Иллюзия тишины

Мэй шла вперёд, поглощённая тревогой, как вдруг услышала сзади лёгкий, но отчётливый треск сухой веточки. Она резко обернулась — и в скудном лунном свете увидела силуэт Ингрид, жавшейся в тени соседнего фургона. — Ингрид! — в голосе Мэй прозвучали и тревога, и укор. — Я же просила тебя остаться! Тебе не следовало выходить! Девочка вышла из тени, её лицо было бледным и испуганным. Она не заплакала, но голос её дрожал: — Я… я испугалась отпускать тебя одну. — Она подбежала ближе и снова ухватилась за руку Мэй, как за якорь спасения. — Мэй, не ходи туда одна… Папа… в таком состоянии… он может быть… Она не договорила, но смысл был ясен. И предложила: — Давай найдём Джима. Он поможет. Мэй тяжело вздохнула. Мысль была здравая, но… — Боюсь, если мы пойдём искать Джима, твой папа за это время привлечёт всеобщее внимание. Могут прибежать другие, поднять шум, — её голос звучал устало, но твёрдо. — Последствия будут куда хуже. Для него. Для тебя. Ингрид судорожно всхлипнула, понимая правоту её слов. Но эти слова отрезвили и саму Мэй. Её первоначальный эмоциональный порыв, движимый жалостью к Ингрид и смутной ответственностью за Боба, наткнулся на суровую реальность. Она действительно не знала, что делать с пьяным, буйным человеком. Старик Мортимер в своих алкогольных забытьях был жалок и безобиден — он тихо плакал или бормотал несвязности. Но Боб… Боб был сильным мужчиной, сломленным, яростным, не контролирующим себя. Мысль о том, чтобы столкнуться с ним лицом к лицу в таком состоянии, вызвала в ней мимолётную, но леденящую панику. Что, если он её не узнает? Что, если эта ярость обернётся против неё? Страх зашевелился где-то в глубине, напоминая о её собственной беззащитности. Но рядом стояла Ингрид. Такая же испуганная, но доверившаяся ей. И Мэй взяла себя в руки. Твёрдо. Её голос, когда она снова заговорила, стал тише, но обрёл ту самую спокойную силу, с которой она когда-то заговаривала его рану. — Ингрид, — она опустилась перед девочкой на колени, взяла её холодные ладошки в свои и сжала. — Всё будет хорошо. Не бойся. Мы поможем твоему папе. Обещаю. Ты же мне веришь? Ингрид снова всхлипнула, но посмотрела в её тёмные, серьёзные глаза и медленно, с трудом кивнула. Потом вдруг обвила её за шею руками, прижавшись мокрым от слёз лицом к её плечу. Мэй на миг прикрыла глаза, чувствуя, как это маленькое, дрожащее тельце доверяется ей полностью. В груди что-то болезненно сжалось — смесь нежности, жалости и той самой ответственности, что была теперь тяжелее любого груза. Она мягко высвободилась из объятий, встала и, крепко взяв Ингрид за руку, снова зашагала к фургону Греев. Теперь уже не одна.

***

Но стоило им подойти на расстояние нескольких шагов к тёмному силуэту вагончика, как что-то тяжёлое и звонкое с треском вылетело из окна, пробив одно из стёкол. Хрустальный звон осколков, падающих на землю, разрезал ночную тишину, как выстрел. Ингрид взвизгнула и вжалась в Мэй, прячась за её спиной. Девушка сама отпрянула от неожиданности, побледнев, но инстинктивно выставила вперёд руку, как бы закрывая девочку собой. Сердце заколотилось где-то в горле. Что там творится? — Ингрид, — прошептала она, оборачиваясь к притихшей за её спиной девочке. — Стой здесь. Прямо здесь. И ни в коем случае не следуй за мной, поняла? Что бы ты ни услышала. Не дожидаясь ответа, она осторожно, как по минному полю, поднялась по двум шатким ступенькам. Дрожащими пальцами коснулась холодной металлической ручки. Сделала глубокий вдох, мысленно приободряя себя, и надавила. Дверь с тихим скрипом подалась. Картина, открывшаяся её взору, заставила её внутренне содрогнуться. В вагончике царил настоящий погром. Пол был усеян осколками фаянсовой посуды, страницами вырванных и разбросанных книг, обломками мебели. Табуретка лежала на боку с отломанной ножкой. В углу валялся стул, спинка которого была переломана пополам. Воздух был густ от запаха дешёвого табака и едкого тошнотворного перегара. И посреди этого хаоса, у книжной полки, покачиваясь, полусидел Боб Грей. Одна его рука бессильно свисала, сжимая горлышко почти пустой бутылки. В другой он держал деревянную рамку с разбитым вдребезги стеклом — в ней виднелась та самая, счастливая фотография: он, улыбающаяся Марта и крошечная Ингрид на её руках. Теперь стекло покрывало их улыбки паутиной трещин. Боб что-то бормотал себе под нос, бессвязно, хрипло. Мэй вначале не могла разобрать слов. Она бесшумно скользнула внутрь, прикрыв за собой дверь. И тогда его речь стала отчётливее, отрывистой, полной самоедства и горечи: — …потерял… всё потерял… Разрушил… сам всё сломал… сам… Потом он замолчал, уставившись на разбитую фотографию. И вдруг рыкнул, низко и глухо, как раненый зверь. Со всей дури он швырнул бутылку в противоположную стену. Та разбилась с оглушительным грохотом, разбрызгивая последние капли мутной жидкости и острые осколки стекла. Мэй вскрикнула и инстинктивно отпрянула назад, прижавшись спиной к двери. Но Боб, казалось, не услышал. Он стоял на месте, тяжело дыша, его плечи вздымались и опускались в такт хриплому дыханию. Он был страшен в этом полумраке: лицо, обычно бледное, теперь было багровым от напряжения и алкоголя, глаза мутные, невидящие, с красными прожилками. Вся его фигура выражала не ярость, а какую-то безысходную, разрушительную агонию. Придя в себя, Мэй позвала его, стараясь вложить в голос всю возможную мягкость: — Боб? Он медленно, очень медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по ней, будто не узнавая. Он смотрел сквозь неё, в какую-то свою внутреннюю пустоту. В этом взгляде не было ничего человеческого — только боль, хаос и беспамятство. — Боб, это я. Мэй-Лин, — она начала осторожно, делая маленький шаг вперёд. Каждое движение было выверено, как в самом опасном из её трюков. — Всё хорошо. Тебе нужно успокоиться. Он не ответил. Его губы снова зашевелились, продолжая тот же бессвязный, жуткий монолог: — Ничтожество… всё потерял… жену… родителей… теперь… её… всё разрушил… Ингрид… не достоин… совсем не достоин… Мэй продолжала медленно приближаться, продолжая говорить тихим, ровным голосом, пытаясь достучаться до того клочка разума, что, возможно, ещё теплился в этом алкогольном аду. — Боб, послушай меня. Всё можно исправить. Ингрид в порядке. Она тебя любит. И тут она услышала, очень тихо, почти шёпотом: — …она меня ненавидит… От этих слов, произнесённых с такой безнадёжной убеждённостью, сердце Мэй сжалось от острой, физической боли. И — чего она сама не ожидала — от всепоглощающей жалости. И чувства вины. Ведь это она, своими руками, загнала его в этот угол отчаяния. — Это не так! — вырвалось у неё громче, чем она планировала. Голос дрогнул, и на глазах сами собой навернулись предательские слёзы. — Я не ненавижу тебя, Боб. Слышишь? Я не ненавижу! Она была уже рядом с ним, всего в паре шагов. Боб стоял, тяжело упираясь руками о край стола, плечи его мелко, нервно подрагивали. Он не смотрел на неё. — Боб, пожалуйста, — её голос стал умоляющим. — Тебе нужно лечь. Отдохнуть. Позволь мне помочь… Она осторожно протянула руку, намереваясь положить ладонь на его вздрагивающее плечо, чтобы успокоить, направить. И в этот момент что-то в Бобе щёлкнуло. — Всё к черту! — рявкнул он, отчаянно и громко. И невзначай, в порыве слепой ярости, вскинул руку, чтобы отмахнуться от назойливого прикосновения, от голоса, от всего мира. Но он не видел её. Не рассчитал силу. Его рука, сильная и грубая, с размаху толкнула Мэй в грудь. Она вскрикнула — коротко, от неожиданности и боли — и отлетела назад, ударившись плечом о край полки. Что-то хрустнуло — не в ней, к счастью, а в дереве. Она сползла по стене на пол, оглушённая. А потом в ладони, на которую она инстинктивно оперлась при падении, впилась острая, жгучая боль. Она посмотрела вниз: в мягкую часть ладони, ниже большого пальца, впился крупный осколок от разбитой бутылки. Из-под него уже сочилась тёмная, густая кровь. Боб будто опомнился. Он замер, всё ещё с вскинутой рукой, и мутный взгляд его наконец-то сфокусировался. Он увидел Мэй на полу у стены, её побелевшее от боли лицо, её окровавленную ладонь, прижатую к груди. В его глазах мелькнуло что-то — шок, непонимание, ужас. Но сознание было слишком затуманено, чтобы осмыслить. И в этот миг дверь с грохотом распахнулась. В проёме, залитая лунным светом, застыла Ингрид. Девочка стояла, впиваясь взглядом в сцену: отец с поднятой, будто занесённой для удара рукой, и Мэй-Лин — её фея, её последняя надежда — сидящая на полу, раненная, с лицом, искажённым болью. Детский мозг, и без того переполненный страхом, нарисовал мгновенную, неопровержимую картину: Папа ударил фею! — Нет! — пронзительный, исступлённый крик Ингрид разрезал воздух. Она бросилась вперёд и встала между ними, раскинув руки в стороны, как крошечная, но яростная стена. Её тёмные глаза, полные слёз и недетской ярости, метали молнии в отца. — Не смей её обижать! Не смей! Если ты её тронешь… я… я никогда тебя не прощу! Никогда! Боб даже среагировать не успел, его пьяное сознание не могло угнаться за происходящим. — Роберт Грей, чёрт бы тебя побрал! — новый голос, хриплый, грозный и знакомый, прогремел в дверном проёме. В комнату ввалился Джим. Он был в мятой рубахе навыпуск, расстегнутом выцветшем жилете, его седые волосы выбивались из-под цилиндра, сдвинутого на самый затылок. Его лицо, обычно насмешливое, сейчас было тёмным от ярости. Он одним взглядом оценил ситуацию — погром, окровавленную Мэй, плачущую Ингрид и Боба, стоящего в ступоре. — Какого дьявола ты тут вытворяешь? — рявкнул он, двумя шагами преодолевая расстояние и хватая Боба за плечи. — Иди проспись, тварь бестолковая! Но прикосновение, грубое и резкое, словно спустило курок в Бобе. Слепая ярость, только что притупившаяся, вспыхнула с новой силой. — Руки… убери! — он дёрнулся, пытаясь высвободиться, и занёс руку, намереваясь ударить. Джим был быстрее и опытнее. Он не стал уворачиваться. Его сильная, жилистая рука с размаху отвесила Бобу смачную, звонкую оплеуху. Звук удара ладони по щеке был сухим и страшным. Боб закачался, но не упал. Джим, не давая ему опомниться, ударил снова — ещё сильнее, точнее, со всей силой человека, который за свою долгую жизнь повидал всякое и знал, как усмирять буянов. На этот раз Боб не удержался. Ноги его подкосились, и он тяжело рухнул на колени, уткнувшись лбом в пол. Хриплый, болезненный стон вырвался из его груди. Ингрид взвизгнула и бросилась к Мэй, прижимаясь к ней всем телом. — Я сказал — хватит! — прогремел Джим, наклоняясь и хватая Боба за грудки рубахи. Он с силой приподнял его, встряхнул, как мешок с тряпьём, и прижал к стенке. — Я спрашиваю, что ты тут устроил, а? Что это за цирк? Очнись! Посмотри на себя! Бессовестный! Дочь свою до полусмерти перепугал! — Его взгляд метнулся на Мэй, сидящую на полу с окровавленной рукой, и на миг в его глазах что-то смягчилось, но голос не потерял суровости. — И на девушку руку поднял?! Да я тебя… Он снова занёс руку, но не ударил. Зазывала вновь перевел взгляд на перепуганных Мэй и Ингрид. — Вам… лучше выйти, девочки, — сказал он хрипло, но уже без крика. — Подышите воздухом. Я тут… приведу старину Бобби в разумение. Мэй не заставила себя ждать. Боль в ладони пульсировала, голова гудела от адреналина и шока. Она схватила здоровой рукой Ингрид, которая цеплялась за неё, не в силах отвести взгляд от отца, и почти вытолкнула её вперёд. Она выбежала из вагончика, втягивая в лёгкие холодный ночной воздух, как утопающий. Ингрид тут же обвила её за талию, прижимаясь, и они стояли так — две испуганные, израненные тени на фоне тёмного, зловещего карнавала, где даже звёзды, казалось, смотрели на них с холодным, безразличным любопытством.