Иллюзия тишины

Дверь её вагончика захлопнулась с таким грохотом, что пыль столбом взметнулась с потолочных балок. Эстер Ван дер Гроот ввалилась внутрь, как раненый бык в стойло, задыхаясь не от бега, а от удушающей, бессильной злобы. — Тварь! Мерзавка! Ничтожество! — слова вырывались из её горла хриплым, булькающим потоком, лишённым адресата, обращённым ко всему миру. Её взгляд, горящий ядовитым огнём, упал на маленький столик, заваленный безделушками. Она вскинула ногу, обутую в модный, но жёсткий башмак, и с размаху пнула его. Дерево хрустнуло, баночки с белилами, кисточки, флакончики полетели на пол, разбиваясь с жалким звоном. Стекло впилось в ковёр, белая пудра взметнулась облаком. Она пинала обломки, пока не задохнулась, потом, тяжело дыша, начала метаться по тесному пространству, нарезая круги, будто хищница в клетке. Подол её дорогого бордового платья волочился по осколкам и грязи. — Я вам покажу… — бубнила она себе под нос, сжимая и разжимая кулаки, на которых теперь, впервые за долгие годы, не было перчаток, и были видны синие вены и старческие пятна. — Вы ещё узнаете… Я найду управу… Я всех вас… я… Она плюхнулась на табурет перед своим пышным трюмо, задыхаясь. И впервые за весь вечер увидела себя. Отражение в зеркале заставило её замереть. Это была не та Эстер, что выходила сегодня вечером — властная, тщательно собранная, с лицом, скрытым под слоем искусства. Причёска — сложный шиньон — развалилась, и седые у корней медные пряди торчали в разные стороны, как солома. На лице — смазанный, грязный макияж, по которому текли чёрные дорожки от подведённых глаз. А нос… Нос был распухшим, с сине-багровым синяком у переносицы, из ноздри засохла тёмная, бурая кровь. Она была похожа не на грозную хозяйку, а на старую, избитую клоунессу после самого пьяного и позорного представления. Она уставилась на это отражение с таким омерзением, что её передёрнуло. Судорожно, срывая с пальцев кольца, она схватила кувшин с водой и грязную тряпку. Начала умываться, стирая с лица маску, а вместе с ней — последние следы иллюзий. Вода в тазу быстро стала мутно-розовой от косметики и крови. Она терла лицо, пока кожа не запылала, бормоча проклятия, но голос её постепенно терял ярость, в нём проскальзывала истеричная, паническая нота. — Покажу… всем покажу… с контрактом приду… в суд… в полицию… И тут, вытираясь обтрёпанным полотенцем, она замерла. Взгляд её, всё ещё яростный, уткнулся в собственные очи в зеркале, и в них вдруг мелькнула не злоба, а щемящий, леденящий ужас. Контракт. Медленно, как поднимающаяся со дна холодная тина, в её сознании поползли мысли. Логические. Прагматичные. Ужасающие. Контракт. Да, он у неё есть. Подписанный. Но если эта дрянь Мэй пойдёт с ним… и с этим клоуном… Они же могут! Они могут пойти к врачу. Освидетельствовать побои. Эти полосы от хлыста на плече… Это же доказательство! И в контракте… чёрт, в контракте есть пункт! Если работник пострадает по вине нанимателя, то наниматель обязан выплатить компенсацию и покрыть лечение. Она сама вписала его, чтобы обезопасить себя от претензий, если с «диковинкой» что-то случится по вине публики. Но не по своей же! А как докажут, что это она? Свидетелей нет. Но этот Грей… он видел. Он свидетель. И если он узнает про этот пункт… он потребует денег. Не за работу — за увечья. У него не найдётся денег на адвоката, но… что если найдёт? Этот старый Джим, вся карнавальная шушера может скинуться. А если не деньги… они могут потребовать расторжения. Найти какую-нибудь лазейку. «Жестокое обращение» — этого достаточно. Любой полусонный судья в этом городишке, увидев такую рану, аннулирует любой кабальный договор. Да и скандал… Скандал убьёт её репутацию. Мадам Эстер Ван дер Гроот, избивающая своих артистов? Кто потом придёт на её представления? Кто доверит ей своих «диковинок»? Паника, острая и липкая, сжала её горло. Она оторвала взгляд от зеркала, задохнувшись. Труппа… если Мэй ушла, и ушла безнаказанно, другие тоже могут задуматься. Зашепчутся. Могут разбежаться. А собрать новую… Боже, это время, деньги, силы! Найти таких же покорных, таких же талантливых… особенно таких, как Мэй. Мысль пронзила её, как раскалённая спица. Мэй всё продумывала. Номера. Опасные, изящные, завораживающие номера. Публика думала, что за этим стоит гений мадам Эстер. На самом деле она лишь выдвигала требования: «опаснее», «зрелищнее». А как это сделать, как обставить, как обыграть — это уже мозги этой китайской девчонки. Она сама изучала механику, сама придумывала пассы, сама шила и адаптировала костюмы. Эстер лишь пожинала плоды. А кто теперь будет это делать? Она сама? Она не умела! Она умела только контролировать, только продавать. Без своего «гвоздя программы» её паноптикум превращался в сборище второсортных уродцев и устаревших фокусов. И чиновник… этот проклятый советник с опалёнными усами! Он ведь тоже в ярости. Он может раззвонить по всему своему кругу. Испортить её имя среди тех, кто платил настоящие деньги за «экзотические приватные просмотры». Это был целый пласт дохода, который мог рухнуть в одночасье. Она снова посмотрела в зеркало. Теперь на неё смотрела не разъярённая фурия. На неё смотрела стареющая женщина. Лицо, очищенное от грима, было морщинистым, с отвисшей кожей на шее, с жёсткой, недоброй линией рта. Глаза, маленькие и острые, теперь казались просто запавшими и пустыми. Она была одна. В этом вагончике, в этой жизни. И её благополучие, эта парча, эти меха, эти украшения — всё это держалось на шаткой, гнилой свае из страха, долга и чужого таланта. И эта свая рухнула. У неё есть защитник. Мысль пронеслась внезапно, острая и ядовитая, как укус скорпиона. У этой немой нищенки, этой жалкой сироты, есть мужчина, который вломился в дверь, вырвал хлыст из её рук и унёс её на руках. Как викинг, уносящий свою добычу. Не как собственность, а… как сокровище. Её, Эстер, никто никогда так не носил. Никто не заступался. Никто не смотрел на неё таким взглядом — не жадным, не оценивающим, а… защищающим. Даже когда она была молодой, даже когда у неё были грудь, талия и надежды, мужчины видели в ней либо удобную пару, либо временную забаву, либо делового партнёра. Никто не любил. Никто не хотел построить с ней семью. А у этой… у этой есть. И есть уже готовая дочка, которая смотрит на неё, как на фею. У них есть будущее. Бедное, убогое, но будущее. А у неё… что у неё есть? Сундук с потрёпанными деньгами, которые не греют по ночам. Шкаф с платьями, которые никто не оценит по-настоящему. Ожидание одинокой, нищей смерти где-нибудь в дешёвой гостинице, где её труп будут неделю разыскивать по долгам. Зависть. Чёрная, едкая, разъедающая зависть поднялась из самой глубины её существа, смешавшись со страхом и ненавистью. Ей хотелось того же! Не денег — того тёплого света в чьих-то глазах, той уверенности, что за твою спиной стоит кто-то сильный. Ей хотелось, чтобы её тоже кто-нибудь так защитил. Чтобы она была не мадам Эстер, а той которую просто любят. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Из её груди вырвался не крик, а тихий, сдавленный стон — звук абсолютного, безысходного отчаяния. Слёзы, жгучие и горькие, покатились по её щекам, оставляя чистые дорожки на грязной коже. Она плакала не о будущем разорении. Она плакала о прошедшей мимо жизни. О несбывшейся молодости. О любви, которой никогда не было и уже не будет. И в этот миг, когда её душа, обнажённая и истерзанная, трепетала в тёмном вагончике, Оно почуяло пир. Воздух в комнате вдруг стал гуще. Запах пудры и духов перебило чем-то другим — сладковатым, гнилостным, как аромат забытых в вазе цветов и старой медной монеты. Эстер вздрогнула, прервав свои рыдания. Что это? Сквозняк? Но окна были закрыты. И тогда она услышала. Не ушами. Где-то внутри, в самой кости черепа, проскрежетал шепот. Детский, насмешливый, знакомый. «Эсси… бедная, одинокая Эсси…» Она замерла, кровь стыну в жилах. Это… это было её детское имя. Которым никто не называл ее уже лет сорок. «Никто не придёт… никто не полюбит… будешь гнить одна… как твои мечты…» Шепот переплелся с тихим, булькающим смешком. Эстер вскочила, обернулась. Комната была пуста. Только тени от коптилки плясали на стенах, принимая уродливые, вытянутые формы. — Кто здесь? — её голос прозвучал хрипло, испуганно. — Выйди! Я не боюсь! В ответ лишь тихий, скользкий хохот, будто кто-то смеялся под водой. И запах усилился — теперь в нём чувствовался явственный привкус крови и мокрой шерсти. «Выйди… выйди к нам, Эсси… покажем тебе… покажем, как не быть одной…» Шепот исходил теперь явственно от двери. Будто звал за собой. Эстер, движимая слепым, иррациональным порывом — то ли страшным любопытством, то ли отчаянной надеждой, что это хоть какой-то выход из её кошмара, — потянулась к ручке. Дверь открылась сама, без скрипа. За порогом была не знакомая дорожка карнавала. Был лес. Густой, тёмный, немой сосновый лес, которого здесь, на окраине поля, быть не могло. Воздух оттуда плыл леденящий, пропитанный хвоей, гниющим валежником и чем-то металлическим. И в глубине, между чёрными стволами, мелькнуло что-то бледное, манившее. «Иди…» Эстер переступила порог. Земля под её каблуками была не твёрдой утоптанной землёй, а мягкой, прелой хвоёй. Дверь вагончика захлопнулась за её спиной беззвучно, растворившись в тьме. Она была в лесу. Одна. Первые шаги она делала почти автоматически, ведомая тем бледным пятном, что мелькало впереди. Потом начало доходить. Холод пронизывал её лёгкое платье. Ветви хлестали по лицу, царапая кожу. Она споткнулась о корень, чуть не упала. — Стой! — крикнула она в пустоту. — Что это? Куда ты меня ведёшь? В ответ засмеялись. Уже не шепотом. Громко, на разные голоса: детский визг, старческий хрип, женская истерика. Смех нёсся со всех сторон, отражаясь от деревьев, нарастая, сливаясь в оглушительную, безумную какофонию. Воздух звенел от него. «Боишься одиночества, Эстер? Мы составим тебе компанию! Вечную компанию!» Из темноты перед ней метнулась тень. Нечто низкое, на четвереньках, с неестественно вывернутыми суставами. Оно промчалось так близко, что она почувствовала на ноге влажное, тёплое дуновение и услышала звук, похожий на чавканье. Она вскрикнула и бросилась в сторону, запутавшись в корнях. Каблук её сломался с сухим треском. Потом с другой стороны что-то свистнуло в воздухе. Острая, жгучая боль всколыхнулась на её щеке. Она прижала ладонь к лицу — пальцы стали липкими и тёплыми. Кровь. Её порезали. Чем-то невидимым. — Отстаньте! — завопила она, и в её голосе уже не было ничего, кроме чистого, животного ужаса. Она побежала, не разбирая дороги, спотыкаясь, падая, срывая платье о колючие ветви. Смех преследовал её, окружал, вгонял в голову, как гвозди. В нём теперь слышались и её собственные, только что произнесённые угрозы Бобу Грею, перекрученные в гротескную, злую пародию: «Я тебя засужу! В полицию! В приют девчонку! Сгинешь в нищете!» — Заткнитесь! — рыдала она, закрывая уши, но голоса звучали внутри, яснее, чем её собственные мысли. Она выбежала на небольшую, тёмную поляну, где лунный свет падал сквозь разрыв в кронах, образуя бледное, мертвенное пятно. И там, в центре этого пятна, Оно ждало её. Это была не форма. Это была антиформа. Сгусток пульсирующей, переливающейся тьмы, в которой угадывались обрывки кошмаров: щупальца, покрытые не то чешуёй, не то человеческой кожей; пустые глазницы, мерцавшие разными цветами; когти, бывшие то костяными, то металлическими; рот — вернее, множество ртов, раскрывавшихся в разных частях этого месива, испуская то шипение, то детский лепет, то рёв раненого зверя. Оно не стояло на месте — оно вибрировало, меняя очертания с каждым ударом её бешеного сердца. Но самое страшное было в его центре. Там, где у живого существа должна быть грудь или голова, вращались, переливаясь неземным, ослепительным светом, три шара. Они не были похожи ни на что из виданного ею. Их свет был одновременно и невыносимо ярким, и глубоко, бесконечно чёрным. Он не освещал — он пожирал свет вокруг, искажал пространство. Глядя на них, Эстер чувствовала, как рассыпается не только её зрение, но и разум. Эти огни были безумием, застывшим в чистой, абстрактной форме. Это были Мёртвые огни — истинное сердце того, что местные индейские племена называли «Оно». — Что… что ты такое? — выдохнула она, и её голос был тонким, разбитым шепотом. Существо издало звук. Это не был смех. Это был сложный, многослойный аккорд, в котором слились рыдание, злорадство и бесконечный космический голод. «Мы — то, что ждало в тишине, когда ты плакала над украденными годами, Эсси, — проскрежетало Оно, голоса звучали прямо в её черепе. — Мы — эхо твоего одиночества. Мы — гвоздь в гробу твоих надежд. Мы — цена за то, что ты всю свою жизнь плюнула на чужую боль. А теперь твоя боль… такая сочная… такая вкусная…» — Отстань от меня! — взвизгнула она, пытаясь отползти, но её тело не слушалось, прикованное гипнотической силой вращающихся Огней. «Ты хотела управлять, — продолжало Оно, и одно из его щупалец, похожее на руку с слишком длинными пальцами, мягко, почти ласково, провело по её окровавленной щеке. Ощущение было леденящим и обжигающим одновременно. — Контролировать. Продавать. Где твой контроль теперь, мадам? Где твои рабы? Они ушли. Оставили тебя одну. Совсем одну. Как ты и боялась». — Я… я дам тебе денег! — залепетала она в истерике, судорожно пытаясь стащить с пальца самое дорогое кольцо. — Всё! Всё отдам! Только отпусти! Дай мне уйти! «Деньги? — существо издало нечто похожее на сонное урчание. — Мы питались империями, Эсси. Мы пожирали звёзды. Твои жалкие бумажки… они пахнут только твоим страхом. А это… это мы возьмём и так». Щупальце дёрнулось. Боль, острая и неописуемая, пронзила её ногу. Она взглянула вниз и увидела, что её лодыжка неестественно вывернута, а из рваной раны хлещет алая струя. Крик застрял у неё в горле, превратившись в беззвучный хрип. «Не убежишь, — прошептало Оно, и теперь его голос был прямо у неё в ухе, тёплым, ласковым, как голос матери, которой у неё никогда не было. — Не убежишь, Эсси. Так суждено». Она попыталась ползти, цепляясь руками за холодную землю, оставляя кровавые полосы на хвое. Но существо было повсюду. Другое щупальце, тонкое, как проволока, обвило её шею, не давая дышать. Третье впилось ей в плечо, вырывая клок плоти вместе с тканью платья. — Нет… пожалуйста… нет… — булькала она, захлёбываясь собственной кровью и слезами. Мир расплывался, но Мёртвые огни перед ней горели всё ярче, впитывая в себя её ужас, её отчаяние, всю её никчёмную, пустую жизнь. Оно наклонилось над ней. Теперь в хаосе его форм она различила нечто, отдалённо напоминающее голову. И на месте рта зияла всепоглощающая пустота. «Не сопротивляйся, Эсси, — произнесло Оно, и в этом голосе была нечеловеческая нежность палача. — Это будет быстро. Мы возьмём твой страх. Твою зависть. Твоё одиночество. И тогда… тогда ты больше никогда не будешь одна. Ты станешь частью нас. Частью вечного голода. Пора летать, Эсси. Мы здесь все летаем. Внизу». И Оно набросилось. Не было точного движения, которое можно было бы описать. Хаос плоти, света и тьмы обрушился на неё, но не для слияния, а для поглощения. Первый удар пришёлся по рёбрам — не щупальцем, а чем-то острым и жгучим, что впилось в плоть и с хрустом, отдававшимся во всём теле, начало её ломать и разрывать. Боль, запредельная, белая и оглушительная, пронзила её, вырывая из горла немой, хриплый стон. Она почувствовала, как что-то цепкое и холодное обвивает её ноги, сжимая с такой силой, что кости затрещали уже явственно, с противным, влажным скрежетом. Но это была лишь прелюдия. Существо не просто терзало её — оно ело. Из темноты его форм выдвинулось нечто, напоминающее челюсти, составленные из сцепленных шипов и вращающихся лезвий света. Они вонзились ей в живот. Боль вознеслась на новый, немыслимый уровень, и на этот раз крик вырвался — пронзительный, раздирающий, полный животного ужаса и агонии. Она билась в тисках щупалец, чувствуя, как её внутренности сдавливаются, рвутся, как тёплая кровь заливает ей бёдра и хвойную подстилку. Она видела, как куски её собственной плоти, освещённые безумным светом Мёртвых огней, исчезали в этой пульсирующей тьме. И только тогда, когда физическая боль достигла такого пика, что сознание начало отступать под её натиском, началось второе, более страшное поглощение. Она почувствовала, как её кости ломаются не с хрустом, а с тихим, влажным хлюпаньем. Как что-то холодное и жидкое вливается внутрь, вытесняя её самое. Как её сознание, её воспоминания, её страхи — всё это срывается с якорей и уносится в водоворот ослепительных, безумных Мёртвых огней. Она уже не чувствовала новой боли. Только всепоглощающий, абсолютный ужас растворения, стирания, исчезновения в пасти вечного голода. Её последний крик, вобравший в себя всё — боль, ужас, осознание конца — вырвался в ночь не голосом, а каким-то рвущимся, хриплым визгом и тут же был заглушён звуком, похожим на влажное чавканье и хруст ломаемых позвонков. Над лесом пронесся последний предсмертный вопль Эстер. Он оборвался так же внезапно, как и начался. Потом наступила тишина. Глубокая, абсолютная, неестественная. На поляне не осталось ничего, кроме смятой, окровавленной земли, клочка бордовой ткани и одного сломанного, изящного каблука. Тьма между деревьями сгустилась, замерла. Мёртвые огни, угасая, ещё пульсировали в центре неоформленной массы. Пища была принята, усвоена — страх, боль, сама суть одинокой, злобной души. Но в самый момент насыщения, когда волна удовольствия от трапезы должна была отхлынуть, в древнем, почти бесчувственном сознании Существа дрогнула тонкая, натянутая нить. Не удовлетворение. Не сонливость. Ощущение. Смутное, далёкое, но отчётливое. Присутствие. Ещё одно. Живое. Близкое. И не просто живое — пропитанное интересом, тем особым, сложным букетом эмоций, что так манило раньше. Оно замерло, и мгла вокруг него словно натянулась, стала чуткой, как паутина, улавливающая малейшее дуновение.