Иллюзия тишины

Сознание возвращалось к Бобу Грею медленно и мучительно, как сквозь толщу мутной, холодной воды. Первым пришло ощущение — тяжёлое, гулкое, распирающее изнутри. Боль. Она жила у него в черепе, пульсируя за каждым глазом, сжимая виски тисками из раскалённого свинца. Горло было сухим и обожжённым, будто он наглотался песка и ржавых гвоздей. Во рту стоял отвратительный привкус — приторная сладость, смешанная с прогорклым перегаром и чем-то ещё, лекарственным и чуждым. Каждое движение век было сравнимо с подвигом. — Папа? Папа, ты проснулся?                                    Голос Ингрид прозвучал где-то очень близко, тонкий и полный тревоги. Боб попытался открыть глаза. Свет, даже тусклый, проникающий сквозь занавески фургона, ударил по зрачкам, заставив его снова зажмуриться и простонать. — Воды… — выдохнул он хрипло. Маленькие, заботливые руки тут же поднесли к его губам кружку. Он сделал несколько жадных глотков, и холодная жидкость на мгновение приглушила пожар в горле, но не смогла смыть тот мерзкий вкус. Он снова попытался открыть глаза, на этот раз лишь прищурясь. Мир плыл, расплывался, потом понемногу стал собираться в знакомые очертания: потолок его фургона, лицо дочери, склонившееся над ним, заплаканное и бледное. — Папа, как ты? Ты меня слышишь? — Ингрид гладила его по щеке, её пальцы дрожали. — Слышу… — Боб прохрипел. Голос был не его, чужим и разбитым. — Что… что случилось? И тут из девочки прорвалось наружу всё, что копилось за долгие часы страха и беспомощности. Слова понеслись пулемётной очередью, сбивчивые, эмоциональные, перескакивая с одного на другое. — Ты испугал меня так! Я прибежала, а ты лежишь на полу, и от тебя пахнет, как от того старого фокусника из труппы Мэй, только хуже! И та ведьма, эта Эстер, она была тут, она что-то тебе сделала, я знаю! Джим говорит, она тебя отравила! Они с ней ругались, она говорила ужасные вещи про тебя, а фея… фея пришла и всё видела, и она так расстроилась, она смотрела на тебя, и ей было так горько, и она ушла, а я думала, ты не проснёшься никогда… Головная боль нарастала, сливаясь с какофонией детского рассказа. Боб поднял руку, тяжёлую, как из чугуна, и прикрыл ею глаза, пытаясь собраться с мыслями. — Тыковка… стой. Медленнее. С самого начала. Спокойно. Его твёрдый, хоть и слабый тон подействовал. Ингрид всхлипнула, вытерла кулаком слёзы и, сделав глубокий вдох, начала заново. Уже более внятно, выстраивая события в хронологию: как пришла Эстер с извинениями, как он отправил её за верёвкой к Джиму, как, вернувшись, она застала отца без сознания, запах алкоголя, появление Мэй, Джима, скандал… И главное, в самом конце, как гвоздь, вбитый в самое сердце: — …а фея, Мэй-Лин… она была тут. Видела тебя. И… и она очень обиделась. Я видела её глаза. Она ушла тихо, и мне кажется, она плакала. — Мэй-Лин… — имя сорвалось с губ Боба шёпотом. И вдруг, как прорванная плотина, хлынули обрывки памяти. Нечёткие, затуманенные, но от этого не менее жуткие. Эстер. Её слащавый, вкрадчивый голос. Комплименты. Притворная печаль. Его собственная глупая, доверчивая расслабленность. Как он отвлёкся… и сделал тот последний глоток чая. Резкая, нарастающая тяжесть. Падение. И потом… силуэт, склонившийся над ним в полумраке. И противный, обжигающий вкус, льющейся в горло жидкости. Виски. — Вот же… чёрт! — Боб с силой ударил кулаком по краю койки, и боль в голове взревела в ответ. Он схватился за виски. — Какой же я… безмозглый, простодушный баран! Повелся! Повелся на эту… эту змею! Ярость, стыд и отчаяние смешались в нём в один клубок. Он не просто стал жертвой подлости. Он стал её соучастником. Он позволил одурачить себя, выставил на посмешище, унизился в глазах… в её глазах. «Она была здесь. Видела это. Видела меня таким… каким я сам себя ненавижу. Лежащим в грязи, вонючим, жалким. Уродом». Мысль жгла сильнее любой головной боли. Он представлял её — в том самом синем платье, которое выбрал с такой заботой, с причёской, которую, наверное, делала Ингрид. Она ждала. Надеялась. Готовилась к прогулке. А он… он «готовился» вот так. Эстер наверняка не упустила возможности. Наговорила, нашептала. Обрисовала его законченным алкоголиком, лжецом, для которого её чувства — просто забава. И самое ужасное — какие могли быть у него доказательства обратного? Только его слово против очевидного, мерзкого факта. Он был виноват перед ней. Невыразимо, глубоко виноват. Не потому что напился, а потому что подставил их хрупкое, едва зародившееся доверие под такой удар. — Папа, не надо… — Ингрид, испугавшись его молчаливого, искажённого мукой лица, потянулась к нему. Но Боб вдруг резко вскочил. Мир закачался, в глазах потемнело, но он, шатаясь, упёрся руками в койку и встал. Кровь отхлынула от лица, снова прихлынула, ударив в виски. — Папа! Куда ты? Тебе плохо! — К Мэй, — выдохнул он, с трудом находя равновесие. — Сейчас же. Я должен… я должен ей всё объяснить. Он, не слушая протестов дочери, накинул на плечи первую попавшуюся рубашку и, пошатываясь, как после недельного запоя, выбрался из фургона. Утренний воздух Дерри, сырой и холодный, ударил по лицу, но не прояснил сознание. Он шёл, цепляясь за стенки соседних вагончиков, преодолевая слабость и тошноту. Единственной мыслью, гвоздём сидевшей в мозгу, было добраться до неё. Сказать правду. Выпросить прощение. Увидеть её глаза — не те, замороженные горечью, которые она, должно быть, отвела вчера, а живые, тёплые, в которые он смотрел всего день назад. Но у самого вагончика Мэй его путь преградила тень. Мадам Эстер выплыла из-за угла, будто поджидала. Она была уже одета и напудрена, и на её лице играла ядовитая, спокойная усмешка. — А, мистер Грей. Доброе утро. Как провели ночку? — её голос был сладок, как забродивший сироп. Боб остановился, сжав кулаки. Вся слабость, всё недомогание на мгновение отступили перед волной чистого, белого гнева. — Отойдите, — прошипел он, и его хриплый голос звучал так низко и опасно, что даже Эстер на миг дрогнула. — Вы… подлая, бессердечная тварь. Бездушная гадина. — Фу, как грубо, — она сморщилась, будто почувствовала дурной запах. — И после этого вы ещё удивляетесь, почему я не хочу, чтобы моя девочка общалась с вами? Такая лексика… — Зачем? — перебил он её, делая шаг вперёд. Его высокая, ещё неустойчивая фигура вдруг показалась грозной. — Зачем вы это сделали? Ответьте! Эстер вздохнула, изображая усталое разочарование. — У меня не было выбора, мистер Грей. Судя по всему, вы так и не выучили английский — язык простой человеческой порядочности. Я ведь просила — оставьте мою диковинку в покое. А вы продолжаете влиять на неё, портить её, отвлекать. Вынуждаете её забывать о долге, об образе. Мне пришлось… наглядно продемонстрировать ей, с кем она имеет дело. Для её же блага. — Прекратите, — Боб скрипнул зубами. — Прекратите этот цирк. Ваши слова — яд. И я больше не намерен их слушать. Он попытался обойти её, двинуться к заветной двери. Но Эстер, не сдвигаясь с места, бросила ему вдогонку, тихо и чётко: — Идти к ней бессмысленно. Она тебя больше не ждёт. И не хочет видеть. Вчера она всё прекрасно поняла. Убедилась, что ты за… «фрукт». Сердце Боба упало, но он продолжал движение. Он должен был видеть. Слышать от неё самой. И в этот миг дверь вагончика открылась. На пороге стояла Мэй-Лин. Но не та Мэй, которую он представлял в синем платье. Это была «Волшебница с Шёлкового пути». Белое, как саван, лицо. Алые, безжизненные губы. Глаза, искусственно увеличенные подводкой, смотрели сквозь него, в какую-то пустую точку на горизонте. На ней было роскошное, стягивающее движения парчовое ханьфу — её броня, её униформа, её тюрьма. И в её руках, будто две самые тяжёлые гири на свете, она держала свёрток из той самой плотной бумаги и две книги — «Анатомию» и «Фармакопею». Боб замер. Слова застряли у него в горле. Он видел не только образ. Он видел боль, спрятанную за этим фарфором. Боль, которую он, сам того не желая, причинил. Он открыл рот, чтобы закричать, чтобы объяснить, вывалить всю подлую правду… Но её голос опередил его. Тихий, ровный, абсолютно безжизненный. Без единой нотки того серебристого тембра, что смеялся в ту ночь. — Нам больше не стоит видеться. Пожалуйста, не приходите сюда больше. — Мэй, нет, послушай… — начал он, отчаянно протягивая руку. — Не надо, — она перебила, и впервые за всё время её взгляд скользнул по его лицу, но тут же отпрянул, будто обжёгшись. — Не надо, Роберт. Она назвала его полным именем. Роберт. Так холодно, так официально. Это звучало как приговор. — Я благодарна вам. Я благодарна вам за всё. За помощь. За заботу. Но теперь… всё кончено. Пожалуйста, уходите. Так будет лучше. Для всех. И тогда она сделала движение, от которого у него похолодело внутри. Она протянула ему свёрток с платьем и книги. — Заберите это. Пожалуйста. Он не взял. Он не мог. Это было бы похоже на отречение от всего, что между ними было. От той хрупкой надежды, что он ей подарил. — Мэй-Лин, это недоразумение! Прошу, дай мне объясниться… Но она лишь качнула головой. В её движении была бесконечная усталость. — Прощай, — сказала она, и это было последним словом. Она с силой сунула свёрток и книги ему в руки, развернулась и скрылась за дверью. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Боб стоял, ошеломлённый, с бесполезными дарами в руках. «Мэй-Лин…» — прошептал он в пустоту. Но дверь молчала. Внутри него разлилась горечь такой силы, что он едва устоял на ногах. Это было хуже, чем любое похмелье, хуже, чем боль от потери Марты. Тогда горе было чистым, трагичным. Сейчас же оно было отравлено стыдом, бессилием и сознанием собственной глупости. Он потерял её. Не из-за судьбы, не из-за обстоятельств. Из-за своей доверчивости. Из-за того, что позволил злу в лице Эстер вклиниться между ними и одним подлым трюком разрушить всё. Он видел её глаза в последний миг — не просто холодные. Мёртвые. Погасшие. В них не было даже обиды. Была лишь пустота. Она снова надела свою маску, и, казалось, намерена не снимать её больше никогда. Он посмотрел на свёрток в своих руках. На тёмно-синюю ткань, выглядывающую из бумаги. На потрёпанные корешки книг — символов её мечты и его веры в неё. Забрать это? Это означало бы признать, что всё кончено. Что её просьба — закон. Он не сделал этого. Медленно, почти благоговейно, он опустился на корточки и положил свёрток и книги на верхнюю ступеньку её вагончика. Рядом с дверью, которую она для него закрыла. Пусть решает сама. Выбросит, оставит, сожжёт… Но он не унесёт этого. Не сможет. Потом он поднялся. Мир вокруг казался серым и беззвучным. Он развернулся и побрёл прочь, не видя дороги. Его спина, обычно такая прямая, даже в сутулости сохранявшая достоинство, теперь согнулась под невидимой тяжестью. — Всего вам хорошего, мистер Грей, — донёсся до него ядовитый, торжествующий шёпот Эстер. Боб даже не обернулся. Он просто шёл дальше, вперёд, в пустоту нового дня, который был теперь лишён самого главного — надежды на то, что в нём есть кто-то, кто видит в Роберте Грее не Пеннивайза, не пьяницу, не неудачника, а просто человека. Человека, который, как оказалось, был недостаточно умен, чтобы уберечь то немногое, что ему было дорого.