Иллюзия тишины

Мэй с Ингрид стояли на улице, посреди утопавшей в ночном сумраке аллеи карнавала. Девочка жалась к ней, как маленький, перепуганный зверёк, а её тело сотрясали безудержные, сдавленные всхлипы. Мэй сама стояла белее мела, её колени слегка дрожали, а разум медленно, с трудом выбирался из оцепенения, наступившего после шока и боли. За закрытой дверью фургона Греев доносились приглушённые голоса: низкий, грубый и непререкаемый бас Джима, изредка прерываемый хриплыми, бессвязными выкриками или глухими стонами Боба. Слышался тяжёлый скрип, будто что-то тащили, и приглушённый стук — то ли от падения тела, то ли от попыток сопротивления. И тут Мэй ойкнула — коротко, резко — нечаянно дёрнув раненой ладонью и задев плечом Ингрид. Острая, жгучая боль пронзила её с новой силой. Девочка тут же отпрянула, испуганно взглянув на неё. И её взгляд упал на ладонь Мэй. На тёмную, липкую кровь, уже запекавшуюся по краям, и на торчащий из мягкой плоти ниже большого пальца осколок бутылочного стекла, блестевший в тусклом свете фонаря зловещим, влажным блеском. — Фея… — прошептала Ингрид, её глаза округлились от нового ужаса. — Сильно болит? Папа… как он мог? — Голос её снова сорвался, губы задрожали. — Он тебя… он тебя ударил? — Нет! — Мэй перебила её резко, почти отчаянно, заставляя себя говорить твёрдо, хотя внутри всё сжималось от боли и сострадания. — Конечно, нет, милая! Нет, нет и ещё раз нет! Она опустилась перед Ингрид на колени, не обращая внимания на пыль и холод земли, и взяла её за плечи здоровой рукой. — Твой папа… он самый добрый, самый мягкий человек, которого я знала за всю свою жизнь. Он бы… он бы никогда не посмел поднять на кого-то руку. И уж тем более на женщину. Он бы себе этого не простил. Никогда. Ты слышишь меня? Ингрид смотрела на неё сквозь слёзы, слушая, но не веря до конца. Мэй поспешно, стараясь говорить как можно убедительнее, начала выстраивать объяснение: — Он просто… он не видел меня. Не понимал, что происходит. Он дернулся, отмахнулся… а я испугалась, оступилась, упала и… и просто напоролась на осколок. Всё. Это был несчастный случай. Ужасный, глупый, но — случай. Ингрид слушала, слезы медленно скатывались по её щекам. Она хотела верить. Отчаянно хотела. Но страх сидел глубже. — Но я… я боюсь его, — выдохнула она, и в этом признании была детская, беспомощная правда. — Боюсь, когда он такой. Так уже было… после мамы. И после бабули с дедулей. Тогда… тогда тоже было страшно. Он кричал, ломал вещи. Но потом… потом он обещал. Обещал мне, что больше не будет. Что справится. А теперь… он снова… и он соврал. — Голос её стал тихим, полным горького разочарования. — Я боюсь его потерять, Мэй. Боюсь, что он… уплывёт куда-то, откуда я его не смогу вернуть. И останусь совсем одна. Она снова спрятала лицо в ладошках, и её тонкие плечики затряслись в беззвучных, отчаянных рыданиях. Сердце Мэй сжалось так больно, что на мгновение перехватило дыхание. Мягко, но настойчиво позвала её, отводя её руки от лица. — Ингрид. Посмотри на меня. Девочка подняла на неё заплаканные, тёмные глаза, полные боли и вопроса. Мэй вытерла ей слёзы большим пальцем здоровой руки, а затем взяла одну из её маленьких, холодных ладошек в свою. — Слушай, — начала она тихо, но очень чётко. — Даже у самого доброго, самого сильного человека… бывают срывы. Как трещина на самом крепком льду. Мир иногда бывает таким тяжёлым, таким несправедливым, что кажется — сломаешься, если хоть на миг перестанешь держать себя в руках. Это не оправдывает его. Ни капли. Но это… объясняет. Она сделала паузу, собираясь с мыслями. — Каждый из нас пытается справиться со своей болью как умеет. Кто-то молчит. Кто-то прячется. Кто-то… ломает вещи вокруг, потому что не может сломать то, что болит внутри. Твой папа… он старается. Очень старается. Для тебя. Но он не святой. У него не всегда получается. И в этом… — голос её дрогнул, — в этом отчасти виновата я. Мне… мне так жаль, что всё так вышло. Что из-за меня, из-за моей глупости и гордыни, он почувствовал себя ещё хуже. Она посмотрела в глаза Ингрид, пытаясь вложить в свой взгляд всю возможную искренность. — Но я верю в него, Ингрид. Верю, что он сильнее своих демонов. Что он сможет их пересилить. И мы… мы будем рядом. Будем поддерживать его. И помогать. Не сразу, не завтра… но мы поможем ему выбраться. Обещаю. Ингрид слушала, и постепенно в её глазах, помимо слёз, затеплилась крошечная, хрупкая искорка надежды. — Ты… ты правда будешь рядом? — прошептала она, сжимая пальцы Мэй. — И больше не уйдёшь? Не закроешь дверь? Слова вырвались у Мэй сами собой, подхваченные волной жалости, вины и этой новой, страшной ответственности: — Конечно, буду. Я обещаю. Ингрид снова бросилась в её объятия, всхлипнув, и прижалась к ней так сильно, как будто хотела впитать в себя это обещание, сделать его нерушимым. А в груди Мэй от этих слов — «больше не уйдёшь» — вонзился ещё один, острый шип вины. Вины перед этой девочкой, которую она так жестоко игнорировала, перед этим доверием, которое сейчас снова было ей отдано без остатка. — И ещё… прости меня, — прошептала она в тёмные, вьющиеся волосы Ингрид. — Прости, что я была такой… глупой. Что не открывала тебе. Что пряталась. Я думала, что так будет лучше… для всех. А вышло только хуже. Я была слепа и труслива... В этот момент из-за двери фургона донёсся особо грозный, раскатистый окрик Джима, заглушивший на миг всё: — Да заткнись ты, черт возьми, и слушай! Очнись, Роберт, очнись, пока я тебя, дурака, по-настоящему не приложил! Ему ответил приглушённый, хриплый, но уже более связный голос Боба — не крик, а скорее стон, полный боли и осознания. Потом раздался тяжёлый стук — будто тело грузно опустилось на койку или на пол. Ингрид вздрогнула и прижалась к Мэй ещё теснее, будто пытаясь спрятаться. И вдруг Мэй всем телом почувствовала перемену. Невидимую, но осязаемую, как сдвиг атмосферного давления перед бурей. Воздух вокруг стал тяжёлым, густым, словно наполнился тёплой, стоячей водой. Стало темнее — не потому, что погасли фонари, а потому что сам свет, их жёлтый, больной отсвет, будто потускнел, съёжился, не желая освещать это пространство. Тишина, наступившая после окрика Джима, стала не просто беззвучной. Она стала живой. Насыщенной, зловещей, выжидающей. И тут она ощутила присутствие. Не глазами. Не ушами. Кожей. Всей поверхностью тела, каждым волоском на затылке. Чувство, что за спиной, в кромешной тьме между фургонами, в тени, куда не падал свет, стоит кто-то. Кто-то наблюдает. Кто-то вдыхает этот воздух, насыщенный детским страхом, взрослой болью и отчаянием, как изысканный аромат. Прижимая к себе Ингрид, Мэй медленно, с леденящим кровь ужасом, оглянулась. Ничего. Только знакомые очертания спящих вагончиков, колесо обозрения, застывшее в ночи, как гигантский паук, и длинные, искажённые тени. Но ощущение не проходило. Оно усиливалось, давило на виски, заставляя сердце биться неровной, судорожной дробью. Слабый, едва уловимый ветерок донёсся неизвестно откуда. Не с улицы, не из-за деревьев. Он будто зародился тут же, в самом сердце карнавала. И он принёс с собой звук. Не звук — отголосок. Еле слышное, отдалённое хихиканье. Оно не было похоже ни на детский смех, ни на взрослый. Оно было… жидким. Скользким. Полным какого-то нечеловеческого, бездушного веселья. Оно прозвучало и растаяло, оставив после себя лишь ледяную дрожь по спине. Мэй совсем растерялась. Инстинкт кричал: беги. Разум шептал: галлюцинация. Стресс. Шок. Боль. И вдруг её взгляд, блуждающий по темноте, упал на два фургона, стоявших в дальнем конце аллеи. Вернее, на узкую полосу абсолютной черноты между ними. Лунный свет туда не достигал, фонарь на столбе освещал только края. И фонарь моргнул. Не погас. Моргнул, будто чья-то гигантская, невидимая ресница на мгновение перекрыла его свет. И в этот миг, в самой сердцевине той чёрной щели, вспыхнули два огня. Не отражения. Не огни фонарей. Две круглые, ярко-янтарные, горящие точки. Глаза. Они не мигали. Они смотрели. Прямо на них. На две фигуры, прижавшиеся друг к другу на пыльной земле. Взгляд был не просто наблюдающим. Он был… изучающим. Хищным, холодным, бездонно-голодным. В нём не было ни злобы, ни ярости. Было лишь пугающее, абсолютное любопытство, смешанное с неким предвкушением. В этот миг Мэй сковал такой дикий, первобытный ужас, что дыхание перехватило. Это было страшнее любой угрозы Эстер, страшнее пьяного буйства Боба. Это был страх перед чем-то совершенно иным. Неизвестным. Древним и злым. Но резкий, громкий звук из фургона Греев — звяканье упавшей посуды или инструмента — отвлёк её. Она инстинктивно обернулась к двери, на миг выпустив из поля зрения ту тёмную щель. И когда, пересилив леденящий душу страх, она снова, медленно, повернула голову назад… Там ничего не было. Только пустая тьма. Фонарь горел ровно. Никаких огней. Никакого присутствия. Атмосфера будто вернулась в норму. Воздух снова стал просто холодным ночным воздухом Дерри. Тишина стала обычной, нарушаемой лишь далёким скрипом флюгера. «Померещилось, — лихорадочно подумала Мэй, прижимая к груди тёплую головку Ингрид. — От стресса. От боли. От всего этого кошмара. Галлюцинация. Должна быть галлюцинация». Но ощущение странной, липкой тревоги, холодка у основания позвоночника и того, что за ней только что что-то смотрело, никуда не делось. Оно поселилось внутри, тихое, но неумолимое, как заноза в самом сердце страха.