Сыграй мне музыку своего сердца

Остаток сессии прошел как в тумане. Азирафель вернулся с фестиваля в Портленде, чтобы снова раствориться среди студентов, которые с покрасневшими глазами из последних сил упорно продолжали борьбу. Семестр стремительно катился к финалу, не давая перевести дыхание. А за окнами без устали лил дождь – серый, затяжной, словно решивший остаться не только на всю зиму, но и на начало весны. Среду Азирафель провел, давая уроки, проверяя работы и стараясь не уснуть на итоговом собрании кафедры у Габриэля. В час дня Азирафель предпринял попытку к бегству, делая вид, что не замечает, как Габриэль пытается поймать его взгляд поверх голов коллег. Он знал, что должен обсудить инцидент с репетицией оркестра и Сандальфоном, но в животе урчало так громко, что это заглушило бы любые аргументы. Он находился в состоянии почти перманентного истощения, и в его мозгах просто не осталось места для чего-то еще. Вместо этого он рассказал все Трейси, пока они, накинув капюшоны для защиты от ветра и дождя, шли в сэндвич-бар «У Тито» на обед с Кроули. Посреди своей тирады Азирафель чуть не подпрыгнул от неожиданности, когда рядом раздался громкий шепот: «Что на этот раз затеял доктор Тупорыл П. Жопомордый?» Кроули пристроился рядом с ними. В своей облегающей кожаной куртке и бордовых вельветовых штанах он выглядел до безобразия аппетитно; одна рыжая бровь вопросительно взлетела к линии роста волос. Сердце Азирафеля затрепетало… и вовсе не от испуга. – И тебе доброго дня. – Укоризненный взгляд, который Азирафель попытался изобразить, вышел слишком нежным (невозможно не улыбаться Кроули, даже когда тот ведет себя как настоящий демон). Азирафель едва сдержался, чтобы не схватить его за тонкое запястье, не притянуть к себе и не поцеловать эти ямочки на щеках. О, как же сильно ему этого хотелось. Улыбка Кроули смягчилась, словно он думал о том же самом. Словно он тоже чувствовал эти мили расстояния между их телами, когда на самом деле их разделяло всего несколько дюймов. Скоро. Еще пять месяцев. Сущие секунды, если подумать. Вечером Азирафель присутствовал на последнем концерте нескольких студентов-пианистов, выпускавшихся в этом семестре. Потом помогал Анафеме проверять последние эссе по «Введению в музыку», пока у них обоих не поплыло в глазах. Она отвезла его домой, где их встретила Агнес с совершенно невыразимым по заманчивости предложением: чай и пряный кекс. Они устроились отдыхать в успокаивающей, пахнущей хвоей полутьме лавки. Длинные гирлянды из остролиста и еловых лап свисали с полок. Несколько маленьких сосен в горшках мерцали в слабом свете, украшенные нитями огоньков. Длинная гирлянда из лент ручной работы, украшенная антикварными бубенчиками, висела на прилавке. Десятки свечей и фонариков в банках в стиле солнцестояния украшали столы и полки, отбрасывая уютные блики. Азирафель задержался, тихо переговариваясь с друзьями, пока глаза не начали закрываться сами собой. Наконец он попрощался с ними, зашел в лифт и поднялся в свою квартиру, где просто рухнул на кровать. Он уснул почти мгновенно, успев только скинуть обувь. Четверг считался последним официальным рабочим днем Азирафеля. Совместный праздничный концерт отделений, назначенный на вечер, должен был подвести черту под этим изматывающим марафоном – и для него самого, и для многих студентов. Он провел последние в этом году индивидуальные занятия, задав своим пианистам ровно столько, чтобы они не растеряли навык за три недели каникул, но не настолько много, чтобы испортить им отдых (в конце концов, каждый заслуживал перезагрузки). Оба его экзамена были практическими: «Фортепиано» и «Продвинутое дирижирование». Экзамен по дирижированию проходил индивидуально по расписанию, а это значило, что он мог пялиться, краснеть и открыто улыбаться Кроули сколько душе угодно, пока эти гибкие руки выписывали траектории в «Праздничной увертюре». Они оба держались профессионально… почти. Азирафель попросил Анафему поприсутствовать на экзамене Кроули ради объективности, но килт, в котором тот явился, заставил профессора пожалеть о решении предпочесть честность личным интересам. С другой стороны, размышлял Азирафель, оглядывая Кроули, когда тот вплыл в кабинет, наличие второго экзаменатора позволяло Анафеме следить за музыкой и техникой, пока сам Азирафель пожирал глазами три верхние расстегнутые пуговицы черной рубашки, за которыми виднелся завиток рыжих волос у ключицы. А также отличный крой короткого блейзера и ремень с головой змеи, подчеркивающий тонкую талию. И полоску бледных икр, видневшуюся между краем килта и носками. Кроули ухмыльнулся так, словно сам дьявол подсказал ему, какой эффект он производит, а затем отвернулся, чтобы достать ноты из сумки. Азирафель отвел взгляд и посмотрел на Анафему, которая и сама выглядела весьма впечатленной за своими круглыми очками. – Очень недурно! – беззвучно артикулировала она. Похоже, против Кроули в килте ни никто не мог устоять. Когда день начал клониться к вечеру, в облаках случился редкий разрыв, уступив место яркому оранжево-золотому закату. Яркие лучи пробивались сквозь окна кабинета Азирафеля, пока он нажимал кнопку «Отправить» на последних ведомостях. Какао рядом с клавиатурой остыло. Он все равно его выпил, подняв кружку в безмолвном тосте за конец еще одного семестра, после чего выключил компьютер и со вздохом отодвинулся от стола. У него оставалось несколько минут, прежде чем нужно будет облачиться в смокинг и спуститься вниз, в бурлящий котел студентов, готовящихся к концерту. Миг тишины перед финальным броском. Та самая пауза перед решающим аккордом. Предвкушение подъема воды перед тем, как волна разобьется о песок. Короткий момент спокойствия только для него одного, когда он мог вдохнуть тишину своего пространства и насладиться удовлетворением от того, что полгода исполнял свой долг педагога. Полгода позади. Полгода впереди. Азирафель встал и подошел к окну. Он наблюдал, как широкие лучи солнца – чистое расплавленное золото в центре, переходящее в буйство насыщенных оранжевых и багряных красок – темнели до грифельно-синего и лавандового. А затем – мазки глубокого лазурного и пурпурного; десятки других уникальных оттенков, названий которых он не мог вспомнить. Столько слоев цвета, каждый по-своему прекрасен, они растекались, как разлитая краска по бесконечному холсту неба. И только клочья облаков и завихрения наползающего тумана нарушали эту картину. Он гадал, видит ли это Кроули, который, несомненно, был где-то в этом столпотворении внизу. Его Кроули – знакомый до боли и все равно каждый раз разный. Сложный, многослойный, с неровностями и шероховатостями, которые делали его только живее. Азирафель провел последние пять месяцев, изучая Кроули. И ему не терпелось провести следующие пять месяцев, а если повезет, то и дольше, открывая все остальное. Боже, всего тринадцать минут с неофициального окончания семестра (в какао даже не было ничего горячительного), а он уже пустился в невыносимо-пафосное самокопание. Улыбнувшись самому себе, он отвернулся от окна к смокингу, висевшему на дверце встроенного шкафа рядом с пианино. Короткий медитативный перерыв закончился. Пора пересекать финишную черту. Пятнадцать минут спустя Азирафель спустился в настоящий хаос. Концертный зал был уже наполовину полон, гул голосов смешивался со звуками настраивающегося на сцене духового ансамбля. С обеих сторон были установлены большие деревянные рождественские елки, окруженные горами бутафорских подарков в блестящей бумаге. Проектор прокручивал слайды со снежинками, их геометрические формы увеличивались на заднике за местами для оркестра. За кулисами было не протолкнуться: студенты разыгрывались, завязывали праздничные галстуки и накладывали последний макияж. Монтировщики проводили финальные тесты света. Трейси поправляла шелковые пуансеттии в прическах нескольких студенток. В море голов выделялось несколько колпаков Санты, но Азирафель искал другой оттенок красного. Он нашел Кроули в укромном углу рядом со стойкой для пультов. Тот стоял спиной к залу и канифолил свой черный смычок. Волосы Кроули тоже были уложены в элегантную прическу: собраны в изящный мягкий пучок, закрепленный шпильками на макушке, и только несколько мягких локонов спускались на затылок. Азирафелю безумно захотелось обнять его сзади и поцеловать. – Добрый вечер, Энтони. Впечатляющая прическа. – Ан… э-э, профессор Фелл. – Кроули обернулся к нему, его щеки порозовели, и он откашлялся, чтобы скрыть заминку. – Э-э, да, вот что бывает, когда у тебя длинные волосы и ты окружен целой стаей скучающих гобоисток с плойками наперевес. – Я нахожу это весьма эффектным. Если это не звучит слишком дерзко с моей стороны. Азирафель сцепил руки перед собой. Как для того, чтобы не дать себе протянуть их и запустить пальцы в эти гладкие локоны цвета ягод остролиста, так и по любой другой причине. – В-вовсе нет, профессор. Не думаете, что это чересчур? – Напротив, я считаю, что тебе это чрезвычайно идет. – Ну, это обнадеживает. Тут есть один человек… сегодня в зале… в общем, я это ради него... Надеюсь, ему понравится. – Рот Кроули растянулся в мягкой, кривоватой ухмылке. Морщинки вокруг глаз стали похожи на маленькие мазки кистью по краям очков. – Понимаю. Если тебя это утешит, думаю, я могу с уверенностью сказать от лица всех любителей длинных волос: мы ценим любую конфигурацию, в которой ты соизволишь их носить. – Азирафель сделал шаг вперед, слегка наклонившись, чтобы его слышал только Кроули. – В конце концов, длина имеет значение… Ухмылка Кроули дрогнула и стала еще шире, а затем он прикусил зубами нижнюю губу. – А я всегда думал, что важна не длина, а то, как ты ей пользуешься. Проказник. – Ну, в общем-то, да. Существует бесчисленное множество креативных техник для самых разных длин… волос. Множество оригинальных стилей и вариаций, не так ли? Тебе, судя по всему, повезло – с длиной проблем нет. – Хочется в это верить. Теперь они стояли близко. Пьяняще близко. Слишком близко. Как они там оказались? Кто сдвинулся? Оба? Как магниты. Разноименно заряженные частицы. Простой закон физики. Кроули пошевелился первым. Вышел из орбиты. Вырвался из этого гравитационного притяжения. Снова принялся возиться со скрипкой. Азирафель позволил своему взгляду побродить по этому стройному телу, похожему на жгутик лакрицы. По этому безупречно скроенному смокингу, подчеркивающему фигуру. Подумал о том, как запустить под него руки. И язык тоже. – Я слышал, после концерта в «Змее» будет празднование окончания семестра. Не планирую задерживаться там надолго, но есть одно блюдо, которое мне очень хочется попробовать. Сочный кусок… чего-нибудь. Нежного. С соусом. Что-то вроде кисло-сладкого, с остринкой. М-м, у меня уже слюнки текут при одной мысли, но я никак не могу вспомнить название. Пальцы Кроули замерли, когда он протирал скрипку салфеткой. – Кажется, я понимаю, о чем вы. Определенно говядина. Одно из специальных предложений. – Оно было совершенно особенным. Надеюсь, оно будет в меню. – Последняя часть фразы прозвучала с вопросительной интонацией, как приглашение. – О, я уверен, что будет. – Кроули многозначительно взглянул на Азирафеля через плечо, а движение его брови намекало на подмигивание за темными стеклами очков. Азирафель на мгновение замолк, его глаза пробежались по бледной коже затылка Кроули, вниз по четко очерченному торсу, к этой круглой заднице, в которую ему хотелось впиться зубами. Настоящий пир. Волна жара шевельнулась и осела где-то внизу живота. Хорошо, что здесь темно. – Пожалуй, я возьму его домой, чтобы насладиться в полной мере. Весь день об этом мечтал. После выступления у меня обычно просыпается зверский аппетит. Азирафель наблюдал, как Кроули попытался прикрепить мостик к инструменту и выронил его. Затылок музыканта стал пунцовым, под цвет волос. – Д-д-да-а? Мой, э-э, друг первым скажет вам, что нет ничего лучше особенно страстного и энергичного выступления, чтобы настроиться на хороший ужин. – Мне уже нравится этот человек. Кроули снова повернулся к Азирафелю, сжимая инструмент в своих тонких, выразительных пальцах. Глаза, похожие на золотые монеты, сверкнули поверх очков. – Жаль, что вы не помните названия… вашего идеального блюда. Мне кажется, что-то настолько вкусное должно быть незабываемым. Сердце Азирафеля застучало в ритме стаккато, пока он удерживал взгляд Кроули в тусклом свете закулисья. Он подавил непреодолимое желание рвануть вперед и уничтожить это пустое пространство между ними, поддаться гравитации, физике. Он тяжело сглотнул, сдержался, чтобы не дернуть воротник, который внезапно стал слишком тесным, и подавил позыв поправить брюки, которые тоже начали ощутимо жать в определенных местах. – Это было абсолютно незабываемо. Но, понимаешь, я склонен слишком увлекаться самим процессом… подачей, ароматом, сочетанием вкуса и текстуры, взрывом ощущений во рту. – Азирафель осекся, когда Кроули сделал шаг вперед, его кадык дернулся, а пальцы рефлекторно сжали гриф скрипки. – Ох, я что-то разошелся, правда? Прошу прощения. Возможно, в другой жизни я был профессиональным гурманом, – продолжил Азирафель ровным тоном, заталкивая подальше свое беспокойное желание. Ничего не показывай публике. Прячь это за кулисами, время еще не пришло. – Гхх… да. Ага. Точно. Ну, тогда… Кроули облизнул губы. Азирафелю захотелось затащить его за тяжелые кулисы и загнать этот язык обратно ему в рот. Утолить голод прямо здесь и сейчас. Он хотел, он так хотел… – Возможно… возможно, это к лучшему. Еще один шанс попробовать «специальное предложение». Может, мы сможем… то есть, может, в этот раз оно будет более запоминающимся. Побольше специй. Знаете, чтобы поддать жару. – Хм, трудно представить, как оно может стать еще вкуснее. Азирафель слегка сменил позу, сводя ноги ближе и пытаясь скрыть возбуждение (слава богу, оркестр выходит на сцену не первым). Это не помогло: брюки были сшиты по фигуре, внизу довольно узкие. Никакой лишней ткани – только приглушенный свет театра и надежда, что этого окажется достаточно. Он не пропустил того, как глаза Кроули скользнули вниз, и как расширилась его ухмылка. Пылающие волны волос качнулись, когда Кроули наклонил голову. Его тело, тонкое, как черный фитиль свечи, качнулось к нему еще на пару шагов, пока Азирафель практически не почувствовал его жар. – Думаю, я могу представить несколько способов сделать его лучше… – Эй, вы двое! Азирафель почувствовал, как лицо обдало жаром, когда сзади раздался голос Пеппер. Он всерьез подумывал прикинуться глухим и рвануть к выходу в другом крыле. – Позволь мне, – пробормотал Кроули, выходя вперед и заслоняя Азирафеля от прямого взгляда (хотя при этом он держал инструмент необычайно низко перед собой, так что корпус скрипки стратегически прикрывал его пах). Азирафель воспользовался моментом, чтобы сделать несколько глубоких вдохов и мысленно взмолиться о перераспределении кровотока из… определенных мест. «Продолжение следует», – подумал он, как никогда желая оказаться уже дома, где он сможет попробовать, потрогать и насладиться своим очень особенным блюдом. – Оркестр скоро начинает, нам пора садиться. У тебя там все держится? Еще лаком брызнуть? – Пеппер потянулась, чтобы поправить прядь волос Кроули, когда Азирафель присоединился к ним, и его клетки крови, к счастью, вернулись к нормальной циркуляции. – Нахер надо. Я и так воняю как салон красоты, брысь. – Кроули нахмурился, отмахиваясь от нее свободной рукой. Пеппер надулась, а затем повернулась к Азирафелю. – Разве он не выглядит сказочно? – О да. «Сказочно» – это еще слабо сказано, дорогая, – ответил Азирафель. Хмурый взгляд Кроули стал еще тяжелее. Как и его румянец. Это было невероятно мило. Пеппер на мгновение просияла от гордости, а затем поманила их за собой. – Идемте, я заняла места. – Сказочно аппетитно, – прошептал Азирафель себе под нос, заслужив «нгк» от Кроули, когда они двинулись в сторону зрительного зала. Концерт был принят на ура, как и всегда. Азирафель оставил религиозные рождественские обычаи в своем детстве, но он все еще питал слабость к старым гимнам и с энтузиазмом присоединился к финальной части, когда пели все вместе. Слитые голоса музыкальных коллективов и зрителей наполнили зал, и в этом было что-то магическое. Что-то бодрящее и воодушевляющее в таком пении со всеми. Эти древние гимны, родившиеся еще до изобретения нот, чернил или бумаги, выдержали испытание временем, передаваясь из уст в уста через прекрасный общий язык музыки. Это наполняло чувством покоя, которое выходило за рамки любого религиозного подтекста. Азирафель не мог сдержать улыбки, чувствуя легкость в костях и полноту в сердце, пока «В яслях на сене» сменялась «Добрым королем Вацлавом», а затем – «Украсьте зал». Признаться, черная закорючка длинных конечностей в кресле концертмейстера чуть левее от него тоже во многом была тому виной. Он подавил широкую улыбку при виде Кроули, который развалился под таким сомнительным углом, словно пытался проверить, какая минимальная площадь соприкосновения тела с креслом требуется, чтобы это все еще считалось сидением. Его длинные руки были скрещены на животе, скрипка зажата под локтем. Азирафель краем глаза видел его губы, которые шевелились с минимальным усилием, словно он пытался выяснить, какое ничтожное количество движений нужно, чтобы это все еще считалось пением. Их глаза встретились (насколько это было возможно сквозь темные очки Кроули), когда начался гимн «Вести ангельской внемли». Кроули одарил его короткой ухмылкой. Боже, помоги мне, я люблю тебя, ты, нелепый питон. Ты определенно знаешь, как заставить меня петь. Уставший, но с чувством облегчения, Азирафель после концерта поднялся в свой кабинет в последний раз перед тем, как запереть его на три недели. Он был более чем готов к перерыву в учебе, чтобы «прополоскать губку» своего мозга. Дома на тумбочке его ждала стопка книг – приключения, написанные не нотами, а словами, к которым он мечтал вернуться. Новая бутылка пены для ванны с эвкалиптом и лавандой уже стояла у ванны, готовая унять стрессовую боль в усталых руках. Позже на той неделе намечалась вечеринка Анафемы в честь солнцестояния, и будет здорово расслабиться и провести время с друзьями без давящей ответственности за ранние подъемы или подготовку к занятиям. Однако в его свободе была горько-сладкая нотка. Всего через три дня Кроули улетал домой в Нью-Йорк – поездка, которую он планировал уже давно. Он собирался забрать свои последние вещи со склада и навестить Адама. И Азирафель совершенно не дулся. (– Прости, ангел. Поменял бы даты, если б мог, но ты же знаешь нынешние авиакомпании… доплата за смену рейса, доплата за красный цвет одежды, доплата за нестриженые ногти. Но на Новый год я вернусь – Все в порядке, дорогой, я подожду. – Азирафель обвил рукой его шею, притягивая для поцелуя. А когда ты вернешься, я буду держать тебя в своей постели столько, сколько захочу. – Он завершил фразу, прикусив его нижнюю губу. – Это обещание, ангел?) Азирафель знал, что не должен волноваться, но не мог не чувствовать досады из-за того, что они проведут праздники порознь. И было что-то еще… что-то, свербящее на краю сознания. Он будет скучать по Кроули, конечно. Но, помимо этого, его скорый отъезд поднял на поверхность другую проблему. Ту, о которой он старательно избегал думать. Конец года и вопросы о том, что Кроули будет делать после выпуска. От этой мысли у Азирафеля ныло в животе, а в груди становилось тесно от тревоги. Была причина, по которой он задвинул это в самый дальний угол сознания, но… он был бы дураком, если бы не подготовился к тому, что Кроули может и не найти ту работу, которую хочет, в Найтингейл-Бэй. Это отнюдь не самый маленький город в Орегоне, но возможности для музыкантов здесь не сыпались, как из рога изобилия. Нет никакой гарантии, что местной филармонии потребуются скрипачи. Захочет ли Кроули вообще играть в оркестре? Может, его больше интересовала сольная карьера? Захочет ли он преподавать? Даже если работа найдется, захочет ли он сам здесь остаться? Пять месяцев они были вместе, и до сих пор ни разу не обсудили даже гипотетическое будущее. Что ж, хороший разговор по душам, вероятно, станет первым шагом, подумал Азирафель, убирая палочку и складывая партитуры в стопку, чтобы подшить их позже. Если быть до конца честным, часть его немного нервничала при мысли о том, чтобы завести этот разговор. Он больше не был застенчивым двенадцатилетним подростком, пытающимся набраться храбрости, чтобы подарить «валентинку» своей первой пассии, но ощущения были очень похожими. Перспектива просить о большем – планировать совместное будущее – была пугающей. Азирафель никогда раньше не оказывался на таком перепутье в отношениях. Хотя он чувствовал себя вполне уверенно, получая «долгосрочные сигналы» от Кроули, ну… не зря говорят: никогда не предполагай заранее. «Мы в этом надолго? Ты, прекрасное создание, я правда тот, кто тебе нужен? Ты уверен? Ты точно уверен?» Азирафель терзал себя сомнениями. С этим ничего нельзя было поделать. Между ними все шло просто замечательно, но было… как-то жутковато пытаться затронуть тему того, что будет после. Жутковато и захватывающе. Потому что, несмотря на неизведанную территорию долгосрочных партнерских отношений, когда Азирафель заглядывал в свой внутренний мир – в тот уголок, где он хранил свои желания, надежды и мечты, – в этих акварельных фантазиях о местах, где он хотел бы побывать, и вещах, которые хотел бы увидеть, даже в рамках его маленькой жизни здесь, в Найтингейл-Бэй, он видел Кроули рядом с собой. Он хотел, чтобы Кроули всегда был рядом. Сплести пальцы, чувствовать песок под ногами, пока они ищут сокровища на пляже. Испачкать руки в соке ежевики, собирая ягоды, чтобы испечь пирог-другой (в зависимости от того, сколько ягод доберется до кухни несъеденными). Пропитаться солнцем, объедаться сыром и багетом где-нибудь во французской провинции (он не шутил, когда говорил, что с радостью поедет во Францию с Кроули, и с того вечера думал об этом не раз). Ленивые летние вечера в его квартире с открытыми окнами, и они оба – захмелевшие от вина и смеющиеся. Кроули со своей скрипкой, с его гибкими бедрами и ленивыми пальцами, и Азирафель, расслабленный и покачивающийся за своим пианино. (Они еще не играли вместе, но он давно этого хотел. Интересно, каково это – делить сцену с Кроули? Наблюдать за его игрой – это как смотреть на извержение вулкана в замедленной съемке или на фейерверк: вся эта страсть, эмоции и талант похожи на летучую химическую реакцию. Прекрасную и разрушительную в равной мере). Взяв другую стопку нот – Стравинский, Холст и Копленд; кандидаты для весеннего концерта, – Азирафель сложил их в свою сумку. При этом пара скрепленных листков выскользнула и упала на пол. Он наклонился, чтобы поднять их, и узнал список рассадки оркестра на осенний семестр: Энтони Кроули значился первым номером. Он улыбнулся, вспоминая тот первый день, когда он загуглил имя Кроули и впервые увидел его фото. Их встречу в кофейне после неудачного начала и то, как Кроули посмотрел на него даже тогда. Кажется, это было вчера. «Тот взгляд, которым ты на меня смотришь… никогда не прекращай. Пообещай, что никогда не перестанешь так на меня смотреть. В тот день я ожил. Не дай мне снова угаснуть, любовь моя». Конечно, они найдут способ все уладить, даже если Кроули найдет работу в другом городе. В конце концов, у людей постоянно бывают отношения на расстоянии. Азирафель мог бы восстановить свои водительские права. Завести карту лояльности авиакомпании. Разобраться, как пользоваться Face Time. Или, возможно… его мозг запнулся на пороге этой мысли, словно часть его не была уверена, готов ли он сказать это. Возможно, ему стоит обновить собственное резюме на всякий случай. Он нежно любил свой город и свою квартиру. Любил свою работу и своих коллег (больше чем коллег – друзей… семью). Но... Не помешало бы не закрывать для себя другие возможности. Его отношения (или их отсутствие) с Габриэлем уже не раз заставляли его задумываться о переменах. Азирафель устал и был упрям. Существо привычек и ритуалов. Перемены давались ему сложно (если вообще давались). Привычный уклад давал опору. Чувство направления, безопасности. Он был влюблен. А не зря говорят: любовь заставляет нас совершать безумства. Азирафель тяжело вздохнул, вешая чехол с одеждой на спинку стула. Им действительно нужно поговорить. Тихий стук в дверь вывел его из раздумий. – Войдите. Дверь открылась, явив стройную фигуру Кроули. – Здравствуй, дорогой. Кроули шагнул вперед, коснулся губами губ Азирафеля и вымел все посторонние мысли из его головы. – Пришел забрать в Bentley все, что тебе нужно отвезти домой, а потом хотел бы встретиться с тобой в «Змее». – Ах да. Я как раз раздумывал, не стоит ли мне переодеться. – Хм, можно и так. Стриптиз в кабинете? Пикантно. Кроули прислонился к столу, выставив бедро и небрежно скрестив ноги в щиколотках. Убийственно уверенно. Опасно до неприличия. – Ах ты грешник! – Виновен по всем статьям. Тебе это нравится. Мне это нравится. Мне все это нравится. Я люблю тебя. – Просто мне кажется, что я искушаю судьбу каждый раз, когда иду есть в смокинге. Этот пиджак винтажный, я содержу его в идеальном состоянии с тех пор, как он принадлежал моему дедушке. – Азирафель смахнул невидимую пылинку с плеча. Его одежда, может, и не была ультрамодной, но она была прочной и качественной. Созданной на века. – Ангел, я бы хотел увидеть хоть что-то в твоем гардеробе, что не является винтажным. – Мои носки. Кроули разразился коротким смешком. – Уж на это я, блядь, очень надеюсь. Оттолкнувшись от стола, он плавно подошел ближе, и Азирафель мгновенно оказался в кольце элегантных рук; тонкие пальцы сжали ткань его пиджака. – В любом случае, я лично сниму с тебя каждую тряпочку, как только мы вернемся к тебе. У меня предчувствие, что то «специальное предложение», о котором ты талдычишь, лучше всего пойдет без одежды. Азирафель наклонил голову в сторону, когда губы Кроули коснулись чувствительного места прямо под ухом. – М-мм, ты невыносимый искуситель. – Кто бы говорил. Дыхание щекотало кожу, и Азирафель вздрогнул. – Повезло тогда, что ты и так носишь столько черного. Азирафель подождал десять минут после ухода Кроули, прежде чем выйти из кабинета и спуститься вниз. Коридоры были почти пусты, если не считать нескольких запоздалых студентов. В вестибюле он встретил Анафему, Ньюта, Трейси, Шедвелла и Уорлока. Вместе они вышли в темную, сырую, ветреную ночь и направились к «Змею и Святому», склонив головы под порывами непогоды. Черт, ему действительно нужно было бы купить новый зонт. Волна шума, цвета и тепла накрыла их, когда Уорлок распахнул дверь битком набитого бара. Нити разноцветных огней украшали стойку и шкафы с выпивкой. Большие мерцающие светодиодные свечи в праздничных гнездах из остролиста и еловых лап служили украшением всех столов. Несколько пуансеттий стояли по бокам высокой рождественской елки, примостившейся сбоку от небольшой сцены; она была украшена огнями и гирляндами из винных пробок и пивных крышек. На сцене стоял большой картонный Санта с кружкой «Гиннесса» в руке, сияющий румяными щеками. Типичный гул паба наполнил уши – оживленная болтовня и смех сотен голосов, звон посуды и характерный стук бильярдных шаров, и все это под музыку, в которой Азирафель узнал группу «Дропкик Мёрфис», играющую кельтский панк. Кроули в последнее время пытался расширить его музыкальный кругозор. («Ангел, отныне тебе запрещено произносить слово «бибоп» в моем присутствии»). Они протиснулись сквозь толпу студентов, сгрудившихся у автомата с жевательной резинкой прямо у двери, и пробирались вдоль стойки, за которой сидело множество людей в черных костюмах. Проходя вглубь, Азирафель уловил звуки «Двенадцати дней Рождества», но с явно нетрадиционным текстом. Когда показались кабинки вдоль задней стены, он наконец смог разглядеть лица тех, кто выкрикивал эту хриплую пародию. Ну конечно. Уэнслидейл, Брайан, Пеппер и еще несколько студентов втиснулись в привычную угловую кабинку «Кое-кого из Этих». Они подняли бокалы, то хихикая, то подпевая Кроули, который вальяжно восседал на спинке дивана, как король на троне. Он осушил свой стакан виски и затянул следующий куплет вдохновенного текста: На девятый день Рождества Моя любовь мне принесла: Девять пустых пивных банок, Восемь использованных гондонов, Семь банок тунца, Шесть дохлых пауков, Пяяяять мешков мусо-о-ора – Ну, гордиться сильнее мне еще не приходилось, – сказала Трейси, когда они подошли ближе; она покачала головой, и они рассмеялись вместе. Четыре тухлых яйца, Три потных носка, Две банановых шкурки, И целую армию бло-о-о-ох! – О-о-о! Взрослые пришли! – весело выкрикнул Кроули, салютуя Азирафелю и его компании со своего насеста и одаривая их пьяной улыбкой. Галстук-бабочка был развязан и небрежно висел на шее, две верхние пуговицы белой рубашки были расстегнуты, рукава закатаны до локтей. На лбу выступила легкая испарина, а несколько прядей выбились из шпилек, обрамляя угловатое лицо и смягчая эту убийственную линию челюсти. Он выглядел до неприличия аппетитно. – Да, и как раз, чтобы кое-кто нанес моим ушам непоправимую травму. Я не забыла упомянуть, что с дипломом музыканта ты вообще-то должен заниматься музыкой? – поддела его Анафема. – Это и была музыка! – крикнул Кроули в ответ. – Перефразирую. ХОРОШАЯ музыка. – Ха-ха-а-а-а!! Уорлок и Ньют подтащили еще один стол и какое-то время бестолково кружили вокруг него, играя в подобие музыкальных стульев и решая, кто где сядет. В итоге Азирафеля почти упаковали в кресло рядом с Кроули, который змеей соскользнул вниз в небрежно расстегнутом смокинге и свернулся на сиденье у него под боком. Азирафель тут же пожалел о расстановке мест, когда под столом их голени столкнулись. Сладко-соленый запах пота, виски и пряного одеколона Кроули заполнил ему нос. Азирафель почти автоматически приподнялся, намереваясь создать хоть какой-то буфер между ними (ему было жарко… слишком жарко. Кроули выглядел слишком хорошо и пах слишком хорошо, все это было СЛИШКОМ хорошо. А значит – плохо). Но менять место сейчас было бы еще подозрительнее, чем остаться. Нормально. Все нормально. Они могут сидеть рядом, это не против правил. Они могут вести себя прилично. В конце концов, три четверти людей за этим столом и так про них знают. – Так ты этот очаровательный шедевр сам сочинил? – Анафема подняла бровь, глядя на Кроули с противоположной стороны стола. – Не-а, это все Адам, он у нас творческая личность. Хотя, если память мне не изменяет, в процессе участвовали весьма специфические брауни. Обязательно передам ему твои комплименты, когда увижу на следующей неделе. Кроули скорчил уморительную рожу. – Так, – продолжил он, выуживая чипс из общей корзинки и макая ее в лужицу кетчупа. – Вы, ребята, выглядите так, будто умираете от жажды… – Похоже, я как раз вовремя, а? – раздался голос с конца стола, и внимание всех тут же переключилось на долговязого парня в кепке «Джеймсон» и с добродушной улыбкой. Он нес поднос с кувшином «Гиннесса» и несколькими ледяными бокалами. – Спецдоставка! Первый круг за счет заведения, подарок от Шема. Начните каникулы правильно! Меня зовут Лесли, и сегодня я буду о вас заботиться. Лесли осторожно поставил поднос на стол и начал разливать пиво. Бокалы передавали по кругу, пока у всех новоприбывших не оказалось по пинте. Азирафель сделал глубокий глоток; насыщенный, пенистый вкус кофе и темного шоколада наполнил рот. – Сегодня шоты «Мятный леденец» всего по доллару. Специальное предложение – пастуший пирог, суп дня – перловый с бараниной. Принести что-нибудь еще для начала? – Еще того же самого, – сказал Кроули, указывая на свой стакан с виски. – Принесите нам… – Пеппер замолкла, пересчитывая головы, – десять «Мятных леденцов». – Я буду то же, что и он, – Уэнслидейл указал на Кроули. – Мне специальное предложение, – сказали Азирафель и Брайан практически одновременно. Азирафель почувствовал, как колено Кроули подтолкнуло его под столом на слове «специальное». – Мне суп и следующий кувшин за мой счет. – Уорлок долил остатки «Гиннесса» в свой и так наполовину полный бокал. – А следующий за мой! – подхватил Ньют. – Кофе без кофеина. Девять кусочков сахара, паренек. У вас есть сгущенка? – И мне тоже, но с «Бейлисом». Будь другом. – Слушаюсь! Сейчас вернусь с напитками! – Лесли отсалютовал им, подмигнул, спрятал блокнот и отправился выполнять этот весьма внушительный заказ. Азирафель улыбнулся. У него было предчувствие, что ночка будет та еще. Два часа спустя Трейси подняла свою третью пинту над центром стола. Она уже выпила два кофе с ликером и шот «Мятный леденец» в дополнение к пиву. Тем не менее, она все еще была, пожалуй, самым трезвым человеком за столом. Хотя Азирафель точно знал, что она могла перепить любого здесь присутствующего. – За нас, дорогуши! Один семестр позади, один впереди! И пусть все, что я скажу или сделаю сегодня вне службы, никогда не покинет этих четырех стен! – Аминь! Правда ваша! – послышалось со всех сторон. Азирафель потягивал вторую пинту. Он старался держать темп, и, судя по тому, как по телу разлилось приятное тепло и все вокруг начало слегка плыть, сейчас точно стоило притормозить. Рядом с ним Кроули был неоспоримо, бесповоротно и блистательно пьян. Азирафель был почти уверен, что это произошло где-то на третьем «Леденце»… или четвертом виски… пятом? Он сам сбился со счета после того, как шоты ударили в голову (восхитительно сливочные штучки с крошкой леденцов по ободку. Опасно вкусные). В любом случае, домой им придется ехать на такси. – Нет, в нашем аквариуме нет дельфинов. Но есть небольшие акулы, – говорила Пеппер в ответ на комментарий Кроули о том, что он так и не дошел до аквариума Найтингейл-Бэй. – Дельфины. Большие мозги, понимаешь… размером с… чертовски большие мозги. Не говоря уже о китах. Киты – это просто столица мозгов. Как в том фильме, «Черный плавник». – Кроули сделал долгий глоток виски, выставив указательный палец, чтобы поймать выбившуюся прядь и заправить ее за ухо. Его качнуло, когда он откинулся на спинку сиденья под углом, прижавшись бедром к колену Азирафеля справа и упершись плечом в Уэнслидейла слева – странный подвиг пьяной физики. – Ой, даже не начинай, – мрачно ответила Пеппер, потягивая свой напиток – зеленый коктейль под названием «Эльф на полке». – Мы с друзьями ездили на протесты в Сан-Диего как раз перед тем, как «Си Уорлд» закрыл программу разведения косаток. У нас здесь тоже когда-то была косатка, недолго. Помнишь «Освободите Вилли»? Грустно, что с ним стало. – Молодец, Пеп. Это неправильно. Держать их взаперти вот так. – Уэнслидейл, который более-менее шел вровень с Кроули по количеству выпитого, прикрыл икоту кулаком. – Мы все равно держим их в плену в каком-то смысле. Они не могут просто уплыть от повышения температуры океана. Уэнслидейл наклонился через стол, чтобы лучше слышать Пеппер в шумном пабе, пока та рассуждала о последствиях глобального потепления. Лишившись опоры, Кроули потерял равновесие, замахал руками и едва успел упереться обеими ладонями в стол. Азирафель быстро оглядел переполненный бар, прежде чем под столом незаметно скользнуть рукой и сжать бедро Кроули, спрашивая без слов: все в порядке? Мгновение спустя он почувствовал, как тонкие пальцы Кроули накрыли его ладонь и мягко сжали в ответ – да, по крайней мере, хотелось на это надеяться. В любом случае, пожалуй, ему стоило доесть и начать искать Uber. Анафема, благослови ее бог, пододвинула стакан с водой к Кроули. Его брови сошлись у переносицы в очаровательном недовольном выражении. Трейси фыркнула и чокнулась с ним своим стаканом воды. Ухмыльнувшись ей, Кроули поднял стакан и осушил его наполовину. Азирафель любил их. Любил всех за этим столом. Все, кто ему дорог, были здесь. Он хотел, чтобы так было всегда. – Какие планы на Нью-Йорк, Энтони? – Анафема сменила тему, пока молодежь продолжала дискуссию об изменении климата. – О! Я слышала, на Юнион-сквер отличный рождественский рынок с местными товарами. Или, может, пойдешь смотреть на гигантскую елку в Рокфеллер-центре? – Э-э-э… я ходил на зажигание огней с друзьями пару лет назад. И когда тебе в лицо локтем прилетает от каждого второго сраного туриста с камерой, и… и знаешь, когда пальцы на ногах немеют от холода и ты даже не чувствуешь, как по ним топчутся? В общем, как-то это потеряло все очарование. Полагаю, мы просто ограбим пару алкомаркетов, проколем шины, обольем водой крыльцо соседей, чтоб замерзло… все как обычно. – Кроули подмигнул ей, поправляя очки, которые сползли на кончик носа. Они все равно остались сидеть криво. Анафема закатила глаза так, что зрачки едва не скрылись под челкой. – Ах ты, старый Скрудж. Азирафель фыркнул, едва не подавившись куском пастушьего пирога. – Настоящий зануда, это уж точно, – Кроули запрокинул голову, допивая остатки воды. Этот жест подчеркнул бледную линию его горла, но Азирафель не пялился. Нет, ни капельки. – Мои родители прилетают из Лос-Анджелеса, и мы едем кататься на лыжах на Маунт-Худ, – Пеппер снова повернулась к ним, бесцеремонно стащив луковое кольцо из тарелки Кроули. – Никогда не пробовал лыжи. Слишком много лишних ног. – А я лечу домой. Мама собирает всю семью на рождественский ужин, – подал голос Брайан, прежде чем откусить такой кусок пирога, что из его рта вывалился ошметок картофелины. Анафема одарила парня испепеляющим взглядом. Брайан в ответ широко улыбнулся, и картошка окончательно шмякнулась обратно в тарелку. Очаровательно. – К нам тоже придут родственники. Обожаю сочельник. Моя мама готовит лучший в мире путин. – Чт-что? – переспросил Брайан с набитым говядиной ртом, и Уэнслидейл пустился в пространные рассуждения о тонкостях канадского национального блюда из картошки фри, соуса и сырных шариков. Азирафель как раз собирался поинтересоваться, где в округе можно раздобыть нечто подобное, когда в разговор снова вклинился Кроули. – Ну а вы-то как? Ф-в-смысле... в неприятности не лезете? Сеете разумное, доброе, вечное... и фффсе такое? Азирафелю и раньше казалось, что из речи Кроули уже нельзя выкинуть еще больше букв, но он еще никогда не видел его настолько «в дрова». Это было довольно мило, хотя завтрашняя головная боль явно не стоила такого сомнительного удовольствия. – Ну, Азирафель записал нас волонтерами в местную благотворительную столовую, – Анафема взяла инициативу на себя, и слава богу. Азирафель чувствовал приятную расслабленность от выпитого, но в голове уже начал клубиться туман, и он не был уверен, что его собственные слова сейчас прозвучат членораздельнее, чем у Кроули. – Мы занимаемся этим последние три года. Мы с Ньютом и Уорлоком помогаем готовить праздничный ужин, а Трейси и Ази отвечают за развлекательную программу. А потом мы помогаем бабушке с инвентаризацией и перестановкой в лавке, и... – А-а. Куча добрых дел. Молодцы. Прям как... как маленькие ангелочки, – протянул Кроули. Одним локтем он подпирал подбородок, а другим ощутимо ткнул Азирафеля в бок – с гораздо большим рвением, чем того требовали приличия и трезвый рассудок. Ох, господи. – Я... ну, полагаю, да. Конечно, – улыбка Анафемы стала какой-то застывшей. Она перевела взгляд с Кроули (который как раз пытался отхлебнуть воды из стакана Венслидейла, в результате чего половина содержимого вылилась ему на рубашку) на Азирафеля. За стеклами очков в глазах вспыхнул предупреждающий огонек. – Энтони, ты в порядке? – прошептала Пеппер, перегибаясь через стол, чтобы сунуть ему салфетку и незаметно воткнуть трубочку в стакан с водой. Стоило ли Азирафелю что-то сказать? Сделать? Сменить тему? Уйти? Пожалуй, сначала нужно было вызвать Кроули такси, а потом... куда? Его нельзя было оставлять одного в таком состоянии. Но прежде чем Азирафель успел превратить свои туманные мысли в действия, Кроули снова заговорил, и слова посыпались из него неудержимым потоком. – Да-да-да... я в норме, просто-о-о... знаешь, это просто забавно, потому что... потому что... – Кроули запнулся, размахивая тонкими руками и опасно раскачиваясь на скамье. Уэнслидейл тут же придержал его за плечо. – Просто ты реально как настоящий ангел, ангел. Кроули с трудом выпрямился, покачиваясь, словно кобра. С кривой ухмылкой, будто нарисованной пальцем ребенка, он протянул руку (о нет, боже, только не это!) и комично дернул Азирафеля за галстук-бабочку, украшенный херувимами в стиле Сикстинской капеллы. – Если нимб по размеру, носи и не вякай, а? Ангел? – Энтони... – прошипела Анафема, воровато оглядываясь по сторонам. И тут она замерла. Азирафель проследил за ее взглядом и посмотрел на соседний столик. В животе все неприятно перевернулось, а сердце, казалось, подскочило к самому горлу. Прямо за ними, в пределах идеальной слышимости, сидел Сандальфон Голдсмит в компании своих студентов. Его холодный взгляд был направлен на их столик, словно дуло двустволки. Когда он пришел? Как долго он там сидит? Что он слышал? Что видел? Какие выводы он сейчас делает, пряча их за этой своей сальной ухмылочкой? Ох, блядь. – До-о-обрые де-е-ела-а, – промямлил Кроули, громко прихлебывая воду через соломинку. – Типа, почему у него нет зонта. Расскажи им историю про зонт, ангел... – Как-нибудь в другой раз, – быстро отрезал Азирафель (дыши, дыши, дыши, сохраняй спокойствие). Он выдавил улыбку и вцепился в пальто, лежавшее на коленях. На лицах всех присутствующих за столом отразилось то же беспокойство, что и у него самого. Посмотреть на Кроули он просто не мог. Не решался. – Я думаю... на сегодня с меня хватит. Поздравляю всех вас, и надеюсь, вы чудесно проведете каникулы. – Тебя подбросить, Ази? Я выпила всего две... – Анафема отодвинула стул, собираясь пойти за ним. – Ни в коем случае, дорогая. Оставайся и развлекайся. – Это был его голос, его слова, но звучали они механически. Он их почти не осознавал. Бар мелькал перед глазами как в тумане. Азирафель встал, натягивая пальто одервеневшими руками. – Доброй ночи, профессор Фелл. Счастливых праздников, – раздалось сразу несколько голосов, отозвавшихся в ушах приглушенным эхом. Голос Пеппер долетел до него уже у самых дверей. Она громко рассерженно говорила: «Энтони, пошли курить». – Н-н-но... Ангел, ты ку-у-уда... Голоса стихли, сменившись общим гулом паба. Белый шум. Статика. Азирафель не оглянулся. – Ангел! Азирафель, подожди! Пожалуйста... блядь... остановись! Он даже не успел вызвать Убер. Просто шел и шел вдоль набережной. Хорошо хоть дождя не было. – Прости. Мне так... сука, так невероятно жаль. Мне надо было раньше завязывать с выпивкой... Сзади послышался какой-то грохот и спотыкающийся шаг. – Твою ж мать! Пожалуйста, Ангел! Просто дай мне... Блядь! Азирафель замер и резко обернулся. – Тс-с-с!! Поосторожнее со словами, если тебя не затруднит! – прошипел он. Азирафель и раньше бывал пьян. Дело было не в том, что он чего-то не понимал. Даже сейчас, глядя, как Кроули ковыляет, отдувается и пытается бежать за ним, он чувствовал импульс подойти... поддержать, утешить, посочувствовать. Но все это перекрывала пелена ярости, вставшая перед глазами. Это было именно то, чего он так боялся. – Прости... я виноват... фух!.. прости, мир все еще немного... качается... блядь. Послушай... ох!.. я не хотел быть мудаком, я просто... сука, мне надо присесть на секунду. Погоди, – тяжело дыша, Кроули схватился за бок, бросил свой пиджак прямо на край тротуара (Азирафель поморщился) и повалился на него. Азирафель помедлил, оценивая обстановку. Рядом был припаркован огромный «Форд» с задранной подвеской, который скрывал их из виду... Прекрати. Не будь параноиком. За тобой никто не следит. Тем не менее, он еще раз опасливо оглядел пустынную улицу и присел на бордюр рядом с Кроули. К счастью, там было сухо. Чего нельзя было сказать о Кроули. Его белая рубашка вымокла еще сильнее и липла к груди, а волосы потемнели и обвисли в свете уличного фонаря. Азирафель вспомнил обвиняющий тон Пеппер перед своим уходом. В голове промелькнула картинка того, что могло произойти на террасе «Змея» после его ухода. Он задался вопросом, не послужил ли стакан воды оружием для приведения Кроули в чувство. Молодчина, девочка. Рядом с ним Кроули наконец отдышался. Он уперся ладонями в свои костлявые колени и повернулся к Азирафелю с умоляющим выражением лица. – Ангел... ф-ф... прости. Я перегнул палку. Я знаю. Я ни хера не думал... Азирафель не удержался. Первая волна шока сменилась гневом, который прорвался наружу, как вода из лопнувшей трубы. – В этом-то и проблема, Кроули! Ты не можешь... мы не можем... у нас нет права на ошибку! Никто из нас не может позволить себе не думать. Ни на секунду. Один такой прокол в неподходящее время... Сандальфон сидел за соседним столом, ради всего святого! – Я знаю. Язнаюзнаюзнаю... погоди, что? Этот гондон был там?? Ох, блядь... сука... пиздец... я не... когда?? – Кроули сорвал очки и начал тереть глаза кулаками, дико озираясь по сторонам, будто Сандальфон мог прятаться за машиной или углом здания. Даже сейчас Азирафелю хотелось потянуться к нему. Коснуться. Успокоить. Это был инстинкт. Гнев инстинктом не был. Он сдержался. Он имел право злиться. Это было важно. Для них обоих. – Я тоже его не заметил, пока ты... ну, пока не стало слишком поздно. Мне самому следовало быть бдительнее. Не знаю, почему я не подумал, что он может там оказаться. – Нет... Азирафель, нет. Это полностью мой косяк. На все сто процентов. Кроули съежился, спрятал лицо в ладонях и начал раскачиваться из стороны в сторону. Какое-то время тишину между ними нарушал лишь шум далекого прилива и редких машин. Воздух заметно остыл. – Как думаешь... он... – голос Кроули донесся откуда-то из-под локтей. – Не знаю. Слова повисли в воздухе. Но Азирафель уже чувствовал, как ярость начинает стихать. Он ненавидел злиться. У него это никогда не получалось. Гнев – это для напыщенных придурков вроде Габриэля. Ему не было места здесь, между ними. К тому же, эта дурацкая мокрая рубашка ужасно отвлекала. Азирафель искоса поглядывал на то, как ткань облепила мышцы плеч Кроули. – Ты вел себя как последний флиртующий болван. К счастью, большая часть того, что ты вывалил на публику, была относительно безобидной. «Ничего такого, что могло бы послужить неопровержимым доказательством», – не добавил он. Один глаз Кроули выглянул из-под пальцев. Послышалось какое-то невнятное ворчание, полное ненависти к самому себе. Спустя минуту Кроули выпрямился, тяжело и безнадежно вздохнув. Его желто-карие глаза встретились с глазами Азирафеля – они странно блестели даже в тусклом свете. И взгляд был вполне сфокусированным, несмотря на выпитое. – Мне правда очень, очень жаль. Я облажался. Больше не повторится. Клянусь Bentley, клянусь жизнью, клянусь... чем хочешь, чтобы я поклялся, Азирафель, а? Идиот. Глупый, чудесный, безрассудный, нелепый, нескладный идиот. «Ты или он? – некстати подал голос какой-то уголок сознания Азирафеля. – Лучше не гадать», – раздраженно отмахнулся он. – Дело не в клятвах, Кроули. Дело в том, чтобы помнить: на кону моя работа. И твое будущее. Наше будущее, – ответил он твердо, но мягко. Часть про «наше будущее» выскочила прежде, чем он успел подумать. Потому что это был разговор, который им все еще предстоял. Желательно на трезвую голову. Но мотор Кроули, видимо, снова набрал обороты – так всегда бывало, когда ему нужно было высказать что-то важное (и когда в системе все еще плескалось немало виски). Он заговорил почти поверх слов Азирафеля, так что, возможно, даже не услышал их. Что, наверное, было к лучшему. Учитывая обстоятельства. Азирафель почувствовал, как губы сами собой растягиваются в улыбке. Он просто позволил этому потоку нести себя. – Ты прав. Ты абс-с-солютно... прав. Совсем прав. Я должен соображать. Я соображаю, просто... я увлекся. Атмосфера конца семестра и все такое. И я... грр-рхх... Кроули снова потер лицо и зажестикулировал, прежде чем продолжить. Это не должно было выглядеть мило, но выглядело именно так. Вот же напасть. Азирафель же должен злиться! – Я слишком расслабился. Потерял бдительность, потому что кругом были в основном свои. И я знаю, что это не оправдание. Но... блядь... наверное, мне стоит завязать с ебаным виски до самого мая. Но... но еще какая-то часть меня просто... хотела поговорить о нас. О том, что мы вместе. Понимаешь? И, сука... я знаю, что это звучит глупо. И эгоистично. И безрассудно. Но... иногда это так тяжело. Мне хочется делиться тем, что у нас есть. Рассказывать наши истории. Очень хочется. И эта часть мозга под градусом становится громче, видимо. Я знаю, что мне нельзя этого делать, и что нам нужно быть осторожными, и... Господи... я не пил так много с тех пор, как... наверное, еще до ухода из «Элизиума». Мне просто... блядь... жаль... – Кроули... – ...Это больше не повторится, ясно? Прости, я знаю, что я сейчас не самый... трезвый... человек в мире. Но, пожалуйста, поверь мне. Этого. Больше. Не будет. – Кроули. Руки замерли. Это тело, которое, казалось, всегда находилось в движении – затихло. Азирафель придвинулся ближе (чертова гравитация) и положил руку рядом с бедром Кроули. – Я тебе верю. И я тебя прощаю. Морщинки беспокойства на лбу Кроули разгладились, хотя он все еще напоминал нашкодившего щенка. – Мы должны быть осторожнее, дорогой. Ну вот и оно. При этом ласковом обращении плечи Кроули опустились, взгляд заметно потеплел, а губы расслабились, перестав быть бледной узкой полоской. – Знаю. Прости. Обещаю быть осторожнее. – Тебе не нужно постоянно извиняться. – Блядь. Прости. А-а-а! – Кроули закрыл лицо рукой. Азирафель улыбнулся. Неизбежная нежность, исходившая из самой его глубины, окончательно испепелила остатки гнева. Человек рядом с ним угрюмо скрестил длинные руки на коленях и положил на них голову. Длинные линии и элегантные изгибы, подчеркнутые мокрой тканью. Вся нерешительность и оправдания исчезли, когда Кроули повернул голову к Азирафелю, наконец улыбнувшись в ответ. – Наше будущее, да? О! – Ну, да... я... то есть, если ты... – Конечно, хочу, идиот. Идиоты. Они оба. Одна из рук Кроули соскользнула вниз, к руке Азирафеля, лежащей на импровизированном сиденье из пиджака. Тот почувствовал прикосновение нерешительных пальцев, которые то сжимались, то разжимались. «Можно?» – казалось, спрашивали они. Азирафель перевернул ладонь, переплетая их пальцы, и крепко сжал. Да, да, да. Кроули сжал в ответ. – Мне нравится думать о нашем будущем. Я много о нем думаю, вообще-то. И хотел бы... ну... думать о нем побольше... вслух. С тобой. Хотя, наверное, когда в голове будет больше нейронов и меньше виски. Азирафель громко рассмеялся. – Справедливое замечание. Для нас обоих. Признаться, я тоже сейчас не в лучшей форме. Те нейроны, что еще не в стельку пьяны, ушли спать пару часов назад без меня. Большой палец Кроули начал описывать круги по его ладони. Он не делал никаких других движений, просто держал за руку. Азирафель знал, что он не пойдет дальше. И не потому, что не хотел этого до безумия. Он бы все отдал, чтобы Кроули поднес эту руку к губам, а потом придвинулся и вышиб остатки мозгов поцелуем прямо здесь, на замшелом треснувшем асфальте. Он понимал, как это трудно. Не только для Кроули. – Я хочу, чтобы ты знал... мне тоже нелегко дается этот обман. Я мечтаю о дне, когда мы сможем оглянуться на все это и посмеяться, как над величайшим в мире романтическим фарсом. Когда мы сможем пойти на пикник, или пообедать в Райз-энд-Грайнд, или в Фишерманс Кеттл, да хоть в сраном Ритце, ради всего святого, и ничего не бояться. Когда мы сможем выйти в свет вместе, рука об руку, и рассказывать любые истории, какие только пожелаем, мой дорогой, – Азирафель на мгновение прижал этот лениво кружащий палец своим. – Но повторюсь: я бы никогда не простил себе, если бы все рухнуло сейчас, похоронив твое образование и, как следствие, твое будущее. – Этого не случится, ангел, ясно? – Мне стоит лишить тебя права на прозвища. – Как пожелаете, Азирафель. Выражение лица Кроули не изменилось. Ни поднятой брови, ни язвительного ответа. Азирафель, удовлетворенный тем, что его мысль дошла до адресата, отпустил палец Кроули и накрыл их соединенные руки своей второй ладонью. – Мне нравится, как ты произносишь мое имя, – он вздернул подбородок и добавил в улыбку немного – как там говорит Кроули? – немного стервозности. И для верности качнул плечами. Кроули посмотрел на него с нескрываемым вожделением. – Может... свалим отсюда? Поедем домой? Где я смогу произносить твое имя так громко, как захочу? Многократно? И, желательно, при гораздо меньшем расстоянии между нами? Домой. – Звучит чудесно, дорогой. Момент прервало негромкое жужжание. Кроули подскочил, выпустив руку Азирафеля, и комично отклонился назад, выуживая телефон из кармана пиджака, на котором сидел. – О, блядь. Мне надо сначала вернуться в бар. Они взяли заложника. Кроули развернул экран: там была фотография недописанного объявления на Craigslist о продаже «потрясающей польской скрипки» с фотографией его инструмента в футляре прямо в центре столика в пабе. – О боже. – Давай я хоть такси тебе вызову? – Кроули поднялся на ноги (после пары неудачных попыток) и протянул руку Азирафелю, который в ответ поиграл бровями, стараясь максимально точно скопировать похотливый взгляд Кроули. – Ты вызовешь? В ответ он получил великолепнейшее закатывание глаз. Реакции – это же половина удовольствия. – Ага, ладно, тут я сам подставился. Давай так: машина сейчас, я – позже. Гедонист хренов. Азирафель хихикнул, принимая руку Кроули скорее из вежливости, но поднимаясь в основном своими силами. – Я стараюсь. Или, точнее сказать, я творю худшее из возможного? – В любом случае, мне нравится, как ты это делаешь. Кроули нагнулся, чтобы поднять свой бедный мятый пиджак, не рассчитал траекторию и чуть было не спикировал носом в сточную канаву, если бы Азирафель не подхватил его за талию. – Уверен, что дойдешь обратно? – выдохнул он сквозь новый приступ смеха. – Ты говоришь так, будто не знаешь, что я рискую грохнуться в канаву даже трезвым. Ежедневно. – Ну иди тогда. Спасай свою «даму в беде», ты, гнусный демон. У меня есть приложение Убера. Увидимся дома. Дома. – Увидимся до... дома. Да. До встречи дома, Ан... – улыбка Кроули чуть дрогнула, когда он осекся. – Азирафель. Азирафель знал, что это ненадолго. Он и не хотел, чтобы это было надолго. Ему нравилось быть ангелом Кроули. Им просто была нужна осмотрительность. Но в этот момент – услуга за услугу. Он сделал шаг вперед. – Энтони, – произнес он низким, грудным голосом, который обычно давал весьма желаемые результаты. Кроули переступил с ноги на ногу, опустив голову, и у него вырвался какой-то нечленораздельный тихий скулеж. – Обожаю, когда ты так это говоришь. Азирафель сцепил руки за спиной, добавив в тон немного «учительских» ноток. Просто шутки ради. – Тогда советую тебе поторопиться. Чтобы я мог произносить это громче. Многократно. И при гораздо меньшем расстоянии между нами. Еще один едва слышный стон. – Я либо сейчас же уйду, либо поцелую тебя так сильно, что у тебя уши загорятся. (Небеса, он бы только этого и хотел, но...) И с этими словами Кроули развернулся и зашагал прочь так быстро, как только позволяли его длинные ноги, разве что не переходя на бег. Ослепительное ощущение счастья – будто Азирафель не просто на седьмом небе, а сожрал все это чертово небо целиком – наполнило его до кончиков пальцев. – О, и кстати... воду нужно пить, а не носить на себе, мой дорогой! – крикнул он вслед удаляющейся спине Кроули. – Гррррхх! Скажи это Пеппер!