит эти чудесные выходные, которые только начались. – Мне нужно поговорить об этом… к сожалению. Пожалуй, лучше сделать это сейчас… и покончить с этим. Спрятав обертку в карман, чтобы не начать рвать ее нервными пальцами, Азирафель сложил руки на коленях. Он чувствовал на себе взгляды Кроули; волны беспокойства, исходящие от него, заполняли все пространство машины. Покончить с этим. – Стало ясно, что Габриэль проявил к тебе весьма… враждебный интерес, боюсь. Он упомянул концерт, поначалу даже вроде как хвалил тебя и выступление. А потом спросил, как ты ведешь себя на уроках и нет ли у тебя прогулов. Я был ошарашен, разговор развивался слишком быстро. Я, конечно, сказал «нет» и что ты превосходишь все ожидания в моих классах. Мы немного поспорили, и я спросил, к чему он клонит. И тогда он показал мне копию твоей ведомости. У него есть и то письмо, которое ты писал в приемную комиссию, так что все, что там сказано, ему тоже известно. Азирафель почти жалел, что ему больше нечего добавить… любое другое слово было бы лучше тишины, которая воцарилась после. Кроули больше не смотрел на него. Его взгляд был устремлен вперед. Костяшки пальцев, сжимавших руль, побелели. Азирафель поморщился, стараясь не задохнуться под тяжестью камней в груди. Извинение уже вертелось на языке – перед собой за то, что не смог этого избежать, перед Кроули за своего начальника-кретина, за всю эту проклятую ситуацию – но Кроули заговорил первым, тихо и настороженно. – Что значит «все, что там сказано»? Азирафель облизнул губы, пытаясь унять сухость во рту. – П-прости? – Что ты имеешь в виду под «все, что в письме»? Или он и им помахал у тебя перед носом? Слова больно кольнули Азирафеля; в них чувствовалась не просто обида, а глубокая горечь. Он задел шрам от старой раны, ту рваную боль, которая просачивалась сквозь голос Кроули. Сердце Азирафеля пошло ко дну, как брошенный в море якорь. – Нет. Он предложил мне его показать. Я отказался. Это не мое дело… совсем не мое. Я чувствую себя паршиво. Поверь мне, это совсем не те новости, которыми я хотел делиться с тобой в начале нашего отдыха. – Блядь. Живот Азирафеля скрутило от неприятного чувства, так же как его пальцы нервно переплелись на коленях. Он снова посмотрел на Кроули, жалея, что капюшон и очки скрывают его лицо. – Может, мне не стоило говорить? Разве не лучше – быть готовым… знать, что нельзя давать ему никакого повода… – А я давал? – огрызнулся Кроули, и в его голосе вспыхнул гнев. – Я не просил этого мудака рыться в моих документах. – Конечно не давал, я не это имел в виду… – Азирафель замолчал, пытаясь подобрать слова… выдохнул. – Я лишь хочу сказать, что Габриэль может быть очень мерзким, если что-то вобьет себе в голову, не говоря уже о его склонности к манипуляциям. Его нельзя недооценивать, Кроули. Нам обоим нужно быть начеку. Он может найти любой предлог, даже самый пустяковый. Напряжение в машине немного спало, дышать стало легче. Кроули, казалось, сдулся, его плечи опустились. Азирафелю хотелось дотянуться до него, унять ту боль, которую он вскрыл, зацеловать эти старые шрамы. Что же с тобой случилось, любовь моя? Позволь мне помочь… впусти меня… позволь разделить эту ношу с тобой. – Я ужасно себя чувствую. Я чуть не сорвался на него, так был зол. В итоге я отчитал его довольно сурово. Это было правильно… я думаю. Мне так жаль. Хотел бы я сделать больше… может, стоило… – Азирафель, все нормально. Прости, что рявкнул на тебя. Просто… не ожидал. Я рад, что ты сказал. И… спасибо, что защищал мою честь. – Кроули наконец повернулся и выдал слабую, хрупкую улыбку. – Доктор Красный Диплом не имел права так припирать тебя к стенке. Мне жаль, что тебе пришлось через это пройти. Кроули замолчал. Руки Азирафеля дрожали – ему до боли был необходим физический контакт… чтобы утешить… успокоить. Он хотел поцелуями стереть боль с губ Кроули и сказать, как сильно он его ценит, поддерживает и… любит. – Правда в том, что репутация у меня не самая чистая. Моя история с «Элизиумом» не блещет верностью, преданностью и добрыми делами, – осторожно произнес Кроули, ерзая на сиденье. В нем проснулась та самая нервная энергия, которую Азирафель видел у него за кулисами перед выходом на сцену. Не выдержав, Азирафель поддался импульсу и коснулся его руки, лежащей на рычаге передач. Кроули бросил на него быстрый взгляд. Очки сползли на кончик носа, в глазах мелькнула нерешительность. Азирафель поцеловал его ладонь. – Хочешь поговорить об этом? Или нет… как тебе нужно, – Азирафель вернул Кроули его же слова, подбадривающе улыбаясь. Позволь мне разделить это с тобой… Взгляд Кроули стал более решительным, когда он снова посмотрел на дорогу. Азирафель почувствовал, как тот переплел их пальцы, крепко сжимая руку. Наступила тишина, как затишье перед бурей, и Кроули заговорил. – Я был тем еще говнюком в свое время. В тот год на меня много всего свалилось. Не сразу… сначала все было круто. Моя карьера шла в гору. Меня затянула вся эта лакшери-жизнь: пафосные концерты, именитые артисты, громкие премьеры и благотворительные вечера, где я пил шампанское с Уинтоном Марсалисом и Йо-Йо Ма. Эго раздулось до небес. Со временем профессора и коллеги разузнали про мои… ну, ты понимаешь… про то, что я умею… про мою память. На этом зациклились… началось давление, но я думал, что справлюсь. Я был непобедим. К тому же, я тогда был не один… мы были… ну, я думал, что мы любим друг друга. Думал, это навсегда, но все пошло по пизде. Дэмиен скрывал свою ориентацию ото всех. Прятался в шкафу, так чтобы и дверца не скрипнула. И у него была женщина – прима-балерина в труппе «Элизиума». В итоге он выбрал ее – обручился с ней прямо под конец всей этой истории – и… все посыпалось. Я ни с чем не справился: ни с разрывом, ни с давлением на работе, ни с ожиданиями людей, которых больше интересовали мои фокусы, чем то, какой я музыкант. Покатился по наклонной… связался не с теми людьми. Чтобы хоть как-то вывозить, подсел на кокаин. Напивался, торчал или и то, и другое сразу. Называй это высокомерием, бунтом или трусостью… но я просто хотел все это заглушить. Мог не спать сутками, а потом вырубался на несколько дней. Приходил на пары в жопу пьяным и нес такую херню, о которой на следующий день ничего не помнил. Не всегда плохую, но и хорошего мало. Мог, например, устроить скандал флейтисту прямо на репетиции. Этот хрен постоянно фальшивил так, что уши закладывало. То, что я вот так ничего не помнил… это до сих пор меня до усрачки пугает… если оглядываться. В общем, ты видел, как это сказалось на оценках. И на отношениях тоже – и личных, и рабочих. Азирафель накрыл своей второй ладонью руку Кроули с той же нежностью, с какой сейчас хотел бы обнять его самого. – Между зависимостью и рушащейся личной жизнью я дошел до ручки. И ушел. Мой лучший друг, Адам – может, познакомлю вас когда-нибудь – я бы без него не справился. Он прошел со мной через все это, запихнул Энтони Кроули, «порочного виртуоза», в рехаб. Дал мне жилье после того, как родители… ну, скажем так, денежный поток иссяк, когда они узнали, что я не просто их сын-неудачник, который просрал успех… а их сын-пидор-неудачник, который просрал успех. Азирафель моргнул, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы, а сердце разлетается на тысячи осколков. Он невольно вспомнил их первую встречу на прослушивании два с половиной месяца назад, и внутри все скрутило от вины. От вины, смешанной с щемящим сочувствием. Потому что, хотя он всегда подозревал, что его родители догадывались – где-то в глубине души – о его предпочтениях, он никогда не говорил им об этом в лоб, и никто не делал этого за него. Он даже боялся представить, какой катастрофой это могло обернуться. – Я не горжусь этим. Иногда до сих пор думаю, как все могло быть иначе, если бы я мог вернуться назад, но… высеченный из глыбы кусок мрамора обратно не приклеишь. Идешь дальше. Начинаешь сначала. Кроули по-прежнему упрямо сверлил взглядом дорогу, словно надеялся не замечать этот надломленный, обугленный осколок своего прошлого, который теперь лежал между ними. Но его рука всё так же крепко сжимала руку Азирафеля. Позволь мне любить тебя, дорогой мой… позволь мне любить тебя так, как ты того заслуживаешь… – Я могу… ну… развернуться, если хочешь. Знаю, я много на тебя вывалил. Пойму, если ты… – Пожалуйста, припаркуйся, – выдохнул Азирафель, чувствуя внезапную тесноту в груди. Сердце не перестает быть сердцем, даже если оно разбито. Твоя песня может быть несовершенной, в ней может быть горе и боль, но я хочу слышать ее всю. Сыграй мне музыку своего сердца, любовь моя. – А, ну да, конечно. Кроули съехал на обочину пустеющего шоссе и заглушил мотор. Он вцепился в руль одной рукой, словно только это удерживало его на месте, другая судорожно сжимала рычаг. Лицо скрывала завеса волос. Он съежился, выглядя совсем маленьким и хрупким, и Азирафель не мог на это спокойно смотреть. Подавшись вперед, он осторожно заправил мягкую рыжую прядь за ухо Кроули и потянулся к его очкам. Получив едва заметный кивок, Азирафель снял их, сложил и положил на приборную панель, а затем придвинулся ближе и обнял человека, которого любил всем сердцем. Кроули издал какой-то тихий звук, когда Азирафель притянул его к себе, утыкаясь лицом в изгиб его шеи. Он почувствовал, как руки Кроули обхватили его за талию, нежно сжимая в ответ. Они сидели так долго, в тишине, нарушаемой лишь биением двух сердец, находивших общий ритм под звуки дыхания. Это было лучше любых слов. – Я горжусь тобой, – прошептал Азирафель в веснушчатое ухо. – Я горжусь тобой, Кроули. Может, это звучит глупо… ведь ты мог бы бесконечно блуждать по темным тропам, но не стал. Ты выкарабкался. Ты восстал из пепла – как бы избито это ни звучало – и сумел добиться большего для самого себя. И сделал это практически в одиночку. Этим… абсолютно точно стоит гордиться. Что-то невнятное, похожее на приглушенный всхлип, послышалось у плеча Азирафеля, и Кроули прижался крепче. Азирафель улыбнулся, целуя беспорядок кудрей. – И… рискуя показаться законченным эгоистом, я скажу: это привело тебя сюда. – Запал на меня, как только увидел фамилию в списке студентов, а? – пробормотал Кроули, утыкаясь носом под воротник Азирафеля и целуя кожу. – Я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть эти предположения. Поцелуи Кроули сменились смешком, и он отстранился. Его ладони обхватили лицо Азирафеля. Любые следы стыда или нерешительности исчезли, и теплые золотистые глаза, похожие на закатное солнце, смотрели на него с ответной любовью. – Спасибо, ангел. Азирафель сглотнул ком эмоций в горле – ту невысказанную музыку собственного сердца, которую он скоро сыграет… обязательно сыграет. – Спасибо тебе, дорогой мой… за то, что поделился этой частью себя, и за… за то, что… …поделился частичкой своей музыки… она могла бы стать нашей общей, если хочешь. Азирафель запнулся, нужные слова ускользали, но Кроули закончил фразу за него, прильнув к его губам… в конце концов, это было куда более приятное применение для рта. – А теперь, если ты не против, – прошептал Азирафель в горячее пространство между поцелуями. – Мне обещали исключительные выходные, и я больше не желаю слышать никаких глупостей о том, чтобы повернуть назад.