Сыграй мне музыку своего сердца

Есть совершенно особенное чувство, которое сопровождает последний концерт каждого года. Конечно, Кроули уже сто лет не играл на «последних концертах». Он ушел из «Элизиума» еще до конца своего выпускного года, и ему потребовалось несколько лет, чтобы вправить себе мозги и поступить в «Истерн-Гейт». Но само это чувство не менялось с годами. Общность, товарищество и единство, которые копились весь год, достигали своего пика – своего Magnum Opus. Та частичка тебя, что вплеталась в каждого человека в ансамбле, оказывалась в зените. Словно корни множества разных растений, что росли вместе под землей, создавая живую сеть в общем фундаменте. Теперь, десять месяцев спустя, это была состоявшаяся экосистема в пору своего расцвета, полная жизни и энергии, где важен был каждый организм. Каждый участник уверенно и страстно вносил свой вклад в общее целое. В идеальной синхронизации. Блядь, он свалил в кучу музыку и ботанику. Определенно стоило поспать подольше прошлой ночью. Но Кроули не жалел о том, что не выспался, ведь прошло почти восемь недель с тех пор, как он в последний раз прикасался к Азирафелю. А теперь он мог делать это практически постоянно. Губами и руками, кожа к коже, повсюду и сразу, заново привыкая, исследуя и предаваясь этому жадно, пока хватало дыхания и сил. Все началось со вспыхнувших, отчаянных касаний изголодавшихся людей, стоило им закрыть дверь в квартиру Азирафеля. Неаккуратные поцелуи и неуклюжие руки. Несогласованные, жадные и идеальные. Бешеная гонка – кто быстрее сорвет с другого одежду. (Кроули победил и – зашвырнув камербанд Азирафеля через плечо – немедленно принялся праздновать, упав на колени прямо посреди гостиной в спешке припасть к нему ртом). Было и много медленных, ленивых ласк в моменты передышки. Полнившихся мягкими, невинными поцелуями, соприкосновением плеч и бедер, липких от пота (и взбитых сливок, боже правый). Кроули никогда в жизни так не смеялся, как тогда, переплетясь с Азирафелем, перекусывая, выпивая и пересматривая старые серии «Грешников». К тому же, он слишком давно не видел, чтобы Азирафель улыбался так открыто и часто – прелестный и сияющий, даже с размазанными остатками помады с блестками, которую одна из дрэг-квин с шоу решила на нем попробовать. (Кстати, помада была со вкусом арбуза). Когда раскаленное физическое желание немного поутихло, их касания стали глубже, значимее. Полные жажды бесконечной близости. Кроули никогда не был силен в цветистых словах. Хотя Азирафель ухитрялся вытягивать из него самую постыдно-сентиментальную чушь, что, честно говоря, просто бесило. Но руками Кроули мог ласкать каждый дюйм тела своего ангела – с той любовью и вниманием, которых тот заслуживал. Ртом он поклонялся Азирафелю иначе – губами и языком. Угождать было для Кроули способом выражать любовь, он это знал. И никогда прежде не чувствовал себя таким ценным и желанным, как когда они были вдвоем. А Азирафель, уверенный и решительный (блядь, как же ему это шло), просящий именно то, чего он хочет, стал для Кроули новым наркотиком. Он подсел на него безнадежно. Лицо Азирафеля, чудесно порозовевшее от желания и сияющее от любви, когда он впервые опустился на член Кроули – я люблю тебя, дорогой, я доверяю тебе, я уверен – было самым прекрасным, что Кроули видел в своей жизни. Это останется в его выжженном мозгу навсегда. Он ни за что не позволит себе это забыть. Сама сила, с которой Азирафель любил… это было похоже на шторм, в котором Кроули был только рад утонуть. Более чем покорный проситель, когда Азирафель прижимался к нему. Любовь вливалась в него в месте соединения их тел, в хватке рук ангела на его бедрах, в прикосновении его рта к плечу – концентрированная, впрыснутая в кровоток Кроули и доставленная прямиком к сердцу. Это было дико, красиво и всепоглощающе. Кроули никогда не чувствовал ничего подобного. И все это было для него. Он хотел, чтобы так было вечно. А еще это было максимально похоже на сексуальный марафон, что о многом говорило, учитывая, что в свои двадцать с небольшим он был возбужден практически круглые сутки. Честно говоря, он даже гордился своими старыми костями. Так что нет, он бы ничего не изменил в прошлой ночи. И да, за последние тридцать часов вряд ли прошел хоть миг, когда бы Кроули не прикасался к Азирафелю, и вряд ли собирался останавливаться. Даже сейчас, когда они пересекали внутренний двор перед Центром Беркли, его пальцы были переплетены с пальцами Азирафеля, и их руки мягко раскачивались между ними (на людях!). Он чувствовал себя одиннадцатилетним пацаном на школьной площадке, который важничает и то и дело краснеет, держа за руку свою первую любовь. Сейчас он краснел не так сильно, но это головокружительное, восторженное чувство было тем же самым. Блядь, он официально стал самым сопливым романтиком в мире, коронуйте его уже. По дороге они заскочили в «Вставай и вкалывай», чтобы взбодриться кофе. Было полшестого пятницы, но Эрик по пятницам и субботам держал заведение открытым подольше. Кроули опрокинул в себя несколько порций эспрессо и съел бейгл с гравлаксом, который был чертовски хорош (удивление было вызвано скорее его общей привередливостью, чем стряпней Эрика). Это, вкупе с искрящейся энергией предстоящего концерта и их с Азирафелем новой свободой проявлять чувства на публике, заставляло Кроули вибрировать на какой-то доселе неведомой частоте. Частоте, которую его партнер (партнер!) уже уловил, судя по влюбленным взглядам, которые тот бросал на Кроули украдкой. А еще у него, кажется, руки дрожали… слегка… да, пожалуй, хватит на сегодня эспрессо. – Ты ждешь финала, любовь моя? – спросил Азирафель, нежно сжав руку Кроули. Любовь моя – вслух! На людях! Точно. Концерт. Оркестр. Кроули мысленно запихнул растительные метафоры и похотливые мысли в дальний ящик своего мозга. Он поправил Лилит на плече и хотя бы попытался выглядеть крутым и невозмутимым, несмотря на то что в его груди торчала здоровенная стрела Купидона. – Жду, конечно. И немного грущу, наверное. В смысле, я знаю, что выпускной прошел, но… кажется, что это и есть настоящий конец года, понимаешь? – Вполне понимаю, – согласился Азирафель. Вечернее солнце только начинало клониться к океану, расцвечивая белоснежный смокинг Азирафеля оранжевыми и золотыми брызгами, создавая нимб вокруг его светлых кудрей. Он выглядел как ангел еще больше, чем когда-либо. – Со своей стороны, я рад, что все выпускники этого семестра сочли даже не совсем идеальный послевыпускной концерт достойным того, чтобы потратить на него свою новообретенную свободу. – Не считай своих музыкантов, пока они не сели на места, ангел, – Кроули бросил на него лукавый взгляд. – Ой, замолчи ты, – Азирафель усмехнулся, потянув Кроули за руку. – Ну, не на каждом концерте, студенческом или нет, выпадает шанс поучаствовать в мировой премьере. Так что хотя бы это у нас есть. Кроули знал: будь воля Азирафеля, они бы отыграли финальный концерт еще на прошлой неделе, до выпускного. Но, по слухам, Сандальфон (лизоблюд гребаный) подал даты своих концертов первым, и пришлось подстраиваться под него. Уступка, из-за которой Азирафель долго и вполне оправданно ворчал. Кроули, в свою очередь, сделал своей миссией тратить столько же времени на заверения, что все будет в порядке. – Как я уже говорил, по-моему, они играли бы для тебя и без всякой мировой премьеры. – Ты правда так думаешь? – Азирафель буквально просиял. – Поверь в себя хоть немного, ангел. Ты чертовски хорош в своем деле. Даже если бы мы не трахались, я бы играл для тебя в любое время и в любом месте. – Спасибо за столь лестную рекомендацию, дорогой, – ехидно ответил Азирафель, вздернув подбородок. – Всегда пожалуйста, – Кроули подмигнул ему поверх очков. Они подошли к дверям концертного зала, и Азирафель развернулся к нему. Его глаза этим вечером были пронзительно-зелеными – любимый цвет Кроули, несмотря на его тягу к черному. Зеленый – цвет роста, гармонии, обновления, покоя. Подходяще, ведь Кроули определенно чувствовал себя обновленным и в большем согласии с собой, чем когда-либо. Это было невыносимо сентиментально, и он хотел бы это презирать, но это была правда. Кроули никогда не был так счастлив. Азирафель не отрывал взгляда, выглядя охренительно сияющим, мягким и абсолютно желанным. Кроули винил во всем белый смокинг. (А потом он мысленно провалился в кроличью нору раздумий о других ситуациях, когда его партнер мог бы надеть белый смокинг. За чем последовал мини-срыв, потому что, блядь, он уже целую вечность не думал о слове на букву С – окей, о свадьбе – но он думал… нет, он знал, что открыт для этого. Но только если Азирафель захочет… Блядь, соберись, ты, катастрофа ходячая! – Готов? – Вместо того чтобы отпустить руку Кроули, Азирафель сжал ее крепче, притягивая ближе, и поцеловал Кроули в щеку. – Да, ангел, – ответил он, чувствуя, как от прилива жара к лицу покалывает кожу. Раньше Кроули закатывал глаза при виде парочек, жмущихся друг к другу на углах улиц или воркующих в кабинках ресторанов. И вот он здесь, сжимает руку Азирафеля в ответ, подносит ее к губам, чтобы поцеловать костяшки пальцев, пока мимо них потоком текут гости и музыканты, зная, что на его лице застыла абсолютно влюбленная улыбка. Мученик собственного лицемерия. Да и плевать. Они, все так же рука в руке, вошли в здание. В репетиционном зале уже кипела жизнь. Настоящая парилка из настраивающихся инструментов, пропитанная той самой энергией финального концерта, которая заставила Кроули слегка занервничать. Это был дикий, сумасшедший год, и хотя он определенно чувствовал облегчение от того, что тот наконец близится к концу, он не мог сдержать сентиментальный укол внутри, пока они пробирались сквозь толпу студентов. Он действительно будет скучать по этой банде. Они заметили Пеппер, Брайана, Уэнслидэйла, Би и Адама, болтающих у пианино, и направились к ним. Адам поприветствовал их обоих объятиями, а затем принялся обсуждать последние детали с Азирафелем. Остальная компания повернулась к Кроули, пока тот распаковывал Лилит. – Позже обычного, уже почти четверть седьмого, – Уэнслидэйл пошевелил бровями, бросая на него ехидный взгляд. – Припозднились, да? – В самом буквальном смысле, – Кроули ответил своей лучшей улыбкой чеширского кота. – Мать вашу, я сейчас уйду на больничный, – пробормотали Би, сидя напротив него и листая что-то в телефоне. – Мне не нужно это представлять, – лицо Пеппер скривилось в гримасе отвращения. Брайан оторвал от рта пустой пакет из-под чипсов, прикрывая рукой смешок, чтобы не забрызгать жирной красной сырной пылью свой смокинг. Пеппер одарила их обоих уничтожающим взглядом. – А ведь я только хотела сказать, что буду скучать по игре с вами… – она снова сморщила нос, когда Брайан принялся облизывать пальцы. – Скучать целых шесть дней? Мы же играем в «Змее» на следующей неделе, – Уэнслидэйл наклонился, чтобы положить смычок на подставку и убрать канифоль в футляр. – Я знаю, я просто имею в виду, что это, возможно, последний раз, когда мы играем симфонию вместе. Я буду скучать. – Ты что, не собираешься пробоваться в филармонию Найтингейл-Бэй вместе с нами и Кроули? – спросил Брайан, скомкав пакет из-под чипсов и запихнув его в музыкальную сумку. – Мест для гобоя нет. Полагаю, я могла бы прослушаться как замена, но кто-то же должен управлять делами кучки «Кое-кто из Этих». Искать нам оплачиваемые выступления и все такое, продвигать наше имя. Я буду чертовски занята. – Я все равно не буду называть тебя боссом, – Кроули откинулся на спинку стула, скрестив лодыжки и прижимая Лилит рукой. – И отлично! Боссы – это всего лишь корыстные, жадные до денег, коррумпированные символы капиталистической структуры! – выпалила Пеппер, и Кроули расхохотался. – Да здравствует холократия! – поддакнул Брайан. По правде говоря, Пеппер была бы отличным боссом. Она терпела подколки Кроули. Черт, да она чаще всего отвечала ему тем же без всякой пощады. Это было одной из многих вещей, которые ему в ней очень нравились. И она была честной, чуткой, горела желанием привести их группу к успеху. Так что да, он был «за». Ему не терпелось увидеть, что они смогут сделать… быть частью чего-то вместе со своими друзьями. Может, заказать футболку с надписью «Король Сюсюканья»? – А ты, Сырный Мальчик? – Кроули повернулся к Уэнслидэйлу, перехватив Лилит как гитару и взяв несколько аккордов. – Рискнешь пройти через горнило прослушиваний в филармонию вместе с нами? – Не. Мест для виолончели тоже нет. Я взял курс веб-дизайна в этом семестре, так что, наверное, буду делить время между помощью Пеппер и преподаванием в частной студии. А когда вы двое пройдете в состав, мы придем на концерт и поддержим вас, ведя себя максимально громко и по-идиотски в зале, – Уэнслидэйл ухмыльнулся, поправляя очки на носу. – «Если пройдем», говорит он, – беспорядочное бренчание Кроули превратилось в «We Will Rock You» группы Queen. – Вы пройдете, – просто сказала Пеппер, будто мысль о том, что они могут не попасть в состав, ей даже в голову не приходила. Кроули определенно оценил этот настрой. Он надеялся, что она права. – Прошу прощения, минуточку внимания! В комнате стало тише, и все повернулись к подиуму – Азирафель взошел на него, хлопая в ладоши, чтобы приглушить шум. Его платиновые волосы все еще торчали в разные стороны, несмотря на все попытки их усмирить. Он упорствовал, ворча перед зеркалом, несмотря на замечания Кроули о том, что «художественный беспорядок» – это сейчас самый писк. И сдался только тогда, когда Кроули обнял его сзади и прошептал, как сильно ему это нравится. На лице Азирафеля сияла его обычная улыбка, пока он оглядывал комнату. Кроули был почти уверен, что эти улыбки заразнее простуды – судя по тому, как такая же расплылась на его собственном лице, стоило ему поймать взгляд ангела. Не в первый раз Кроули поразился тому, как хорошо тот смотрелся на подиуме – уверенный в себе, решительный… охренительно сияющий в своем белом костюме. Блядь, эта мысль приходила к нему тысячу раз: Кроули был самым везучим засранцем на свете. – Во-первых, я хочу начать с благодарности Адаму Янгу, нашему особенному гостю, за то, что он выбрал нас для премьеры своей «Симфонии Апокалипсиса» здесь сегодня. Раздались одобрительные возгласы и аплодисменты. Стоя рядом с Азирафелем, Адам поклонился и выпрямился, убирая со лба свои кудри. Кроули знал, что он безмерно наслаждался временем здесь и что был рад не меньше (а то и больше), чем Азирафель, увидеть и услышать, как его работа оживает. – Во-вторых, я хотел бы поблагодарить, в частности, наших выпускников за то, что они выстояли, а не умчались первым же рейсом на Фиджи. Хор добродушного смеха сопроводил эту реплику. – Шутки в сторону, это будет мой восьмой год руководства оркестром, и хотя каждый год – это новое приключение, особенное и захватывающее по-своему, уровень таланта и преданности делу создания прекрасной музыки здесь – тот, которым я неизменно горжусь. И группа этого года определенно превзошла и без того высокие ожидания. Я знаю, что говорю это каждый год, но вы все тоже должны безмерно гордиться собой. Я уверен, что каждый из вас пойдет дальше и совершит великие и важные дела, будь то в музыке или вне ее. И поэтому я хочу поблагодарить вас всех от всего сердца. Не только за ту страсть и преданность, что вы подарили оркестру, но и за доверие ко мне, за то, что позволили мне быть частью этого пути. За ваши открытые сердца, которые вы отдали музыке. Снова и снова вы заставляете меня стремиться к следующей, более высокой ступени вместе с вами. Я всегда говорил, что образование – это процесс обоюдный. Ибо, став педагогом, я не перестал и никогда не перестану быть студентом. День, когда это случится, станет днем, когда я признаю, что мне пора на пенсию. Несмотря на то, что теперь они не скрывали свои отношения, Кроули все равно был уверен, что не совсем неуместно сейчас броситься к своему маэстро-бойфренду и зацеловать его до потери сознания, но главное ведь, что он очень, очень хотел это сделать, верно? Верно. Так что он ограничился тем, что присоединился к остальным в еще более громком раунде аплодисментов и свиста. Уэнслидэйл первым вскочил на ноги, и остальная группа последовала его примеру, приветствуя своего лидера. Щеки Азирафеля порозовели, когда он сошел вниз. Сам Кроули почувствовал прилив эмоций от речи Азирафеля. Он не кривил душой, говоря, что Азирафель – отличный профессор и дирижер. Лучший из тех, с кем Кроули когда-либо работал, если отбросить предвзятость. Он пробрался обратно к своему ангелу, когда Азирафель достал антикварные карманные часы и посмотрел на них поверх смешных маленьких очков. Боже, Кроули до сих пор не мог поверить, как сильно он влюблен в этого чопорного, очкастого георгианского джентльмена, по поводу поцелуя с которым – прямо сейчас, при всех – он все еще вел с собой внутреннюю борьбу. И абсолютно не хотел бы ничего менять. – Все путем, мне мое сердце назад не нужно, – прошептал Кроули так, чтобы только Азирафель его услышал. – О, это хорошо. Потому что я намерен оставить его себе так надолго, как ты позволишь. И вот так просто все те чувства и эмоции, что копились весь вечер, перехлестнули через край. Поддавшись порыву дикой, подстегнутой адреналином импульсивности, Кроули наклонился и чмокнул Азирафеля в щеку – и плевать на полный зал коллег. Волна свиста и улюлюканья взорвалась вокруг них. Кроули отстранился, в животе все перевернулось, а сердце забилось чаще, потому что – черт, не стоило этого делать. Не стоило давить. Блядь, это было слишком… чересчур. Ведь так? Но Азирафель лишь улыбнулся ему ярче прежнего – чертовски сияюще, ради всего святого – и выставил локоть, предлагая руку. Естественно, как ни в чем не бывало. Это для тебя, придурок ты этакий… шевели задницей. И паника тут же растаяла. Исчезла так же быстро, как и нахлынула, когда Кроули скользнул рукой под локоть Азирафеля, как сказочная дева, готовая к тому, что ее сопроводит прекрасный рыцарь. Азирафель накрыл ладонь Кроули своей второй рукой, словно это было самым обычным делом в мире, и повернулся к остальному ансамблю. – Так. Почти пора. Давайте повеселимся сегодня! И ведя за собой остальных, рука об руку (рука о блядскую руку!), они вышли из класса и направились к концертному залу. Неужели это все происходит с ним на самом деле? Это его жизнь? Кроули и раньше играл Джона Уильямса – в основном на поп-концертах в «Элизиуме», где доступ к нотам был практически неограниченным. Сам мэтр даже как-то заезжал в школу провести мастер-классы по дирижированию и программам для сочинения музыки. У Кроули тогда колени так дрожали, что он был уверен – Уильямс почувствовал это через рукопожатие. Он никогда не играл «Jubilee 350», но это было прекрасное вступление для концерта в конце сезона. Полное того оптимистичного, причудливого, фанфарного блеска, которого и ждешь от Уильямса. Словно все те громкие, медные, эффектные моменты из «Парка Юрского периода» впихнули в три с половиной минуты. Кроули был уверен, что Азирафель выбрал это произведение, чтобы в последний раз продемонстрировать их талантливую медную духовую секцию. Но Кроули также понял, как только получил свою партию в марте, что ноты к этому произведению достать было почти невозможно. Когда он спросил об этом Азирафеля после репетиции, этот наглец просто подмигнул, хитро улыбнулся и ответил, что их приобретение было совершенно законным, и Кроули не стоит беспокоиться. Но выразительный взгляд через плечо Азирафеля туда, где сидел Адам, чье лицо стремительно краснело над партитурой, которую тот демонстративно поднял повыше, сказал Кроули все, что нужно. (– Ноты для Jubilee, а? Подлиза, – пробормотал Кроули, когда они с Адамом выходили из класса после репетиции. – Эй, – ухмыльнулся Адам, и его синие глаза блеснули, – что я могу сказать? Оказался в нужном месте в нужное время. Просто обналичил небольшой должок, который мне задолжал библиотекарь из Бостонского Поп-оркестра. Кроули замер, его глаза расширились за стеклами очков, когда пришло осознание. – Погоди… погоди, Адам, нет… не тот самый, которого ты… – Тот самый, застуканный мной за поцелуями с дирижером? Ага. – Ты беспощадный ублюдок, Янг, – ответил Кроули с не слишком удивленным смешком.) У Кроули по коже побежали мурашки, когда валторны ввели основную тему – настолько мощную и динамичную, что она вибрировала в костях. Он чувствовал, как у него зубы стучат от нее. Медные в этом году действительно чертовски хороши, и сегодня они выкладывались на полную. Зал звенел яркими, воодушевляющими аккордами и грохотом тарелок. Кроули приготовил смычок, ожидая очереди струнных вести мелодию. На подиуме Азирафель улыбался, оживленно приплясывая, его руки рассекали воздух, транслируя чистую энергию в оркестр и дальше, в зал. Он выглядел счастливым – будто проживал лучший момент в жизни. Будто он рожден был для этого. Что-то мягкое и нежное сжалось, а затем развернулось в груди Кроули. Само произведение было коротким, и показалось, что не прошло и минуты, как зал взорвался криками и аплодисментами. Кроули хлопал вместе с остальными струнниками, пока Азирафель жестом просил медную секцию встать, чтобы их отметили. Решив сразу окунуться в фанфары и оставить приветственную речь на потом, Азирафель спустился вниз и взял микрофон. Кроули расслабленно откинулся на стуле, наблюдая поверх очков, пока перкуссионисты использовали возможность сменить несколько инструментов, включая добавление челесты, небольшого женского хора и электрооргана для их следующего номера – «Планет» Холста. «Планеты» – это то произведение, которое Кроули мог бы играть год за годом и оно бы ему не надоело. Определенно одно из его любимых. Он никогда не скажет об этом Анафеме – она бы его в покое не оставила, – но его всегда интересовала астрономия и, как следствие, астрология. Добавьте сюда добрую порцию римской мифологии – и вуаля. – Кроули! – шикнули на него Би. – Вставай, идиот, ты же выпускник! Упс, черт. Кроули вернул фокус (отвел взгляд от того места, где он замер на идеально очерченной белыми брюками заднице Азирафеля) и с опозданием поднялся. – Вот они! Выпуск две тысячи восемнадцатого! – голос Азирафеля разнесся по залу, когда он повернулся, чтобы поприветствовать их, а аудитория снова закричала и захлопала. Когда толпа притихла (а народу было порядочно, Кроули никогда не видел зал таким полным), он сел обратно вместе с остальными, пока Азирафель заканчивал свои представления подготовленных пьес. Финальный раунд признательных аплодисментов завершил его речь, и Кроули пододвинулся на край стула, выпрямившись по струнке, когда Азирафель снова взошел на подиум. Лилит взметнулась к его плечу по сигналу, как только их маэстро поднял палочку, глядя на ансамбль. Его взгляд задержался на лишнее мгновение – как и всегда, с его первого дня в оркестре – на Кроули. И дыхание у Кроули перехватило точно так же. Миг тишины. Воздух сгустился от коллективного и безраздельного внимания всего зала. Взмах палочки. Единый вдох. Первый удар. Понеслось. Первым был «Марс, вестник войны», представленный тревожным и диссонирующим маршем перкуссии и струнных, играющих col legno в размере 5/4. Это была одна из любимых частей Кроули. Начало жуткое до чертиков, и у Кроули каждый раз волосы на руках дыбом вставали. (Не в последнюю очередь потому, что он сразу вспоминал, как ходил на премьеру «Звездных войн» в кинотеатр, а все в мире классической музыки знают, как сильно Уильямс вдохновлялся этим произведением для своего саундтрека). Медные начали выстраивать мелодию, раздувая аккорды по мере нарастания громкости. Кроули ухмыльнулся, когда его взгляд поймал Азирафеля: лицо того выражало растущее возбуждение, облако светлых волос подпрыгивало в такт движениям, он дирижировал все с большим азартом, пока напряжение не достигло пика. Это была элегантная и опьяняющая власть, которой он обладал, своего рода магия, сконцентрированная в его руках, в его палочке… во всем его теле. Это было завораживающе и каждый раз пронимало Кроули до глубины души. Он вполне был способен оценить это в чисто платоническом смысле. Потому что это была та самая энергия, которая нужна – нет, которую ты ждешь от действительно хорошего дирижера. Кроули играл с дирижерами, которые могли бы с тем же успехом выбросить свои палочки и воздвигнуть на подиуме кирпичную стену с криво нарисованным баллончиком автопортретом. Потому что оркестр (хороший оркестр) технически может играть и без них. Но дирижер вдыхает в группу энтузиазм и страсть. Они диктуют темп и дают сигналы важным вступлениям, да… но они задают настроение и направляют эмоциональный опыт произведения. И ни один дирижер, с которым Кроули когда-либо работал, не делал этого с таким вдохновением, как Азирафель. Платонические восторги в сторону… если быть до конца честным, мозг Кроули подкидывал немало идей, что нужно будет сделать с Азирафелем после концерта. Блядь, он заберет этого человека домой и выразит свое восхищение позже, когда все закончится. Это до сих пор кажется сюрреализмом. Кроули зацелует эти драгоценные руки. Помнет этот безупречный белый смокинг. Доберется до… Ладно. Придержи коней. Соберись, придурок. Словно прорвало плотину: полная громкость и сила всего оркестра обрушились в каждый угол зала под рокот гонга из секции перкуссии. Волна восторга прокатилась по Кроули от кончиков пальцев до макушки. Играя пузырьками, как шампанское, и кружась, как облако бабочек. Это была электрическая энергия ансамбля, текущая в его венах как сама жизнь. Нет на земле другого чувства, которое могло бы с этим сравниться. Что было еще лучше – Кроули в этот раз был вторым пультом. Он мог откинуться назад, расслабиться (млея от того, как мило множатся морщинки в уголках глаз Азирафеля во время тех моментов, которые, как знал Кроули, были его любимыми) и наслаждаться концертным кайфом. Они закончили «Марс», а затем проиграли «Венеру, вестницу мира». Кроули обычно терпеть не мог эту часть, если только струнная секция не была по-настоящему хороша, потому что ошибки в попадании в октавы между первыми и вторыми скрипками заставляли его уши кровоточить. Сегодня они даже не дрогнули. Хорошо. Он и Би научили их как следует. Кстати о Би, их соло было безупречным, почти до слез, и он сделал себе пометку попозже смутить их этим в отместку. Следом шел «Меркурий, крылатый посланник». По сути – сердечный приступ в оркестровой форме, и точка. Затем – «Юпитер, приносящий радость». Что тут еще скажешь, кроме того, что уже написано на упаковке? Это же Юпитер, верно? Босс над всеми боссами. И эта часть была соответственно мощной. Вихрь энергии медных, захватывающие аккорды и определенно тот же уровень восторга публики, что и у «Марса». «Сатурн, вестник старости». Кроули нравилась эта часть, но у него были претензии к названию и тому факту, что номер был решительно вялым и тягучим. Ну серьезно, он был на ногах почти двадцать четыре часа кряду и изнывал от этого самого медленного в мире адажио. Напротив него Брайан выглядел полусонным, хотя был в два раза моложе. Дай старикам побольше кредита доверия, Холст. «Уран, волшебник». Еще один из любимчиков Кроули, потому что он громкий и дерзкий, но при этом темный и зловещий, напоминающий о колдунах и всякой чертовщине. К тому же, струнные партии там были дьявольские – без каламбуров. И наконец, «Нептун, мистик». Этот тоже медленный, и его партия не сказать чтобы захватывающая, но… челеста. И хор супер-крутой. Все произведение всегда заставляло его чувствовать себя под водой. Что и было задумкой в какой-то мере, учитывая, что часть названа в честь римского бога морей. Казалось, не прошло и мгновения, как Кроули снова вскочил вместе со всем оркестром под громовые аплодисменты, кланяясь коллегам, пока первая половина подходила к концу. – Возможно, это станет сюрпризом, но я чувствую, когда ты пялишься, даже за твоими очками, – пробормотал Азирафель, наблюдая, как Кроули вальяжно развалился на старой обшарпанной скамье для пианино за кулисами. – Не станет, – ответил тот тоном, под стать позе. – М-м? – Не станет сюрпризом, – кривая ухмылка сопроводила его ответ. Именно так. – Проказник. – Ангел. Азирафель бросил своему проказнику ответную улыбку, меняя партитуру «Планет» на «Жар-птицу». Рядом с ним Кроули зажал скрипку под мышкой и снял вышеупомянутые очки, чтобы протереть их тряпочкой, извлеченной из внутреннего нагрудного кармана. Он выглядел сегодня в своем черном смокинге так же аппетитно, как и в вечер их самого первого концерта столько месяцев назад. И Азирафель абсолютно открыто наслаждался этим зрелищем сейчас так же, как и тогда. Единственным изменением было то, что Кроули сменил кокетливый полупучок, который носил в тот вечер, на щегольскую, идеально уложенную помадой прическу, которая больше шла его коротким волосам, и это было чертовски притягательно. Большие бигуди, которые он использовал, пока они собирались ранее, действительно создали чудесный зачес назад. (Хотя в то время, одетый лишь в нежно-голубой пушистый банный халат, который Кроули окончательно присвоил себе, и с обильным слоем крема на лице, он выглядел скорее как чья-то недовольная нянька. Даже сейчас Азирафель чувствовал, как его улыбка становится шире при этом воспоминании). Тем не менее, было одновременно трогательно и досадно, что Кроули может без усилий менять образы, в то время как Азирафелю едва удавалось привести собственные волосы в порядок. Тот, который Кроули милостиво называл «художественным беспорядком». Азирафель носил длинные волосы когда-то давно, в университетские годы, когда оплата стрижки была в самом низу его списка приоритетов. Тогда нижние пряди темнели до цвета теплого меда, и они были еще более дикими и неуправляемыми, чем когда-либо – мешанина тугих кудряшек. Недавно он совершил ошибку, показав Кроули фотографии, и с тех пор ни конца ни края не было подтруниваниям над ним. «Анге-е-ел, боже-е-е мой, у тебя были настоящие локоны? И ты скрывал это от меня?? Все, ты их отращиваешь. Я лично буду следить за твоим календарем и отменять каждую стрижку, на которую ты попытаешься записаться». Так что… возможно, он позволит этому случиться. Может быть забавно. Азирафель подумал о месяцах, которые потребуются на отращивание, что и вызвало его первоначальную сдержанность. Но восторг Кроули быстро перевесил любые сомнения. Что он мог сказать, на самом деле? Перед решимостью Кроули, обещаниями, включавшими его любимые средства для укладки и – что более важно – его руки в волосах Азирафеля. В конце концов, выбор был очевиден. Отсюда его мысли переметнулись к их с Кроули отношениям и тому, как они выросли вместе за прошлый год. Подумать только, изначально он твердо решил не ввязываться... И вот они вместе, здесь. Их преданность – несмотря на несколько трудностей роста – принесла этот прекрасный и яркий плод, который Азирафель любил всем сердцем. Вкупе со свободой наконец принять это, он не мог быть счастливее. Он бы проделал этот путь снова без колебаний. Он уже едва ли мог вспомнить, какой была жизнь до Кроули, настолько его голова и сердце были полны их совместным будущим. Он подумал о билетах, которые надежно спрятал под подушкой перед самым уходом. Те самые, во Францию – на целый месяц, только вдвоем. У кузины Трейси был знакомый с очаровательным маленьким таймшером в Лионе. Они улетят в конце следующей недели, сразу после прослушиваний в филармонию Найтингейл-Бэй. Азирафелю не терпелось увидеть реакцию любимого, когда он раскроет сюрприз позже. – Чего это ты так лыбишься, а? – Кроули снова надел очки, но вопросительно глядел поверх них. – О, просто ушел в себя, наверное. Сентиментальность в конце года, может быть. Ну, это не совсем ложь. Год действительно выдался тот еще. – Ангел, я бы тебе поверил, если бы у тебя на лице не было этой совершенно явной улыбки типа «я-только-что-тайно-задумал-что-то-хитрое-и-умираю-как-хочу-об-этом-рассказать». Кроули подался вперед, сама грация, острые линии и углы. На его лице снова играла эта чудесная кривая ухмылка, а в глазах вспыхнули нежность и озорство. Это действовало так же сокрушительно, как и всегда, и почти сломило оборону Азирафеля прямо на месте. От дальнейших расспросов его спасло появление Адама. – Эй! – Адам провел рукой по своим кудрям. На его лице промелькнула тень разочарования, пока он шел к ним. – Только что получил новости. Мой вылет перенесли на пораньше. Мне очень жаль, но похоже, мне придется «продирижировать и дать деру». Рядом с Азирафелем Кроули нахмурился, пробормотав: «Блядские авиалинии, гондоны». – Ох, дорогой. Жаль это слышать. Ты успеешь вовремя? – О да, об этом не беспокойтесь. Просто… ну, я собирался спросить вас об этом после концерта, но… – Адам засунул палочку за ухо и ухмыльнулся. – У меня осенью намечается еще одна премьера, и я хотел бы пригласить вас обоих посмотреть ее. В качестве благодарности за весь этот опыт. За то, что приняли меня здесь, и за ваше гостеприимство. – Прошу, не стоит об этом, мой мальчик. Мне правда было в удовольствие. Это исключительная возможность, которую ты нам подарил. Но мы, конечно же, не откажемся поддержать тебя и твою музыку! – Называйте как хотите, но я правда благодарен. В общем, я, э-э, уже говорил со своей «командой поддержки» здесь пару месяцев назад, – ухмылка Адама стала шире, когда он кивнул на Кроули. – Пссфхжк… командой чего-о? – парировал Кроули тоном притворной обиды. Азирафель заподозрил, что тут кроется какая-то внутренняя шутка, о которой стоит расспросить позже. – Это премьера нового фильма, к которому я пишу музыку, называется «Потерянные». Показ в августе, и мне удалось достать два гостевых билета, так что… ну, если ты, Азирафель, к тому времени от него еще не устанешь, я был бы рад видеть вас обоих. – О, это звучит просто чудес… Возмущенный вскрик прервал его, а следом раздался скрежет деревянных ножек по полу – Кроули драматично покинул скамью у пианино. – Стоп, минуточку. «Если он от меня не устанет»? Слышу ли я тончайший намек на то, что ты бы выбрал его, а не меня, если бы дошло до дела? Азирафель поджал губы, сдерживая смех, пока Кроули размахивал смычком, взъерошенный, как недовольный ворон. Не смутившись, Адам хмыкнул. – Эй, ты оживился, только когда узнал, что Крис Хемсворт в главной роли. – Я… нгк… я не… это совершенно не… ой, да иди ты, – Кроули сник, сдуваясь и скрещивая руки на груди. – Крис Хемсворт? Серьезно? – Азирафель повернулся к нему, заинтригованный. Кроули опустил голову, его щеки очаровательно потемнели. – Слушай, Тор – это было целое… событие. Я через кое-что проходил тогда. Так что зови меня ходячим клише. А вот у этого, – Кроули сменил тактику, обвиняюще ткнув большим пальцем в сторону Азирафеля, – есть целая секция DVD, с любовью посвященная фильмам с Джудом Лоу. Отказываясь заглатывать наживку, Азирафель вздернул подбородок, ухмыляясь с такой неприкрытой гордостью, какую только мог изобразить. – Он весьма хорош собой, и я вызываю тебя найти хоть одну живую душу, которая с этим не согласится. – Джуд, кстати, тоже в фильме! Он играет главного посла Атлантиды, – весело вставил Адам. У Кроули отвисла челюсть. У Азирафеля – нет, но он был близок к этому. – О… честное слово… он будет… там? Мы будем… в одной комнате? – Ага! – Ну надо же… представьте меня… встречающим Джуда Лоу! – Жар прилил к лицу Азирафеля и под воротничок. По расплывающейся ухмылке Кроули он понял, что тот ему этого еще долго не забудет. – О-хо-хо, ангел!! Мне сбегать за нюхательной солью? – Ну в самом деле… – фыркнул Азирафель. – Посмотрим, кто будет смеяться, когда мне придется подметать твой пепел с пола после того, как мистер Хемсворт на тебя хотя бы посмотрит. Адам рассмеялся вместе с ним, пока Кроули кривился на них обоих поверх очков. Но, как это часто бывало, это приземлялось прямиком в царство умиления. – Хорошие новости: фотосъемка запрещена, так что все, что случится на премьере, останется на премьере. Самовозгорания и обмороки включены, – успокаивающе добавил Адам. – Так я могу на вас рассчитывать? Азирафель с волнением посмотрел на Кроули. – Не слишком рано начинать паковать чемоданы? – Ладно, ладно, попридержи коней, ангел, – проворчал Кроули, пытаясь сохранить вид оскорбленного ворона, хотя эффект сильно портило то, как его рот явно дергался в попытке не улыбнуться. Быстрый взгляд на невозмутимое лицо Адама ясно говорил, что тот прекрасно знаком с этой тактикой Кроули. – Мой дорогой, мы будем абсолютно счастливы! Спасибо тебе огромное, что подумал о нас, какая честь! Боже мой, он встретит Джуда Лоу. – Да бросьте, будет клево! Я скину инфу на почту, билеты сейчас все цифровые. – Лучше шли их мне, он и в лучшие-то времена кнопку включения на компьютере с трудом находит, – Кроули закинул руку на плечи Азирафеля. – Ах ты, паршивец! Адам снова рассмеялся, когда Азирафель полез в карман жилета проверить часы. – О боже, пора. Где Би? В ответ Кроули развернулся на каблуках туда, где Би стояли в нескольких футах позади. – Эй, концертмейстер, пора собирать миньонов. Щелкнув пузырем жевательной резинки, Би оттолкнулись от стены, потыкав смычком в сторону Брайана и Уэнслидэйла, которые, судя по всему, поменялись инструментами и пытались играть партии друг друга. Азирафель хлопнул в ладоши, привлекая внимание. – Мы возвращаемся, народ! Пока оркестр начинал стекаться на сцену, он быстро повернулся к Адаму, взял его за руку и тепло сжал ее. – Я найду место в зале. Еще раз спасибо тебе огромное, Адам. Адам сжал его руку в ответ, его улыбка была теплой и искренней. – Спасибо тебе, Азирафель. Жаль только, что не могу остаться. – Мне тоже жаль, я бы хотел выпить за наш общий успех и успех наших студентов сегодня вместе. С большим нетерпением жду нашей следующей встречи, мой дорогой. Береги себя. – Взаимно. Буду думать о вас всех, потягивая из своего пластикового стаканчика лучшее Шардоне из авиаменю Они рассмеялись, и Адам притянул Азирафеля для последнего объятия, а потом повернулся к Кроули. – Береги себя, жопа с ручкой, – сказал Адам тем особым тоном, который могут позволить себе только друзья, ставшие почти братьями. – И ты, придурок. Мягкой посадки. Звякни мне, как доберешься до Ла-Гвардии. – Заметано. Передай моей Bentley, что я ее люблю. – Пш-ш, ты невыносим, – усмехнулся Кроули, когда они разошлись. Затем он потянулся за рукой Азирафеля, притягивая его к себе, чтобы чмокнуть в щеку. – Увидимся после, ангел. Кроули развернулся и побрел к сцене. Адам покачал головой, ласково глядя на друга, прежде чем последовать за ним. Азирафель, чье сердце было переполнено, а на душе было спокойнее, чем он когда-либо мог себе представить, направился к двери, ведущей в зрительный зал. Азирафель незаметно вытирал глаза во время пятой и финальной части симфонии Адама. Его провал в маскировке стал очевиден, когда рука Анафемы сжала его левое плечо, а Трейси взяла за правую руку. Он слышал эту музыку бесчисленное количество раз на репетициях, но было что-то особенное в том, чтобы видеть и слышать, как законченное творение оживает на сцене концертного зала. Это захватывало дух, заставляло сердце замирать, это было неописуемо красиво. В его груди бушевало море эмоций: огромная гордость за свой оркестр и их таланты, подтверждение веры в их способности, которую он хранил весь год. Там было всепоглощающее чувство благодарности к Адаму за то, что тот доверил им свое детище, а также удовлетворение и уверенность, которые приходят с еще одним успешно завершенным годом. Огромный прилив радости, трепет облегчения и целая куча других вещей смешивались воедино, создавая чувство, которое едва ли можно выразить одними лишь словами. Это чувство наверняка мог по-настоящему понять только дирижер, смотрящий на своих музыкантов в конце долгого года. Это было невыразимо. Волнение и радость от того, что его музыка оживала, ясно читались и в дирижировании Адама. По его движениям и по тому выражению лица, которое Азирафель успевал поймать в профиль, было видно: ему нравилось быть здесь, перед оркестром, слышать, как его собственная композиция становится чем-то настоящим и осязаемым, и при этом он чувствовал себя на своем месте, как дирижер. Музыка ложилась на слух щедро и насыщенно: плотные темы медных, мягкие, тянущиеся линии струнных, теплые гармонии деревянных духовых, а поверх всего – аккуратные, выверенные акценты перкуссии, от ударной установки до синтезатора. Азирафель ни на секунду не сомневался, что у этого произведения будет большой успех. Взгляд сам собой нашел Кроули, и сердце привычно дрогнуло – так же, как каждый раз, когда он видел, как тот играет. Музыка захватывала его целиком, отражалась в каждом движении, и это было заметно даже с места ассистента так же ясно, как и на сольных выступлениях. Это завораживало. Когда они подошли к части с легкой хореографией, энергия прокатилась по оркестру волной. Струнные разом повернулись к медным и деревянным духовым, те ответили тем же, поднявшись и играя в их сторону – словно в шуточном противостоянии. Азирафель видел, как движения Кроули становились все свободнее, и как это передавалось остальным музыкантам, расходясь дальше по рядам. Смотреть на это было приятно и по-настоящему впечатляюще. Именно такие моменты давали понять, каким замечательным лидером на самом деле был Кроули. Азирафель безмерно гордился им. (Он уже слышал те бурные, полные согласных отрицания, которые получит, если решит упомянуть об этом позже. Он также слышал мягкие мольбы повторить это еще раз, гораздо, гораздо позже, когда он будет прижимать Кроули к себе… пока они будут двигаться вместе в темноте своей спальни). Спокойно, старина… тебе предстоит дирижировать еще одним произведением. Мысленно затормозив этот поезд, пока тот не набрал слишком большой ход, Азирафель потянулся к рукам подруг, пока симфония неслась к финишной прямой. Последние аккорды отозвались эхом под сводами, когда палочка Адама взметнулась вверх, отсекая последние ноты. Но там, где обычно повисала пауза тишины, оглушительный рев возгласов и аплодисментов немедленно обрушился на зал, как цунами. Адам повернулся к залу, лицо его сияло широкой улыбкой. Он низко поклонился, прежде чем сойти с подиума и указать на оркестр. Зал вскочил на ноги, приветствуя его еще громче, когда он поклонился снова. Кивнув Трейси и Анафеме, Азирафель направился к концу ряда и вверх по ступеням, ведущим за кулисы, пока аплодисменты продолжали греметь со всех сторон. Из-за кулис он, довольный сверх всякой меры, наблюдал, как Адам кланяется в третий и последний раз. Крики и свист из зала продолжались даже после того, как тот ушел со сцены. Так и должно быть. Азирафель не мог придумать никого, кто заслуживал бы этого больше. – Блестяще. Абсолютно великолепно! – прошептал Азирафель, когда Адам подошел к нему, сияя. – Спасибо. Спасибо огромное, Азирафель. Извини, что мне нужно бежать. – Не извиняйся, мой мальчик. Счастливого пути. Молюсь, чтобы Шардоне было сносным! – Я тоже! Удачи со Стравинским, всыпь там Кроули за меня. С улыбнувшись и подмигнув, Адам в последний раз сжал плечо Азирафеля, закинул сумку на плечо и вылетел в заднюю дверь. Глядя на своих музыкантов, Азирафель в последний раз за вечер поднял палочку. В соответствии с их музыкальным путешествием от добра к злу, они завершили финальный концерт последними тремя частями оркестровой сюиты Стравинского «Жар-птица». Это была злоба и ярость, уравновешенные неземной красотой и светом. Смерть и разрушение, уступающие место омоложению и возрождению. Война, сменяющаяся миром. Идеальное сопоставление тем. Это было одно из любимых произведений Азирафеля, и оркестр исполнил его превосходно. Его сердце воспарило, когда они взмыли к финишу, а слезы радости грозили затуманить взор. Финальный аккорд вибрировал от половиц до потолочных балок. Еще один кусок музыки впечатался в сам каркас концертного зала. Публика подхватила эстафету затихающего звука, крики и аплодисменты были почти оглушительными. Когда они поднялись для оваций стоя, Азирафель сошел с подиума; зал был радостным пятном света и красок, пока он жестом просил своих студентов встать. Краем глаза он поймал широко улыбающегося Кроули вместе со всеми остальными. Тот выглядел искренне счастливым. Не было слов, чтобы передать, как Азирафель гордился Кроули. Теми битвами, которые тот выиграл, чтобы стоять здесь сегодня вечером. Тем, что они оба сумели преодолеть все препятствия. Они справились. Сердце Азирафеля продолжало трепетать в груди, пока адреналин курсировал по венам. Пьянящий восторг от еще одного завершенного сезона заставлял его чувствовать себя легким как перышко, пока они все вместе кланялись в последний раз, прежде чем уйти за кулисы. Студенты разделяли это всепоглощающее чувство конца года: обнимались, смеялись, громко болтали. Во многих разговорах всплывало одно и то же – после концерта пойти в «Змея и Святого» и отпраздновать как следует. Проходя мимо, они то и дело обнимали Азирафеля и звали его с собой. Это было и приятно, и немного лестно – оказаться частью компании двадцатилетних. Он благодарил и обещал, что заглянет, если только сможет найти… Вот он. Прислонился к стене у входа в коридор, ведущий обратно в репетиционный зал. Возможно, когда-нибудь Азирафель перестанет каждый раз поражаться тому, что это ослепительно красивое и талантливое существо с волосами цвета пламени, безупречное в смокинге, ждет именно его… но не сегодня. Он уже собирался подойти к Кроули, когда рука на плече остановила его. – Азирафель. Азирафель обернулся к говорящему, и его глаза расширились, когда он оказался лицом к лицу ни с кем иным, как с президентом Университета Фрэнсис Годфри. Это не было совсем уж неожиданным – она и раньше посещала концерты, но это было довольно давно. – О! Президент Годфри, какой неожиданный сюрприз! Чему обязан удовольствием видеть вас? – Ну, во-первых, это я обязана вам поздравлениями, – Годфри улыбнулась, протягивая руку. Азирафель пожал ее. – Мне очень понравился концерт. Давно мне не удавалось выбраться на выступление, и вы, и ваши студенты должны очень гордиться собой. – Спасибо вам огромное. Я в восторге, что вы смогли прийти. Студенты действительно много работали. – Ваш приглашенный композитор, Адам Янг… его произведение было экстраординарным. Какая честь для этого факультета – принимать такой многообещающий молодой талант. – Да, я совершенно согласен. Это было так волнующе. Такой славный юноша. Я бы познакомил вас, но его рейс перенесли, и боюсь, он уже уехал. – Ничего страшного. Возможно, будет следующий раз, – любезно ответила президент Годфри. Однако ее улыбка померкла со следующими словами. – Мне жаль перехватывать вас на пороге заслуженного празднования, но боюсь, у меня есть кое-что серьезное, что нужно обсудить с вами сегодня вечером. Кое-что, что не может ждать. У Азирафеля неприятно засосало под ложечкой. Осознание того, что ее присутствие было не совсем случайным, тревожно осело в животе. – О, конечно. Чем я могу помочь? – Это будет лучше обсудить в более приватной обстановке. Стоило больших трудов сохранять вид вежливо обеспокоенного профессионала и не превращаться в комок тревоги, когда он повернулся, чтобы следовать за Годфри из зала. Особенно когда эмоции зашкаливали, а весь день он функционировал на чае, адреналине и практически ни на чем больше. Он стал лучше справляться с тем, чтобы не ожидать сразу самого худшего в такие моменты, но в нем жил страх с зубами и когтями, и порой от него удавалось избавиться с трудом. Он на мгновение встретился глазами с Кроули. Одна бровь того выгнулась дугой, выражение лица было полно беспокойства, пока он махнул телефоном и беззвучно произнес: «Напиши мне», когда они проходили мимо. Азирафель коротко кивнул, прежде чем устремить взгляд вперед, стараясь не чувствовать себя так, словно он марширует навстречу какой-то непредвиденной гибели. Это просто встреча, это не расплата, ради всего святого. Они в тишине прошли по коридору, через главные двери офиса и дальше, к кабинету Габриэля, где окна были темными, а жалюзи опущены. Азирафеля поразило внезапное осознание того, что он не видел этого человека весь вечер. Он облегченно вздохнул при виде Трейси, которая уже ждала их там. Она потянулась поправить вишнево-красную вуалетку на своих локонах, когда они подошли. На ее таких же красных губах играла слабая улыбка, но выражение лица было подчеркнуто тем же недоумением, что чувствовал и сам Азирафель. По крайней мере, он будет в хорошей компании для… чего бы то ни было. Президент Годфри отперла дверь, придерживая ее для них. Азирафель последовал за Трейси внутрь, заняв место рядом с ней по одну сторону стола, в то время как Годфри расположилась по другую. Это неприятно напомнило ему те времена, когда он стоял рядом с подругой юности перед их директором. И точно так же, как тогда, он подавил желание взять ее за руку. Годфри некоторое время пристально смотрела на них, по выражению ее лица невозможно было угадать причину этого импровизированного собрания. Азирафель не мог найти никакого повода для нервозности, но это не мешало чувству подступать, заставляя сердце бухать, как большой барабан под ребрами. – Что ж, перейду сразу к делу. В последнюю неделю мне пришлось провести серьезное разбирательство, касающееся этого факультета. Мы внимательно следили за некоторой подозрительной финансовой деятельностью и наконец собрали достаточно доказательств, чтобы дать делу законный ход. Я вызвала вас обоих первыми, так как вы проработали здесь дольше всех, хотя я, разумеется, поговорю со всем персоналом. Барабан пропустил удар-другой. Подозрительная финансовая деятельность? – Скажите, кто-нибудь из вас имел какие-нибудь контакты с Габриэлем Арчибальдом вне работы? Азирафель облизал губы, пытаясь вернуть хоть немного влаги в рот, чтобы ответить на вопрос, но Трейси опередила его. Как всегда. Все так же приглядывая за ним, как в детстве. – Думаю, я выражу наше общее мнение, если скажу: сугубо профессиональные, мадам. Со своей стороны, я взаимодействовала с ним только по деловым вопросам и никогда не делилась чем-то личным. Поскольку слова сочли нужным выйти из укрытия, Азирафель ответил в том же духе. – Абсолютно согласен. Не в обиду будет сказано, но доктор Арчибальд не совсем тот тип, которого я бы пригласил на чай. Годфри кивнула, ненадолго замолкнув, словно обдумывая их ответы. – Я не хочу сейчас засыпать вас вопросами – юрист университета свяжется с вами отдельно. Но я прошу вас обоих вспомнить, не замечали ли вы чего-нибудь странного или неуместного? В частности, не говорили ли и не делали ли доктор Арчибальд или Гольдсмит чего-то, что могло выглядеть как нарушение закона? Трейси бросила на Азирафеля взгляд из серии «если в них найдется хоть капля честности, я съем свою сетку для волос», в то время как его мозг лихорадочно пытался осмыслить тяжесть слов Годфри. Юрист университета? Что, черт возьми, происходит? – Если позволите быть откровенным, хотя я никогда не соглашался со многими методами, которые доктор Арчибальд использовал для управления факультетом, ничего вопиющего на ум не приходит… у него какие-то проблемы с законом? – Прежде всего, я должна подчеркнуть важность того, чтобы эта информация оставалась конфиденциальной. Но, да. Вкратце: были обнаружены некоторые расхождения в фонде музыкальных стипендий, а также в бюджете факультета. Подозрительные отчеты о расходах. Пропавшие средства. Кое-что из этого было отслежено до частного счета на имя «Archangel Consulting LLC». На данный момент имеются косвенные улики, что счет мог принадлежать Габриэлю Арчибальду и поддерживался сообщником. Ему и Сандальфону Гольдсмиту было предписано уйти в отпуск до тех пор, пока мы не разберемся в этом, но юридический отдел начинает выстраивать довольно сильное дело. Любая информация от вас будет для нас огромной помощью. Что-то, что могло не показаться подозрительным раньше, может иметь значение сейчас. Помните об этом, пожалуйста. Саракаэль свяжется с вами, – сказала Годфри, глядя на них по-совиному поверх черепаховой оправы очков. Азирафель кивнул в знак согласия. Краем глаза заметил, что Трейси сделала то же самое. Он поправил подол жилета и постарался выглядеть спокойным и собранным – по крайней мере, снаружи. Внутри же все было далеко не так: шок, облегчение и неловкое осознание собственного облегчения вперемешку с любопытством, усиленные послеконцертным адреналином и десятком вопросов, которые задавать было нельзя. Мысли путались и крутились на месте, будто застряли. И все это услужливо накрыло чем-то вроде того колесика загрузки на компьютере. Вспомнилось любимое и определенно подходящее ругательство Кроули: «Ебучий случай». – Еще кое-что, – голос Годфри прорезал шум в его голове. – Нам понадобится кто-то, кто будет доступен в ближайшие месяцы в качестве исполняющего обязанности, в зависимости от того, как развернется ситуация. Если кто-то из вас заинтересован – ваш впечатляющий стаж не остался незамеченным и служит для меня доказательством того, что вы оба были бы отличными кандидатами на эту роль. А поскольку кажется вероятным, что мы будем искать замену на должность Арчибальда на следующий учебный год, я свяжусь с вами отдельно, чтобы обсудить требования и узнать ваше мнение о вакансии. Мы всегда поощряем внутренних кандидатов подавать заявки. Морщинистое лицо Годфри расплылось в теплой улыбке. Из внутреннего кармана своего элегантного темно-синего блейзера она извлекла две визитки и протянула их через стол. – У вас уже есть мои рабочие контакты, но на этих я написала свой личный номер мобильного. Прошу вас обращаться ко мне, если вам что-то понадобится в ходе расследования. Не волнуйтесь. Мы со всем разберемся. Несколько минут спустя Азирафель, все еще в оцепенении, вышел из офиса вслед за двумя женщинами. Он по-прежнему не мог вымолвить ни слова, все еще пытаясь осмыслить происходящее. Габриэль наконец расплачивался по своим кармическим счетам. И пусть это было более чем заслуженно, Азирафель никогда бы не поверил, что доживет до такого. И все же оставалось еще кое-что. Что-то царапало где-то на краю сознания. С каждым шагом чувство дежавю становилось все сильнее. Но этого ведь не могло быть… правда? Он же был уверен, что все происходящее стало для него полным шоком. Или нет? Стоп. Слова. Слова Агнес. Он начал вспоминать их – сначала медленно, неуверенно, потом все быстрее, будто вытягивал из глубины. И когда они наконец всплыли на поверхность, он резко остановился. Ну конечно. Как он мог забыть? – Трейси, дорогая. Могу я попросить тебя подождать минутку? Мне нужно кое-что забрать из кабинета, – произнес Азирафель, когда кусочки пазла сошлись за его глазами. Все обретало смысл. – Конечно, Зира, дорогой, все в порядке? – Трейси обернулась, и Азирафель лишь мельком увидел ее ошеломленное лицо, прежде чем метнулся мимо нее. – О, да. Все нормально! Я на один миг! – крикнул он, направляясь к лестнице. Так, и где же он оставил ту проклятую праздничную открытку? – Пссфхжн… это… в смысле, это… серьезно? Ты серьезно говоришь мне, что старая добрая Агги знала, что Сандальфона и Габриэля попрут? Виски опасно плеснул у самого края стакана, которым размахивал Кроули. Упс. Самоуспокоение и попытки не думать о том, за каким хреном и куда президент Университета утащила его ангела, явно входили в его образ. Координация – нет. – Похоже на то. «Не унывайте, безумцы, ведомые звездами, доверьтесь карме – она свергнет короля». Азирафель тоже прикладывался к виски сегодня, хороший мальчик. Засунув открытку Агнес обратно во внутренний карман, он сделал глоток из своего стакана, прежде чем опереться локтями о перила. Блядь, и рукава он закатал… Глубоко вздохнув, Кроули подошел ближе, скрестив руки на холодной стали и глядя на прибывающий прилив. – Охренеть можно. Вот уж правда – загадками говорит. – Да, это у нее неплохо получается. Я же пытался тебе сказать. – Да-да, высший балл, возьми с полки пирожок. Но почему бы просто не сказать прямо? Азирафель поднял стакан и сделал еще глоток. Кроули старался не давать своему виски-мозгу отвлечься на движение его прелестного бледного горла, когда тот сглатывал. – Я не уверен, что это так работает. Думаю, у нее бывают… чувства… смутные образы, возможно, о том, что должно произойти. Но у меня такое ощущение, что детали скрыты завесой до тех пор, пока… ну, пока само событие не произойдет. И она еще ни разу не ошиблась, – деловито сказал Азирафель. – М-м… ведьмы. – И не говори. Некоторое время они молчали, шум паба за спиной разбивался о звук набегающих волн. Последние оранжевые лучи заходящего солнца окрашивали заднюю террасу «Змея» в яркие цвета. Дни становились длиннее и теплее, и Кроули всеми мыслями был уже в лете. Вчера он вытащил из коробок все свои шорты (и пару юбок). Ему не терпелось провести грядущие месяцы с Азирафелем. Они дотянули до конца этого безумного, блядь, года. До сих пор кажется нереальным: Златозуб и Крахмальные Яйца вылетели. Кроули готов был джигу сплясать. – Ну, если оставить в стороне туманные пророчества, эти гондоны сами напросились. Скатертью дорожка. Жаль только, я не успел им пару раз в челюсть прописать. – Я выпью за это, – усмехнулся Азирафель, чокаясь стаканами. Кроули уткнулся носом в изгиб его шеи, глубоко вдыхая. Он заземлялся в запахе своего ангела, оставляя на коже несколько поцелуев. Азирафель одобрительно промычал, склонив голову в сторону. – Я выпью за следующего главу факультета – профессора Азирафеля Фелла, – пробормотал Кроули ему в кожу. – Закажу тебе одну из тех пижонских табличек с именем и здоровенное, охренительное растение в кабинет. – Ах ты, дьявол! – рассмеялся Азирафель, уворачиваясь и осторожно толкая Кроули локтем. Сделав еще один быстрый глоток, Кроули поставил стакан на стоящий рядом складной стул. Кубик льда заблестел множеством граней, ловя заходящее солнце. Шагнув за спину Азирафеля, Кроули обхватил его мягкую талию. Слой за слоем безупречной белой ткани под пальцами. Кроули не терпелось развернуть его позже, как подарок. – Просто… знай, что я поддержу тебя, какое бы решение ты ни принял. Я никуда не денусь. Видишь, я теперь пустил корни. Одна из рук Азирафеля легла поверх его ладоней, большой палец выводил круги на его пальцах. – Я еще точно ничего не решил. Мне нужно поговорить с Трейси. Я просто… не знаю, в том ли направлении хочу двигаться. – Все нормально, Азирафель. У тебя есть время. – Спасибо тебе, мой милый. Я люблю тебя. Копна светлых кудрей откинулась на его плечо. Кроули поцеловал Азирафеля в висок. – Тоже тебя люблю, ангел. Самое главное – ты свободен от этих двух гребаных тупиц. Прямо гора с плеч. – Мы свободны от них, – рука на предплечье Кроули мягко сжала его. – Ну-у-у да, но это ты там работаешь. – Тоже верно. Азирафель сделал еще глоток виски, прежде чем поставить стакан на перила, и на мгновение они замолчали. Кроули это вполне устраивало. Он мог бы стоять так всю ночь, глядя на закат с ангелом в его объятиях. Успокаивающий шум паба за спиной и тот самый гул буя в тональности си-бемоль вдалеке – первый звук, встретивший его в день приезда, – напоминали ему, что он дома. – О чем думаешь? А то я прямо слышу, как у тебя там шестеренки крутятся, – пробормотал Кроули в пушистую макушку, на которую уложил подбородок. – О… да ни о чем особенном, правда… просто размышления. – Не хочешь поразмышлять вслух? Наступила пауза, Азирафель немного заерзал в его руках. Кроули отстранился, чтобы увидеть, как кончики ушей его партнера порозовели. Давай, ангел. – Я думал о том, как мы впервые пришли сюда вместе, вообще-то. О том, как я – только не смейся… Азирафель повернулся в его руках, бросая на него умоляющий взгляд, который был слишком трогательным, и Кроули не смог сдержать нежный смех. – Задача не из легких. Азирафель хмыкнул, закатив глаза этим своим чопорным, пижонским и очаровательным способом, который срабатывал только у него. Блядь, как же Кроули его любил. – Если ты так хочешь знать, я думал о том, как взял у тебя ту сигарету. Ты помнишь? Возможно, это глупо, но признаюсь: я сделал это только потому, что она была твоей. Потому что ты… ну, в общем, у меня была эта идиотская мысль, что раз мы оба коснулись ее губами, это будет вроде как… ну, понимаешь… О, да. – Я понимаю, – Кроули ухмыльнулся, его ладони скользнули вверх по предплечьям Азирафеля, прижимая того крепче. – Ох, я уверен, сейчас это звучит так по-дурацки… – Вовсе нет, ангел. Давай не будем забывать: ты говоришь с парнем, который облил тебя кофе, поставил тебе фингал, а потом сравнил с орхидейным богомолом. И каким-то чудом все равно ухитрился тебя закадрить. Азирафель хихикнул, переплетая свои пальцы с пальцами Кроули и поднося его руку к своим губам. – Мы действительно прошли полный круг, мистер Кроули. – Это точно, мистер Фелл. Азирафель встал лицом к лицу с Кроули. Одна рука поднялась, чтобы обхватить его челюсть, другая осторожно сняла его очки и зацепила их за воротник рубашки. Кроули сглотнул, как и всегда пораженный глубокой и нежной красотой Азирафеля, зная – так твердо и уверенно, как никогда ни в чем не был уверен, – что это единственный человек в мире, рядом с кем он хочет просыпаться до конца своих дней. – Мне больше не нужна сигарета, чтобы делать за меня всю работу, – ухмыльнулся Азирафель, подаваясь вперед. – Это было романтично до чертиков, ангел, но я рад, что мы закончили этот этап. С отличием. Когда их губы встретились, Кроули словно растаял, позволяя этому чувству захлестнуть себя. Будто наконец замкнулась цепь. Вот оно. То самое. Он отдавал этому человеку все – тело, сердце, то самое сердце, уже залеченное, но все еще трепещущее. Его ровня. Его партнер. Тот, к кому можно возвращаться домой, для кого можно готовить, с кем можно смотреть дерьмовое телешоу и спорить о музыке. Выбирать постельное белье, суетиться, выбирая вино, может быть, завести питомца… может быть, однажды и свадьбу спланировать. Блядь. Ему срочно нужно попросить Адама сочинить что-нибудь приторно-сентиментальное, чтобы все это сопровождать – потому что его жизнь явно превратилась в чертову сказку. В их общую песню. Медленно отстранившись, Кроули поцеловал внутреннюю сторону запястья Азирафеля, взял стакан виски с перил и вложил ему в руку. Затем развернулся, поднял свой со стоявшего рядом стула и легко прикоснулся своим стаканом к стакану Азирафеля – в тихом тосте. В обещании. – За наш мир, ангел. Наш. Общий. – За наш мир, мой дорогой.