Сыграй мне музыку своего сердца

Если честно, время – это злобный, корыстный и бесчувственный мудак. Стоило только пожелать, чтобы оно поторапливалось, как оно тут же начинало тащиться со скоростью престарелого ишака. Предложишь продать душу за жалкие пять минут (будь проклят тот садист-дрочер, который изобрел кнопку повтора на будильнике), и оно вжимало педаль в пол, пока эти минуты не исчезали в мгновение ока. Время лениво тянулось – коварный ублюдок, что с него взять – и игнорировало умоляющие взгляды, которые Кроули бросал на часы в течение учебной недели. Он был уверен, что эти тикающие механические прихвостни времени замедлялись только ради того, чтобы поиздеваться над ним. На уроках по Теории IV, где никакое количество кофе не могло вытащить его из ступора, который профессор Шедвелл наводил с особым талантом. На сольфеджио – и не потому, что профессор Девайс плохо преподавала или материал был скучным, просто иметь абсолютный слух в классе, посвященном изучению аккордов и интервалов, было слишком… легко… какие бы нонаккорды, ундецимаккорды и терцдецимаккорды она в него ни швыряла. (Хотя стоило отдать ей должное: заставить его петь с листа в басовом ключе вместо привычного скрипичного, да еще и требовать одновременного транспонирования – это был чертовски умный ход). Свет за окном, неуклонно меняющийся от оттенков серого до чернильно-черного, был хотя бы косвенным доказательством того, что время все-таки шло, как бы медленно это ни казалось во время ночных зубрежек перед сессией. В такие моменты их с Би можно было найти за маленьким обеденным столом, заваленным учебниками и конспектами. Они опрашивали друг друга сквозь зевки, а Кроули то и дело проверял часы – стрелки мучительно ползли к полуночи. – Ты все перепутал. Шенберг разработал додекафонию, а Веберн – это пуантилизм. В твоей консервной банке вместо головы хоть что-то задерживается, кроме блондина в бабочке, который машет перед тобой палочкой? Кроули ухмыльнулся на словах «машет палочкой». Би запустили в него карандашом. И наоборот: чем больше времени он проводил с Азирафелем, тем быстрее оно летело. Моргнуть не успеешь, как говорится. Хэллоуин они провели вместе с Агнессой, Трейси, Девайс и Пульцифером в пропахшей благовониями и заставленной свечами задней комнате «Лавки старой ведьмы». Усевшись за стол, накрытый газовой цветочной скатертью, мадам Трейси повела их «за завесу» с помощью огромного хрустального шара. Кроули едва сдержал смешок, когда краем глаза заметил Азирафеля: тот, как только все закрыли глаза, с виноватым видом запихнул в рот шоколадку в форме тыквы с арахисовой пастой. Американская традиция Дня благодарения единогласно была признана кринжем, поэтому Азирафель пригласил его в следующую пятницу на традиционный «Не-благодарственный» ужин Анафемы – свежий местный лосось и жареные лепешки в маленьком ресторанчике на другом берегу залива, принадлежащем племени силец. Кроули съел, пожалуй, лучшую рыбу в своей жизни и смеялся так искренне и много, как никогда раньше, пока их тесная компания травила байки, перемывала кости коллегам и обсуждала планы на каникулы. Странное, пузырящееся чувство удовольствия, которого он не испытывал уже очень давно, охватило его от того, как легко он вписался в круг друзей Азирафеля. Без условий, без ожиданий. Его принимали таким, какой он есть, словно он был своим… словно они были… – мозг споткнулся о давно забытое слово – семьей. Прошло много времени с тех пор, как он примерял это слово на себя. Он ждал, когда его внутренние угрюмые гремлины тревоги зашевелятся и начнут выдавать какую-нибудь обесценивающую херню ради самосохранения (типа, «если не ждать ничего хорошего, то и не разочаруешься»), но гремлины дрыхли в своих пещерах. Или, может быть, их сдерживало то самое теплое чувство, расширяющееся в груди и грозящее выплеснуться наружу. Кроули был не верующим, но он сжал руку Азирафеля, которая нашла его ладонь под столом, и все равно прошептал про себя короткую просьбу. Обратился к кому угодно – к тому, кто прислушивается к подобным вещам: «Если уж нельзя остаться в этом моменте навсегда, дайте мне хотя бы побольше таких моментов». Моргнуть не успеешь. Время утекало сквозь пальцы, как песок на пляже, во время занятий с Азирафелем, пока Кроули боролся с вечным желанием не пялиться слишком открыто и не тонуть в фантазиях о физическом воплощении всей этой дикой, необузданной страсти (руки-и-и!), которой он сможет насладиться позже. Минуты исчезали, даже когда он пытался ухватиться за них по вечерам в пабе и на выходных, которые они проводили вместе, если у Кроули не было выступлений, репетиций или горы домашних заданий. Они готовили еду, громко подпевали Шостаковичу и пьянели от ягодного самогона Шедвелла. Время летело (и Кроули вместе с ним), когда Азирафель медленно разбирал его на части в те ночи, когда они сплетались на диване. Фильм «Моя прекрасная леди» превращался в белый шум, пока ищущие руки скользили под нелепым нежно-голубым халатом Кроули (голубой теперь, пожалуй, стал его любимым цветом: цвет безоблачного неба, океанских волн, глаз его ангела и этого гребаного халата, который теперь висел в шкафу Азирафеля рядом с другими вещами Кроули – словно он тут жил, пиздец вообще). Часы, минуты, секунды и миллисекунды на краткий миг становились неизмеримыми, когда верх брал синкопированный ритм их сердцебиений. Тиканье настенных часов отступало перед шепотом ласковых слов, наполнявшим уши Кроули. И, возможно, на мгновение время действительно замирало, когда сильное предплечье обхватывало его грудь, а вторая рука Азирафеля скользила вниз, доводя его до экстаза, пока это плотное тепло вжималось в него сзади. Дольше, еще хоть немного дольше… дайте мне больше такого времени. Обладай Кроули суперсилой, это наверняка была бы возможность останавливать время. Использовал бы он её исключительно во благо — скажем, по утрам, после ночи, проведённой вместе, когда кнопка повтора на будильнике уже нажималась раз в десятый. Мысль о том, чтобы пошевелиться, казалась совершенно невозможной: он лежал, прижавшись к мягкой груди Азирафеля, чувствуя сонные поцелуи в макушку. В такие мгновения хотелось одного — чтобы время послушно замерло и больше никогда не трогалось с места. Но… время никого не ждет (серьезно, кто вообще выдумал эту херню?). Так что, быстро или медленно, как бы Кроули ни ворчал, ни ныл, ни умолял и ни торговался, время решительно маршировало вперед. И вместе с ним ветреный и дождливый октябрь уступил место ветреному и дождливому ноябрю (похоже, это было девизом местной погоды), который сменился ветреным и дождливым (и еще более холодным – просто охереть!) декабрем. Который, в свою очередь, снова привел к тому, что Кроули валялся в нелепой позе под несколькими одеялами, пледами и Люцифер. Он высунул руку из своего теплого темного гнезда, чтобы схватить телефон и наконец полностью вырубить будильник ровно после трех повторов. Прищурился, глядя на экран. Вторник, 13 декабря. Половина пути. Дерьмо. Выключив телефон и уронив его себе на грудь, он снова закрыл глаза, переваривая информацию. Он почти дотянул до конца семестра и прошел половину учебного года. Своего последнего года. Подумать только, гребаные ветры времени донесли его до середины финишной прямой. Целым и невредимым. Может, время было не таким уж и плохим. Может быть. Иногда. Кроули усмехнулся, когда прямо у его уха раздалось отчетливое мурлыканье, а маленькая черная пушистая лапа стянула край одеяла, которым он накрылся с головой. Эх, какого черта. Он может позволить себе еще несколько минут. – Пароль? – пробормотал он, приоткрывая одеяло. Из темноты на него выжидательно уставился пушистый круглый комок с острыми ушами и зелеными глазами. – Мрряу. – Ладно, сойдет. – Кроули открыл «туннель» шире, и Люцифер заползла внутрь, заставив его вздрогнуть, когда ее усы коснулись голой кожи. – Никогда бы не подумал, что Принц… э-э, Принцесса Тьмы окажется такой любительницей пообжиматься, – хмыкнул он, когда она устроилась у него под боком, мелко вибрируя. Снова взяв телефон, Кроули открыл календарь и пролистал до мая. Он ткнул в единственную запись на субботу, 6 мая: «Вручение дипломов. Быть обязательно. Обмену и возврату не подлежит. Не проеби». Он вбил это в первый же учебный день. Словно это могло как-то закрепить его шансы выйти победителем в конце этого года. Должно быть, сработало. Половина пути позади. Лицом в грязь пока не ударил. Чуть меньше чем через пять месяцев – если не случится какого-нибудь грандиозного Кроули-бардака и если он к тому времени не утонет (что казалось все более вероятным с каждым дождливым днем, он уже буквально перестал проверять прогноз) – у него будет диплом. Он выпустится (ты выпустишься, без вариантов, ты, жалкое ходячее несчастье, это твой последний шанс. Выйди в мир и добейся чего-то, не смей все просрать). Он больше не будет студентом университета (держи свою тощую задницу в узде, представляй себе этот блестящий официальный листок плотной бумаги с золотым тиснением, ясно?). А это значило, что он больше не будет студентом Азирафеля (Верно. Хочешь быть вместе? Это единственный путь. Тебе нужна свобода. Ты хочешь быть достойным. Хочешь что-то собой представлять. Испортишь это – и можешь потерять лучшее, что с тобой случалось). Гремлины тревоги работали посменно… утренняя бригада всегда была самой активной в промежутке между звонком будильника и первой чашкой кофе. – Как думаешь? Он меня до тех пор потерпит? – вздохнул Кроули, поглаживая Люцифер. Кошка лениво потянулась, подставляя под его пальцы свой невероятно мягкий, как у кролика, животик. У них с Азирафелем все было отлично. Просто замечательно. На все сто. Лучше некуда… и… ну, другие слова для «лучше некуда», которые он никак не мог выудить из памяти так рано утром при нулевом уровне кофеина. Пять месяцев прошло, а Азирафель все еще целовал его так же, как в первый раз в машине: нежно, но в то же время яростно, мягко, но с таким подтекстом первобытного желания, что у Кроули кружилась голова от желания. Пять месяцев прошло, а Азирафель все еще смотрел на него так, как Ретт на Скарлетт, Ромео на Джульетту или капитан фон Трапп на Марию (он все-таки уговорил Азирафеля пересмотреть фильм, и точно видел, как тот прослезился в сцене в саду, где они целуются). Азирафель смотрел на него своими широко распахнутыми сине-зелеными глазами, так, словно они были звездами следующего великого душещипательного блокбастера, так, словно Кроули был единственным человеком в мире. Пять месяцев прошло, а Кроули все еще пытался привыкнуть к отношениям, в которых он был приоритетом, где он был желанным и нужным, и где ему говорили, что это нормально, что ему позволено это иметь. Никаких сделок типа «душа в обмен на счастье», никакого подвоха, мечта не собиралась рушиться, это была его жизнь – его реальная, блядь, сказочная жизнь (кажется, слишком много слов «жизнь» на одно предложение… серьезно, нужен кофе). А еще, через пять месяцев они будут свободны. Свободны быть вместе. Чтобы наконец оставить позади эту вечную тревогу от попыток угадать, что выглядит подозрительно, от переживаний, не увидел ли их кто-то вместе, или от необходимости осторожно уходить по отдельности, озираясь по сторонам. Это было… трудно… постоянно подавлять желание протянуть руку и коснуться в месте, где кто-то может их увидеть, или не садиться слишком близко, или не держать за руки, или… блядь, если бы Кроули давали по четвертаку за каждый раз, когда он одергивал себя, чтобы не поцеловать Азирафеля на людях… ну, он бы не стал богачом, но сумма вышла бы приличная. Колоссальные усилия, учитывая, что этот ангел постоянно выглядел таким чопорным, улыбчивым, розовым, сияющим, чертовски очаровательным и до безумия целовабельным… это просто бесило. Еще пять гребаных месяцев до дня уродливых шапок и еще более уродливых мантий (пожалуйста, КТО-НИБУДЬ, пусть они не будут красными), длинных экзистенциальных утопических речей и мучительно неудобных стульев, на которых Кроули придется провести слишком много времени под унылое бормотание «Торжественного и церемониального марша» на повторе, а потом… А что потом? Кроули наконец откинул одеяло с головы и мрачно уставился в потолок. Его хреновы, угрюмые, склонные к панике гремлины тревоги удвоили усилия: они развели свои маленькие костры и заскакали с новой силой, поднимая тучу вопросов «а что, если», «это невозможно» и «ни за что». Именно поэтому он избегал думать об этом. Об этой маленькой заминке в сказочном образе жизни… а именно, о части про «долго и счастливо». Потому что рано или поздно ему придется решить, что он будет делать… ПОСЛЕ. Преподавание отпадало сразу. Особенно в государственной школе. Он мог бы рассмотреть вариант с университетом или даже старшими классами. Это была интересная возрастная группа: подростки на пороге взрослой жизни, обретающие независимость, обычно более ответственные на уроках и занимающиеся музыкой по более веским причинам, чем «родители заставили». Кроули находил общий язык с подростками (сам застряв в плане умственного развития где-то между семнадцатью и двадцатью одним годом), но роль «высокооплачиваемой няньки», на которую часто жаловались его сверстники с педагогического потока, его не прельщала. У Кроули едва хватало терпения на самого себя, не говоря уже о толпе помешанных на ТикТоке хулиганов с липкими пальцами, размахивающих дешевыми синими или зелеными лакированными кусками дерева, которые едва ли заслуживали права называться скрипкой. Кроме того, ему пришлось бы улыбаться людям, которые не были Азирафелем, и быть бодрым, энергичным и ответственным «жаворонком». Ему пришлось бы сотрудничать, координировать, разговаривать с людьми, изображать из себя экстраверта, и – бе-е-е. Нет, его сердце принадлежало исполнительству. За те месяцы, что он провел здесь, в Университете «Истерн-Гейт», он начал постепенно возвращать себе страсть к игре. Неописуемое чувство изучения и интерпретации музыки, разные ландшафты звука, цвета и текстуры, ждущие своего исследования в каждой новой пьесе. Концертный зал, принимающий его, – его дом вдали от дома. Его скрипка – сосуд, в который он может излить сердце и душу. Он никогда не был красноречивым, но когда Лилит лежала у него на плече, ему казалось, что он наконец-то нашел способ сказать то, что слова выразить не могут. Он становился чем-то большим, когда играл… чем-то большим, чем колючая неприступная крепость, окруженная рвом с кислотой. Но быть профессиональным исполнителем означало зависеть от того, где найдется работа. Он не обязательно рвался к сольной карьере, но даже игра в ансамбле или оркестре означала переезд туда, где набирают музыкантов. То есть… не было никаких гарантий, что он найдет работу здесь. И именно от этой мысли ему становилось тошно, потому что… – Эй! Когти убери! – прошипел Кроули, оттаскивая Люцифер от своего голого бедра, где она начала «месить тесто» слишком усердно. – Не видишь, у меня тут экзистенциальный кризис? – Мрррр. – Хорошо тебе, когда твоя единственная забота – будет ли в меню лососевое консоме или куриное фрикасе, из какого окна больше солнца светит или… на какую из моих рубах ты завалишься спать в следующий раз, а? – пробормотал Кроули, вытаскивая кошку из-под пледа и усаживая ее сверху. Люцифер недовольно отряхнулась, бросила на него уничтожающий взгляд, а затем взобралась ему на грудь и принялась за деликатное умывание мордочки. С разочарованным вздохом Кроули снова проверил телефон. У него оставалось ровно семь минут, чтобы попытаться потушить этот безумный костер тревоги и не дать засосать себя в эту абсурдную, маниакальную и разрушительную игру. Все будет нормально. Все образуется. Они что-нибудь придумают. Это же не конец света, в конце концов. Правда же? Закончив свой ритуал очищения, Люцифер свернулась клубочком у него на груди, укрыв лапки хвостом и уставившись на него взглядом, который сильно напоминал взгляд Би, когда Кроули вел себя как капризный идиот. Если уж он собрался хандрить, ворчать и строить догадки, то лучше делать это, обращаясь к кошке. Иначе он в итоге будет ворчать на свое отражение в зеркале в ванной, а так можно хотя бы притвориться, что Люцифер его слушает. К тому же на нее смотреть приятнее, чем на свою заспанную, помятую и недовольную рожу. – Как думаешь, что мне делать, а? Я не могу просто попросить его все бросить, оставить все и уехать со мной в закат. Хотя мне совсем не нравится мысль о том, что он продолжит работать на этого святошу хренова, доктора Огромный Гнойный Прыщ. Кончик хвоста Люцифер раздраженно дернулся. – Мррррряу. – Конечно, мне нужно с ним поговорить. Ты очень проницательна для пушистой нахлебницы. – Кроули вздохнул и почесал Люцифер под подбородком. Она вытянула шею, как черепаха, подставляясь под пальцы. – Просто… все сложно. Я не представляю себя без него, понимаешь? Я… я люблю его. Вслух это прозвучало приятно. Не так натянуто и неловко, как он опасался. – Мрррррр. – И это ему тоже сказать? Ой… да что ты понимаешь? Слышать это от дамы, у которой каждый день был бы новый кавалер, если бы она могла, – беззлобно проворчал Кроули, потому что и сам знал: он должен поговорить с Азирафелем. Знал уже давно. Несколько раз он пытался начать, но слова застревали в горле. Правда была в том, что он уже говорил такое раньше – и ничем хорошим это не кончилось. Шрамы до сих пор остались. – Гррррррххх, – прорычал он, протирая глаза рукой. Он стал гораздо лучше справляться с тем, чтобы не анализировать каждое слово или действие через призму своего прошлого. Все в его отношениях с Азирафелем было иначе, чем с бывшим. И было еще одно очень важное отличие. – Кажется, я люблю его все сильнее, понимаешь? Но на эту старую развалину и в первый-то раз было трудно найти запчасти. А сейчас это вообще антиквариат. Кроули указал на свою грудь, и Люцифер подалась вперед, боднув его головой в подбородок. Она замурлыкала еще громче, прямо над его сердцем, разминая лапками плед. Кроули невольно улыбнулся, его пальцы скользили по ее мягкой шерстке. Вой в его голове поутих, на мгновение усмиренный стараниями его маленького пушистого терапевта. Может, стоит подождать, пока Азирафель затронет это первым. Или… блядь, может, Кроули просто пора перестать быть трусом. В любом случае, момент должен быть идеальным. Его ангел заслуживает всего самого лучшего, включая грандиозные романтические жесты и признания. Может, в каком-то особенном (и желательно сухом) месте, в интимной обстановке и… Блядь, это просто слово, кусок ты дебила, а не предложение руки и сердца. Черт, ну почему он такой? «После». Им нужно обсудить то, что будет «после», прежде чем подписываться на «долго и счастливо». Шаг за шагом. Все нормально. Все путем. – Ну что ж, спасибо за сеанс, док, но мне пора. Профессор Девайс – тетка понимающая, но, думаю, даже она не примет – «кошка давала советы по отношениям», как оправдание опоздания. ♫♬♪ – И кто вообще сказал, что Санта должен быть мужиком? Он, по сути, продукт христианской идеологии, увековеченной годами патриархальной риторики, – решительно заявила Пеппер, нацепляя сверкающий лавандовый колпак Санты с ушами единорога и полосатым рогом. До оркестра оставалось двадцать минут, и они сидели за круглым столом в холле на третьем этаже музыкального корпуса. Именно здесь проходил в этом году тайный обмен подарками группы «Кое-кто из Этих» (плюс Би). И, судя по всему, небольшая дискуссия на тему Рождества. – Пеппер, Рождество – это продукт христианской идеологии, подпитанный капитализмом и массовым потреблением материальных благ как символа статуса, – ответил Уэнслидейл, прежде чем отхлебнуть кофе. Весь стол был заставлен чашками с кофе, банками из-под энергетиков и контейнерами с едой навынос. Кроули обожал неделю сессии. Он уже начал забывать собственное имя. – Это чистая правда. Однако дарение подарков было языческой традицией задолго до появления Трех Волхвов. Так ты хочешь свой подарок или нет? Кроули по большей части молчал, попивая кофе. Он не был великим фанатом Рождества, его мозги сейчас напоминали выжатую губку, а до сна было еще пилить и пилить. Он был не в том состоянии, чтобы вставлять свои пять центов. Он знал, что Пеппер хочет как лучше, но просто хотел поскорее покончить с этой церемонией и оставить этот безумно длинный день позади. Кстати, многоразовая джутовая сумка «Санты-Пеппер» со всеми этими невзрачными бумажными свертками стояла соблазнительно близко к нему. Он смертельно устал, у него болела спина, голова и вообще все тело. Но – глядя на эту невинную коллекцию подарков – его внутренний «злодееметр» подскочил до красной отметки. Вскочив со стула, Кроули эффектно закинул сумку на плечо и отошел на несколько шагов, прежде чем театрально обернуться и одарить компанию маниакальной ухмылкой. – Так. Ты будешь Сантой, а я – Гринчем. Буду сеять хаос и уныние, придушу любого, кто хоть заикнется о Мэрайе Кэри. И подарки я украл. Он попятился к лестнице, подначивая Пеппер. Она скрестила руки на груди и закатила глаза. – Очень смешно. Только не забудь, что в конце у Гринча случается просветление – ну, сердце там вырастает в три раза – и он возвращает все подарки. – Ну-у-у-у да, боюсь, потребуется нечто большее, чем слезливая блестящая рождественская песенка, чтобы вдохнуть жизнь в этот черный сморщенный комок сухожилий. Пеппер прищурилась, изучая его. А затем ее недовольная мина сменилась злобным оскалом, не уступающим ухмылке Кроули, и, к его ужасу, она запела. – «Я не хочу многого на Рождество, есть только одно, что мне нужно…» – Нет… не-не-не-не, это не было приглашением к… блядь… – «Меня не волнуют подарки под елкой…» – Гррррммм, ты меня не не запугаешь! – «Я просто хочу, чтобы ты был моим…», – подхватил Уэнслидейл, драматично прижав руки к сердцу. Предатель хренов. – Прекратите! Заткнитесь! ЗАТКНИТЕСЬ!! – «Больше, чем когда либо…», – пропел Брайан, ухитрившись не выплюнуть леденец-трость. – Ладно, ладно!! Я сдаюсь!! Я, блядь… – «Исполни мое желание! Все что я хочу на Рождество – это ты!!», – проорали они, комично указывая на него (все, кроме Би, чей голос был едва слышен за этим мерзким хором, когда они лениво вставили обычное «малолетние дебилы»). Кроули взвыл, выронив сумку и зажав уши руками. Пеппер подскочила и подхватила ее с пола. – Теперь ты в Списке Непослушных. Может, я вообще твой подарок себе оставлю, – фыркнула она, возвращаясь к столу. – Я в этом списке уже давно… практически с рождения. – Кроули нагло ухмыльнулся ей, подмигнув поверх очков. – Все равно его подарок у меня, – вклинились Би, качаясь на стуле и закинув обутые в тяжелые ботинки ноги на стол. – Вот он. – Что? Ты должны были сдать его еще на прошлой неделе, – возмутилась Пеппер, уперев руки в бока. – Прокрастинация. – Ты должны были положить его в мой шкафчик! – С ориентацией в пространстве туго. Лови, Крампус. Кроули вздрогнул и в последний момент вскинул руку, поймав мятый бумажный пакет, который Би швырнули ему в голову. Вернувшись на свое место, он развернул скрепленный степлером край и вытряхнул содержимое на стол. Это был красивый браслет из черной кожи с кельтским узлом, в центре которого красовалась изящная серебряная змея, кусающая себя за хвост. Он провел пальцами по блестящим серебряным заклепкам-глазам и застежке. – Вельзевул, ты – нежные, внезапные, сентиментальные… – Завали ебало. – Ты сделали это своими собственными когтями? – Нет, кошка сделала. – М-м, такое потрясающее мастерство заслуживает сегодня лишней порции отборного тунца, а? – Только попробуй. – Мне стоит сказать «спасибо»? – Ни в коем случае. – Ха-ха-ха! Ну, в таком случае, от одного почётного участника Списка Непослушных другому… Кроули перегнулся через стол, запуская руку в сумку на плече Пеппер под ее возмущенный писк: «Смотри, Санта тебе сейчас вмажет!». Закусив губу, он пододвинул свой теперь уже не такой уж секретный подарок адресату. Би хмуро притянули сверток к себе и разорвали его чуть ли не пополам, обнаружив внутри пакет кошачьих лакомств. – Ой, какая досада. Надо же, я, наверное, случайно перепутал твой подарок с подарком для кошки… – издевательски посетовал Кроули, задумчиво потирая подбородок. – Я тебе твою паршивую задницу до самого Северного полюса испинаю, придурок… – Шучу! Шучу! Не убивай! – взмолился Кроули, когда пакет с лакомствами прилетел ему в грудь. – На, на… возьми! Это настоящий, клянусь! – Он увернулся от скатанного шарика коричневой бумаги и поспешно вытащил из своей сумки другой сверток. Би подозрительно ощупали его своими обкусанными пальцами, а затем открыли, выудив подписанную копию альбома The Real McKenzies «Two Devils Will Talk». – Ненавижу тебя. – Глаза Би все еще метали молнии, но на губах играл намек на улыбку. – Я тебя тоже. – Ну дава-а-ай, Санта, мы тоже хотим подарки! – Брайан замахал руками, и Пеппер шутливо его стукнула. – Ха! Вот видите, материалистическое мышление торжествует, – провозгласил Уэнсли. – Уф, вы все в Списке Непослушных, – вздохнула Пеппер. Кроули посмеивался, пока его друзья продолжали спорить и подкалывать друг друга. Пеппер наконец вернула их внимание к делу, пригрозив выбросить оставшиеся подарки в огромный контейнер для уничтожения документов. Внимание Кроули переключилось на телефон, завибрировавший в кармане. Ангел: Здравствуй, дорогой. Надеюсь, у тебя все хорошо, и боги кофеина щедро благословили твой второй день сессии. Кроули: Привет ангел запрвляюсь прямо счас жду не дождус когда меня благословят видом твоей великолепной попы Ангел: Льстец. У меня есть новости на этот счет. Кроули: На какой счет? На счет твоей задницы? Спереди ты тоже ниче так Ангел: Кроули! Кроули: Слушаю Ангел: Сольный конкурс затянулся дольше, чем ожидалось, и мы еще даже не выехали из Портленда. Я уже отправил сообщение Габриэлю с просьбой распустить вас на репетиции по группам. Кроули: Бляяяя и че мне с ними делать? Хватит с нас и «Поездка на санях», и Аллилуйя Ангел: Уверен, ты что-нибудь придумаешь. Кроули: Можт у меня в сумке завалялась трава Ангел: То, что я поставил тебя на руководящую должность, слишком быстро выходит мне боком. Кроули: ХА!! хочеш зайти и проверить мой бок позж? Прижать твой благословенный зад к моему переду? Репетиция Щелкунчика до 9 а потом я свободен Ангел: О, я знаю, что тебе можно пощелкать. Кроули: Ангел нет. Просто нет Ангел: О! А еще я знаю щелку, в которую можно… Кроули: БЛЯДЬ ХВАТИТ и ты еще говориш что это у меня грязный язык Ангел: Прелестный язык, да. Иисусе, блядь. Кроули уткнулся кулаком в рот, подавляя смешок. Ему казалось, что он сейчас сломает ребро от попыток сдержать этот пузырь восторга внутри. Он чувствовал, что покраснел от воротника до кончиков ушей. – Так, Гринч, кончай заниматься сексом по телефону, пора идти, – Пеппер ткнула его в плечо, пока остальные уже направлялись к лестнице. Кроули: Надо идти. Но этот прелестный язык сотворит очень прелестные вещи с твоими… твоими… Ангел: Орешками? Щелкой? Кроули: ИИСУСЕ Ангел: Хорошей репетиции, дорогой. «Хорошая» часть репетиции включала в себя время, за которое Кроули дошел от двери до своего стула, открыл футляр скрипки, и… собственно, все. Потому что именно в этот момент в зал ввалился доктор Арчибальд. И вовсе не для того, чтобы распустить их по группам, а чтобы представить своего дородного лысеющего подельника в сером костюме-тройке, который семенил следом. Кроули мгновенно узнал приглашенного дирижера на этот вечер – профессора Сандальфона Голдсмита. – Профессор Фелл приносит свои извинения, он застрял на школьном фестивале в Портленде, но профессор Голдсмит любезно согласился в последнюю минуту провести с вами дополнительную общую репетицию перед концертом в четверг! – прогрохотал Арчибальд своим чересчур энергичным тоном спортивного комментатора. Голдсмит выдавил кривую улыбку и коротко кивнул оркестру, задержав взгляд на Кроули чуть дольше, чем нужно. В его холодных глазах читалось то самое выражение, с которым люди смотрят на тебя, когда лично не знают, но уже наслышались всякого «дерьма» и заранее составили мнение. И мнение это было херовым. Кроули надеялся, что его очки достаточно темные, чтобы скрыть ответный взгляд. Он никогда особо не пересекался с профессором симфонического оркестра, но тоже слышал кое-что от Азирафеля. И тоже давно сделал свои выводы. – Всем удачной репетиции! – Арчибальд поднял большие пальцы вверх, подмигнул и испарился из зала. Как только мозг Кроули начал генерировать вопрос, с какого хрена план вдруг изменился, Голдсмит снова повернулся к нему, явив маслянистую улыбку с пятнами на зубах и одним золотым резцом. От него слабо несло консервированной рыбой и несвежим потом. – Энтони Кроули, я полагаю? – Верно полагаете. – Оркестр вокруг шумно настраивался, но Кроули произнес это достаточно четко. Достаточно четко для профессора Сандаль-Ебать-Его-Фона. Достаточно четко для того, чтобы Би ощутимо пнули его по лодыжке. Он даже не вздрогнул. В глазах Голдсмита промелькнула опасная искра. Кроули нарывался, и знал это. Он также понимал, что с этим типом нужно держать ухо востро, но ничего не мог с собой поделать. Он всегда был из тех, кто перебегает дорогу на красный, кто срывает яблоко с дерева с табличкой «Не трогать» и кто жмет на большую красную кнопку «Не нажимать». И он определенно был из тех, кто ощетинивается и выпускает яд, когда видит людей, ответственных за то, что жизнь его ангела становится невыносимой. – Приятно наконец поработать со знаменитым Энтони Кроули, я столько о вас слышал. – Ну да, вы же знаете, что говорят о тех, кто верит всему прочитанному. Укол, еще укол… Улыбка Голдсмита только стала шире, он наклонился ближе, так что только Кроули мог его слышать: – Я сказал «слышал», а не «читал». Кроули открыл рот, чтобы ответить, но на этот раз Би больно впечатали каблук ему в палец ноги, а Голдсмит уже повернулся к залу, требуя тишины для настройки. – Не нарывайся, мудила. Голдсмит может быть очень херовым со студентами, которые ему не нравятся, – прошипели Би. – Да мне насрать глубоко… – А должно быть не насрать. Если не ради себя, то ради Фелла. Кроули хотел возразить, но Голдсмит заговорил первым: – Энтони, как только вы найдете время… – Он указал на подиум. Оркестр затих, но со стороны труб донеслось несколько смешков. Кроули стиснул зубы, губы растянулись в жесткой улыбке, когда он встал, чтобы взять «ля» первой октавы у гобоя. Гребаный пиздец! Если бы у него осталась душа, Кроули бы не задумываясь отдал ее сейчас в обмен на возможность перемотать следующие два с половиной часа. ♫♬♪ Спустя шесть часов, после худшей (ну, как минимум, входящей в топ худших) оркестровой репетиции в его жизни, после бесчисленных моментов, когда он прикусывал язык чуть ли не до крови, чтобы не высказать профессору Золотозубу-По-Морде-Просящему, куда именно ему стоит засунуть свою палочку; после стольких повторов «Поездки на санях» Лероя Андерсона, что у него уши начали кровоточить, и нескольких эпизодов полудремы во время «Вальса цветов», пока хореограф ругался на танцоров, – он, наконец, блядь, был дома. После душа, достаточно горячего, чтобы изгнать из себя весь этот ебучий цирковой день, Кроули наконец рухнул на кровать с бокалом красного вина под негромкий аккомпанемент кельт-панк группы Flogging Molly (что угодно, лишь бы выбить «Трепак» из головы, где тот крутился на повторе). За свою карьеру Кроули натерпелся от придурковатых дирижеров. Конечно, если быть честным, в «Элизиуме» был период, когда он сам вел себя не лучшим образом, и он не винил дирижеров своего «темного периода» за неприязнь к нему. Но они, по крайней мере, всегда уважали его просьбы поработать над строем или уточнить ритмические неточности. Голдсмит же в первые пять минут дал понять, что ему на это плевать. Он отмахнулся от нескольких просьб исправить кривой ритм в «Поездки на санях», не услышал просьбу Кроули настроиться скрипкам с арфой в «Зеленых рукавах» и в открытую проигнорировал замечание о том, что он берет «Аллилуйя» слишком быстро. А после репетиции он отвел Кроули в сторону. – Возможно, профессор Фелл и позволяет студентам руководить своими репетициями, но я – нет. Вы можете считать, что имеете право на особое отношение из-за вашего идеального слуха и навыков запоминания – о да, я об этом знаю, – но когда я на подиуме, вы будете подчиняться моим указаниям беспрекословно. Вам это ясно? Высокомерный мудак. Благо, Би и Уэнслидейл стояли рядом и вовремя схватили Кроули под руки, чтобы увести прочь, пока он не ляпнул что-нибудь непоправимое. Но Кроули все равно предпочел бы пять Голдсмитов одному этому павлину Арчибальду. Потому что Кроули не был идиотом. Он готов был поставить свою Bentley на то, от кого именно Голдсмит столько о нем «слышал». Перекинув влажные заплетенные волосы через плечо, он откинулся на подушки, подсунув ноги под одеяло с подогревом, и вытащил телефон. Была пара сообщений от Азирафеля: одно, когда они с Даулингом и Пульцифером наконец выехали из Портленда, и другое, присланное часа два назад, – когда они добрались до Корваллиса. Сейчас он уже точно должен быть дома. Кроули отхлебнул вина – прекрасный Мальбек, который они пробовали у Ньюта и Анафемы пару недель назад (верно, у Кроули теперь было больше привилегий «называть профессоров по именам» вне стен университета). Как раз когда он собирался нажать на значок телефона под именем Азирафеля, гаджет завибрировал от входящего вызова. Легок на помине... – Привет, ангел. – Здравствуй, дорогой. Прости, что не позвонил раньше, но у нас спустило колесо прямо за Толедо, и я только что вернулся. Ох… боже, уже почти десять, надеюсь, я тебя не разбудил? – Азирафель казался запыхавшимся и измотанным, словно он действительно только что переступил порог. – Не-е-ет, сам зашел минут сорок назад. Выжат как лимон. Допью тот Мальбек, что мы пробовали на днях, и, наверное, отрублюсь. Так что кончать в твою щелку придется в другой раз. Он хранил эту маленькую «жемчужину» со времен их переписки перед оркестром, выжидая идеальный момент. Азирафель простонал сквозь смех. – О господи… как это может быть одновременно возбуждающе и ужасно? – Ты первый начал. – Да, полагаю, я сам напросился. – О, ты напросишься еще на многое… и не по одному разу. Как только эта адская неделя закончится. В пятницу мы вообще не выйдем из спальни. – В пятницу премьера «Щелкунчика», дорогой. На заднем плане послышался звук ключей, брошенных на стол, и отчетливый звук того, как ангел рухнул на кресло. – Значит, мы не выйдем из спальни никуда, кроме этого сраного «Щелкунчика». – Кроули поглубже зарылся в одеяло, плотнее запахивая пушистый черный халат, и сделал еще глоток вина. – Выключим будильники. Будем спать сколько влезет. М-м… я буду будить тебя медленно, руками, и ртом, если захочешь. – О, мой дорогой, это звучит просто божественно, – простонал Азирафель в трубку. Кроули жалел, что его нет рядом прямо сейчас, чтобы сорвать этот галстук-бабочку и снять с него все слои одежды. Но было поздно, вино шло слишком хорошо, веки смыкались сами собой, а зевки мешали говорить. Не лучшее состояние для поездки через весь город. – Я приготовлю завтрак. Давно хотел снова сделать блинчики. В прошлый раз они получили восторженные отзывы. – О, я помню, как перегнул тебя через столешницу и взял прямо между чайником и тостером. Яичница была в шоке. А мука была даже у тебя в волосах. – Вот именно. Это считается за пятизвездочный отзыв. Даже лучше. – От меня жалоб не дождешься. Особенно если ты планируешь снова надеть только фартук. Кроули ухмыльнулся в трубку, как последний влюбленный придурок. – Тебе понравилось, да? – О да. Наблюдать за этой веснушчатой задницей, порхающей по моей кухне, было почти так же приятно, как есть блинчики. – Моя веснушчатая задница к твоим услугам, ангел. Кроули закусил губу, услышав, как Азирафель издал похотливый смешок на том конце провода. – Ты невыносимый дразнилка. – Рад, что мы сошлись во мнениях. – Так как прошли репетиции? Надеюсь, моей первой скрипичной секции не нанесли непоправимый ущерб? Далекий грохот посуды на том конце. Без сомнения, в ход пошли чайник, чашка и пакетик с ромашкой. – Пффф, о маловерный. Но нет… благодаря доктору Гнойный Хрен и его дружку Золотозубу… погоди, ты что, не знал? – Не знал чего? – Арчибальд притащил Голдсмита на замену. Он вел сегодня репетицию. Если это позорище вообще можно назвать репетицией… они тебя не спросили? – Нет… моим последним указанием было разделить вас по группам. Габриэль ничего не говорил о замене. Он вообще мне не писал. – Вот же ебаный говнюк. Какой же напыщенный, самодовольный, свинорылый мудак. – Красивая аллитерация. – Спасибо. – Но, возможно… возможно, намерения были благими. – Ангел, скажи мне, если бы тебе дали в морду, ты бы тоже гадал, были ли у них благие намерения? – Это вряд ли честное сравнение. Кроули зажмурился, потирая лоб костяшками пальцев. Вспышка гнева поднималась, как желчь. Он попытался ее сглотнуть, но усталость и отсутствие фильтров брали свое. Остатки самообладания он израсходовал на то, чтобы не придушить Арчи-грибка и Голди-говнюка еще днем. – Это абсолютно честное сравнение. Потому что дело не только в сегодняшнем дне. То, как они с тобой обращаются, забивают на тебя, не ставят в известность о решениях, делают выводы за твоей спиной, вечно тебя задвигают… их херова этика, это… это, блядь, меня бесит. Наступила тишина, прерываемая лишь коротким писком выключившегося чайника. Кроули почти пожалел о своих словах – не потому, что они были неправдой, а потому, что была половина одиннадцатого ночи вторника, и когда ангел ответил, в его голосе слышалась такая же мучительная усталость, какую чувствовал сам Кроули. – Я… я тронут твоей заботой, Кроули. Правда. Но я справлюсь. Я поговорю с Габриэлем завтра. Только не… не делай ничего… – Я и не делаю. Не буду. Я ничего не… – Знаю. Знаю. Прости, я не хотел ничего такого сказать или показать недоверие, просто… я волнуюсь и нервничаю, и… прости меня. – Ангел. Не извиняйся… все нормально, ладно? Это все гребаный стресс, эта секретность. Я понимаю. – Кроули выдохнул, чувствуя себя опустошенным, и еще глубже сполз по подушкам. Сделал долгий глоток вина. – Из хорошего… осталось всего пять месяцев. – Никогда не думал, что буду ждать чьего-то выпуска сильнее, чем своего собственного. – А я никогда не думал, что буду мечтать о возможности зацеловать тебя до беспамятства прямо на глазах у этих тупых рож сильнее, чем о получении диплома. Азирафель рассмеялся в трубку, и этот звук смыл напряжение между ними, как волна смывает песок. – Мне жаль, что тебе пришлось терпеть компанию моего довольно мерзкого коллеги. Надеюсь, вы оба вышли из этого без потерь? – Да. Да, все нормально. – Кроули запил ложь остатками вина. Не было смысла расстраивать ангела еще больше. В конце концов, сам он ничего плохого не сделал. – Увидимся завтра? – Очень на это надеюсь. У меня несколько встреч, уроки и куча работ на проверку. Может, пообедаем вместе с Трейси? – Договорились. Если меня не прикончит экзамен по истории музыки. Если не услышишь вестей до полудня, ищи труп в 204-й аудитории. – Кажется, у меня где-то завалялась старая книга по некромантии. Кроули усмехнулся, чувствуя, как по телу разливается тепло, не связанное с электроодеялом. – Сладких снов, ангел. – Они будут такими, если в них будешь ты, дорогой.