Иллюзия тишины

Тот полдень в Дерри был необычайно тихим и жарким. Воздух стоял неподвижно, густой и сладковатый, как забродивший сироп. Карнавал дремал, собираясь с силами для вечернего нашествия публики. Мэй-Лин сидела на старой скамье, прислонённой к стенке её вагончика, в полутени, отбрасываемой навесом. Она была в полном боевом облачении: парчовое ханьфу, стянутое в талии, белила на лице, превращавшие кожу в фарфоровую маску, и алые губы, выведенные в бесстрастную полуулыбку. Перед ней на коленях лежали предметы реквизита для нового фокуса, который требовала Мадам Эстер: набор тончайших серебряных колец, которые нужно было сцеплять и разъединять будто по волшебству. Но мысли её были далеко. Пальцы её механически перебирали холодный металл, а губы, под слоем краски, тихо, почти беззвучно, напевали старую колыбельную на кантонском диалекте. Мелодия была грустной и бесконечно далёкой, как горные перевалы далёкой провинции Гуандун, которых она никогда не видела. Слова, незнакомые никому в этом краю, лились тихим, серебряным ручейком: «Цветок сливы под снегом склонил лепестки, Ветер с севера шепчет тоске. Куда уплывают речные плоты? Всё дальше от дома… всё дальше…» И вдруг этот хрупкий мирок тишины был разорван. — Простите, мисс… — раздался мужской голос совсем рядом, с той стороны скамьи, где её не было видно. Мэй-Лин вздрогнула так сильно, что кольца звякнули и покатились по земле. Она резко обернулась, и сердце её на мгновение остановилось, а затем забилось с бешеной силой. Перед ней, сняв шляпу и теребя её в больших, неуклюжих руках, стоял Боб Грей. Настоящий. Без грима. В простой рубашке с закатанными рукавами, с тенью усталости в глазах и той самой заживающей царапиной на щеке, которая теперь была лишь бледно-розовой полоской. — О, чёрт, простите! — поспешил он, увидев её испуганную реакцию. — Я не хотел вас напугать, честное слово. Просто… я искал возможность поговорить. Поблагодарить. Он говорил быстро, сбивчиво, его голос был низким и немного хрипловатым — голосом человека, который больше кричит на арене, чем шепчет в жизни. Мэй-Лин, опомнившись, мгновенно включила свою защиту. Её лицо снова стало непроницаемым. Она широко раскрыла глаза, изобразив полное непонимание, и отрицательно покачала головой, подняв ладони в беззащитном жесте. Боб замолчал, поняв. Он вздохнул, и в этом вздохе было столько разочарования и досады, что Мэй едва удержалась, чтобы не выдать себя. — Ох, не понимаешь английского, значит… — пробормотал он, глядя куда-то поверх её головы. Но затем в его голубых, чуть косых глазах мелькнула искра упрямой надежды. Он отложил шляпу и начал говорить снова, на этот раз подкрепляя каждую фразу выразительными, хотя и грубоватыми, жестами. — Спасибо, — сказал он, прижав руку к груди и склонив голову. — За помощь. Тогда ночью. — Он указал на свою щёку, изобразил сон, затем мягкое прикосновение, затем облегчённый выдох. Мэй наблюдала за его пантомимой. Его усилия были такими искренними, такими трогательно неумелыми, что уголки её накрашенных губ дрогнули, выдав лёгкую, едва уловимую улыбку. Она медленно кивнула, давая понять: Я поняла. Ободрённый, Боб осторожно присел на самый край скамьи, оставив между ними почтительное расстояние, как будто боялся спугнуть редкую птицу. — Мэй-Лин, верно же? — спросил он, произнося её сценическое имя с неожиданной мягкостью. Она снова кивнула. — Видел украдкой твои выступления, — продолжал он, изображая руками полёт бабочки, исчезновение предмета. — Очень впечатляет. А я… Боб. Роберт Грей. — Он ткнул большим пальцем себе в грудь. Мэй склонила голову набок, слушая. В её позе была внимательная, почти птичья грация. Боб, видя её интерес, оживился. — Знаешь… я тоже иногда не всё понимаю, — сказал он, и в его голосе зазвучала ностальгическая нотка. — Я не здешний. Я из Дании. Из-за моря. — Он сделал широкий жест рукой, будто очерчивая горизонт. И вдруг, совсем тихо, произнёс фразу на датском: «Havet er bredt, og hjemmet er langt væk». (Море широко, а дом далеко). Мелодичные, немного гортанные звуки его родного языка прозвучали для Мэй-Лин как музыка — грустная, но прекрасная. «Красиво и необычно», — подумала она. — А! — внезапно вспомнил Боб, и лицо его осветилось детской радостью. — Я знавал в большом цирке одного китайца… дрессировщика змей. Старый Чжоу. Он научил меня… — Боб задумался, напрягая память, затем, корча самую серьёзную физиономию, произнёс с ужасным акцентом: «Ni hao ma?» (Как дела?) и, после паузы, «Xie xie!» (Спасибо!). Звучало это настолько нелепо и мило, что Мэй-Лин не выдержала. Из-под её алых губ вырвалось тихое, серебристое хихиканье — первый настоящий, неподдельный смех, который кто-либо слышал от неё в этом карнавале. Боб рассмеялся в ответ, смущённо потирая затылок. — Что, совсем чушь несу? Ну да, старый Чжоу всегда смеялся… — Он замолчал, и его взгляд стал мягче, изучающим. — А голос у тебя… очень красивый. И ты… — Он запнулся, покраснел до корней волос и, избегая смотреть ей прямо в глаза, проговорил, снова прибегая к жестам: указывая на неё, затем соединив ладони у щеки в жесте «красота». — Ингрид права. Ты и правда похожа на восточную принцессу. Или фею. Слова эти, простые и искренние, достигли цели с силой удара. Мэй почувствовала, как под плотным слоем белил её щёки вспыхивают огнём. Сердце заколотилось так громко, что ей показалось, он должен его слышать. Она потупила взгляд, уставившись на свои руки, сжимавшие серебряные кольца, пытаясь вернуть лицу привычную маску бесстрастия. Боб, не замечая её смятения или принимая его за смущение от непонимания, снова вернулся к своей теме. Его лицо помрачнело. — Спасибо ещё раз, — повторил он жестами. А потом, словно плотину прорвало, он начал говорить — тихо, почти для себя, выплёскивая наружу то, что, видимо, годами копилось внутри. Он снова использовал жесты, но теперь они были отрывистыми, нервными. — Ты не подумай… я не алкоголик. — Он изобразил питьё, затем решительно отмахнулся. — Просто… больно. Стыдно. Перед Ингрид. — Он указал в сторону своего вагончика, схватился за голову. — И моя жена… Марта… — Он поднял глаза к небу, сжал кулаки у висков. — Она бы… разочаровалась. Он говорил о том, как хочет дать дочери достойную жизнь, как стыдится, что он «непутевый отец», не может обеспечить ей настоящее, беззаботное детство. Как мечтает выучить её, отвезти в большой город, в Нью-Йорк или Бостон, где есть возможности. Его слова, перемешанные с отчаянной жестикуляцией, были криком души, исповедью, обращённой, как он думал, в безответную пустоту. — Ради её счастья… я готов в лепёшку расшибиться, — прошептал он в конце, бессильно опустив руки. Мэй слушала. Всё её существо рвалось наружу. Ей хотелось крикнуть: «Я понимаю! Я всё понимаю! Ты не один! Ты хороший отец! Ты не виноват!» Но железные тиски образа сжимали её горло. Она могла лишь смотреть на него — этого большого, сильного, но такого сломленного мужчину — с бездной сострадания в глазах, которую, увы, он не мог прочитать за гримом. И тогда, нарушив все правила осторожности, она сделала единственное, что могла. Она придвинулась по скамье чуть ближе, преодолевая разделявшую их дистанцию. И осторожно, будто боясь обжечься, коснулась кончиками своих тонких пальцев его ладони, лежащей на коленях. Боб вздрогнул, как от электрического разряда. Он посмотрел на её руку, затем на её лицо, и в его глазах мелькнуло смущение. — Ох, прости… я, кажется, уж больно много разговорился. Вывалил на тебя все свои проблемы… ты же всё равно не понимаешь. — Он попытался улыбнуться, но получилась жалкая гримаса. — Но… спасибо. Что выслушала. Он собрался было подняться, но Мэй внезапно заметила, что он всё это время вертел в руках ту самую пустую глиняную баночку из-под мази. Быстрым движением она взяла её из его рук, скользнула в свой вагончик и через мгновение вернулась, протягивая ему баночку снова наполненную свежей, душистой мазью. Она указала на его щёку, затем на баночку, сделав характерное круговое движение пальцем: Мажь. Заживёт. — Ох, не стоило… — смутился Боб, но она настойчиво, почти властно, сунула баночку ему в руку. Их пальцы соприкоснулись — её холодные, его тёплые и шершавые. — Спасибо, — прошептал он, и на этот раз его улыбка была настоящей, тёплой, доходившей до глаз. — Огромное спасибо, Мэй-Лин. В этот самый миг воздух вокруг них сгустился и похолодел. Из-за угла, подобно кораблю под чёрным парусом, выплыла Мадам Эстер. Её лицо было багровым от гнева. — Ах, вот оно что! — её голос, обычно сладковатый, зазвучал, как скрежет железа. — Нашла время для светских бесед, моя восточная звезда? И с кем? С местным пропойцей? — Её ядовитый взгляд скользнул по Бобу. — Мистер Грей, здесь не кабак и не разливают спиртного для желающих продолжить вчерашнее. У моей девочки репетиция. И вообще, — она бросила взгляд на Мэй-Лин, полный ледяной угрозы, — ей не положено общаться с посторонними. Для её же безопасности. Боб, привыкший к подобным уколам, не растерялся. Он медленно поднялся во весь свой рост, и его фигура вдруг показалась не неуклюжей, а внушительной. Он посмотрел на Эстер сверху вниз, и в его голубых глазах засветилось холодное, достоинство, которого Мэй раньше в нём не видела. — Мадам, — произнёс он тихо, но так, что каждое слово было отчеканено из стали. — Я пришёл поблагодарить мисс Мэй-Лин за медицинскую помощь, которую она оказала мне по доброте душевной. Без всякой просьбы с моей стороны. Это называется благодарностью. Качество, которое, судя по всему, вам незнакомо. Что касается «посторонних»… в нашем бродячем ремесле все мы — посторонние. Желаю вам хорошего дня. Он кивнул Мэй-Лин — короткий, твёрдый кивок — и, не удостоив ошеломлённую Эстер ещё одним взглядом, развернулся и зашагал прочь, сжимая в руке тёплую глиняную баночку. В его спину полетели шипящие, как змеи, фразы: — Наглец! Пьяница! Я пожалуйтесь хозяевам карнавала! Я сделаю так, чтобы вас выгнали! Но Боб уже не слушал. Он унёс с собой образ сидящей на скамье девушки с серебряными кольцами в руках и звук её тихого смеха.

***

Гнев Эстер обрушился на Мэй-Лин с ураганной силой, едва Боб скрылся из виду. Она втащила её в вагончик, хлопнула дверью и начала свою ядовитую тираду, тыча пальцем в воздух. — Ты совсем обнаглела! Осмелилась общаться! Принимать ухажёров! Ты думаешь, он тебя замуж возьмёт? Да он за свою-то жизнь удержаться не может! Он видит в тебе только диковинку, как и все! Ты для него — такой же клоун, как он сам, только в юбке и с другой раскраской! Ты слышишь меня?! Твой образ! Твоя тайна! Это всё, что у тебя есть! И если ты это потеряешь, ты — ничто! Ничтожество! Вернёшься в ту пыль, из которой я тебя вытащила! Мэй-Лин стояла, опустив голову, принимая удар за ударом. Но странное дело — сегодня грубые слова Эстер не жгли её, как раньше. Они отскакивали от неё, как горох от каменной стены. Внутри у неё всё ещё звучал его голос: «Ты похожа на восточную принцессу». Она чувствовала на своей ладони мимолётное тепло его прикосновения. Она видела, как он, большой и нескладный, защищал её честь перед этой фурией. Он видел в ней не диковинку, а человека, заслуживающего благодарности и защиты. Мадам Эстер кричала о потере образа. Но Мэй-Лин впервые с удивлением осознала: её истинное «я», то, что она открыла в зеркале и что было признано сегодня, — оно оказалось прочнее любого образа. Оно оказалось чем-то, что может вызвать улыбку у ребёнка и заставить взрослого мужчину забыть о своём горе, пусть даже на миг. Оно было сильнее страха. Когда Эстер, выдохшись, вышла, хлопнув дверью, Мэй-Лин подошла к своему потрёпанному зеркалу. Она смотрела на своё отражение в белилах и алом гриме. Но теперь она видела не маску. Она видела щит. Щит, за которым можно было хранить своё хрупкое, новорождённое «я». Щит, который, как ни парадоксально, позволил этому «я» впервые по-настоящему проявиться. Она тихо коснулась пальцами своих губ, за которыми скрывалась улыбка, а в груди, как тот самый бумажный цветок для Ингрид, распускалось новое, незнакомое чувство — не просто благодарность или сострадание. Нечто более тёплое, более опасное и более прекрасное. Наивная надежда. Надежда на то, что даже в этом жестоком, полном масок мире, двое одиноких душ могут найти друг друга. Пусть даже один говорит на языке жестов и взглядов, а другой — на языке тоски и благодарности.