Иллюзия тишины

Мягкий свет керосиновой лампы в гримёрке казался теперь пыткой. Воздух был наполнен им, его заботой, его добротой, которая жгла Мэй сильнее любого хлыста. Когда он вышел, неся спящую Ингрид, тишина обрушилась на неё с новой силой — но это была не тишина покоя. Это был гулкий резонатор её собственных, бешено бьющихся мыслей. Она не могла оставаться в этих четырёх стенах, где каждый предмет напоминал о его присутствии, где в зеркале ещё витало отражение его пальцев, поправляющих её волосы. С тихим стоном она вырвалась наружу, на крыльцо фургона, жадно глотая ночной воздух. Холодный и резкий, он обжёг лёгкие, но не смог погасить пожар внутри. Мысли, острые и беспощадные, точили её изнутри. Как она смела? Как смела любить так глубоко, так безнадёжно человека, чьё сердце навсегда осталось в могиле с другой женщиной? Она уважала его верность Марте. Более того — она преклонялась перед ней. Эта любовь была частью того самого света, что она видела в нём. Но уважение не заглушало боли. Оно делало её только благороднее и потому — ещё невыносимее. Она пыталась убедить себя, что ей достаточно просто быть рядом. Видеть его улыбку, слышать его голос, помогать ему и Ингрид. Но это была ложь. Жажда ответного чувства тлела в ней, как раскалённый уголёк, обжигая при каждом его случайном прикосновении, при каждой ласковой интонации, адресованной ей. Эти крохи, которые для него были лишь дружеской симпатией, для неё становились ядом надежды, медленно убивавшим её изнутри. Держать эту любовь за семью печатями, когда каждую клетку тела рвалось кричать о ней, было пыткой, хуже любого хлыста Эстер. Она стерла рукой подступившие слёзы. Какая же она дура. Попала в самую настоящую ловушку, из которой не было выхода. Что она будет делать? Как смотреть ему в глаза завтра, зная, что её сердце разорвётся от этого взгляда? Как жить с этой любовью, которая теперь казалась не светлым чувством, а болезнью, ещё одной травмой, нанесённой жизнью? Мэй прикрыла глаза, пытаясь собрать разрозненные осколки самообладания. И в этот миг тишину ночи, тягучую и сонную, разрезал звук. Это был не просто крик. Это был вопль, вырванный из самой глубины агонии. Звук, в котором слились последняя ярость, последний ужас и предсмертная мука. Он пронёсся над спящим карнавалом, короткий и оглушительный, и оборвался так же внезапно, как начался. Мэй вздрогнула, как от удара, широко раскрыв глаза. Она обернулась. Звук шёл из-за забора, оттуда, где начинался тёмный, дремучий лес, окаймлявший поляну карнавала. Что-то внутри неё оборвалось и похолодело. Это был крик умирающего. Или того, кого убивают. Разум, острый и испуганный, завопил внутри, требуя бежать обратно, в гримёрку, захлопнуть дверь, прижать к ушам подушки и ждать, пока Боб вернётся. Это был здравый смысл кричащий о ловушке, об опасности, о том, что ночной лес — не место для одинокой девушки. Но в её груди, рядом с леденящим страхом, шевельнулось другое — жалкое, человеческое, глупое. Сострадание. Если кто-то так кричит, то ему нужна помощь. Кто-то умирает там, один, в темноте. И это сострадание, подпитанное её собственной недавней беспомощностью, оказалось сильнее. Какая-то неведомая сила, словно невидимая рука, толкнула её вперёд. Она сошла со ступенек. Её ноги, будто отлитые из свинца, медленно понесли её в сторону черного силуэта забора. — Не надо, — шептала она сама себе, но шаги не прекращались. Сердце колотилось так, что звенело в ушах. Каждый шаг был предательством по отношению к себе. У самого забора она на миг остановилась. Чувство самосохранения, наконец, накатило волной, ледяной и властной. Воздух здесь был иной — сырой, гнилой, металлический, странно знакомый и оттого вдвойне страшный. Она вздрогнула, всем существом почуяв неладное. Это было неправильно. Чудовищно неправильно. Она развернулась, готовая бежать. И крик повторился. Второй. Последний. Более короткий, сдавленный, но оттого ещё более жуткий. И в нём, в этом предсмертном хрипе, мелькнуло что-то смутно знакомое. Жалость, острая и пронзительная, как нож, пересилила всё. Кто бы это ни был — ему нужна помощь. Сейчас. Она, не раздумывая больше, с ловкостью, отточенной годами жизни на обочине, перелезла через грубые доски забора и исчезла в чёрной пасти леса. Сначала она шла по широкой, утоптанной тропинке, по которой, видимо, ходили за дровами. — Эй! — звала она, и её голос, тихий и дрожащий, глох в густой хвое. — Кто здесь? Отзовись! Где ты? Ответа не было. Более того — вокруг не было ничего. Лес был мёртв. Ни шороха листьев, ни стрекотания сверчков, ни уханья совы. Даже ветер замер, и воздух повис тяжёлым, неподвижным, почти вязким пологом. В этой абсолютной тишине её собственная боль, её любовь, её личность начали казаться ей смешными, ничтожными — пылинкой, затерянной в безразличной, холодной вселенной. Ей стало страшно не от возможной опасности, а от этого вселенского равнодушия. Она шла, и тропинка, казалось, вела её прямо. Но через несколько минут Мэй с ужасом поняла, что вышла на то же место. Деревья вокруг, вначале просто деревья, начали меняться. Их стволы, освещённые скупым лунным светом, пробивавшимся сквозь редкие разрывы в тучах, стали напоминать застывшие фигуры. Вот — высокая, сутулая, с распущенными волосами: Эстер в последней ярости. Вот — худощавый силуэт с неестественно вывернутыми руками: чиновник. А вот — высокий, с опущенными плечами, стоящий спиной: Боб. Они не двигались. Просто стояли и смотрели на неё пустыми, тёмными провалами, где должны быть лица. И тогда пришли голоса. Сначала шёпот. Тонкий, на её родном кантонском, доносящийся будто из-под земли. «Мы погибли в чужой земле, Нин… А ты? Ты живёшь грязной жизнью рабыни… Тебя продали, как вещь… Как ты смеешь думать о любви? Ты никому не нужна… Никому…» — голоса матери и отца, которых она почти не помнила, звучали с леденящей ясностью. Мэй вскрикнула, зажав уши, но голоса проникали прямо в мозг. За ним — другой. Мужской. Полный боли и разочарования, но это был не настоящий голос Боба, а его искажённая, злая пародия: «Я думал… я думал, ты чистая. Идеальная. А ты… ты согласилась. На ту грязь. Ты сама пришла в тот номер. Ты осквернила себя. Как я могу теперь смотреть на тебя?» — Нет! — закричала Мэй в пустоту. — Это не так! Я не хотела! И тут — детский плач. Пронзительный, испуганный: «Фея! Фея, помоги! Оно забрало папу! Оно здесь!» — Ингрид! — Мэй метнулась на звук, совершенно забыв об осторожности. Плач всегда оказывался в двух шагах, за следующим деревом, но когда она добиралась туда — там была лишь пустота и новый плач, доносящийся уже сзади. Ветви деревьев, к которым она прикасалась, на ощупь были то склизкими и холодными, как щупальца, то шершавыми, как обгоревшая кожа. На её плече внезапно возникло призрачное, липкое давление — точь-в-точь как хватка того чиновника. Мэй вскрикнула, отшатнулась и побежала, уже не разбирая дороги. Вокруг неё взорвался смех. Многоголосый, пронзительный, безумный. Лес ожил, но не как живая природа, а как сознательный мучитель. Ветви цеплялись за её платье, за её коротко остриженные волосы, за руки и ноги, будто пытаясь поймать, удержать, опутать. Она потеряла плед, слетевший с её плеч и бесследно исчезнувший во тьме. Она кричала, но её собственный крик терялся в этом хаосе звуков и прикосновений. И вдруг всё стихло. Резко, как по команде. Она выбежала на небольшую поляну и замерла, тяжело дыша. Тишина была теперь гробовой, давящей. И тьма — абсолютной. Она ничего не видела, только слышала бешеный стук собственного сердца. И тогда, откуда-то справа, в отдалении, донёсся звук. Низкое, влажное, размеренное чавканье. И хруст. Как будто что-то крупное и сильное методично переламывало кости и рвало мясо. Мэй застыла, не в силах пошевелиться. Медленно, против воли, она повернула голову на звук. В этот самый момент рванувшее из-за туч пятно лунного света упало на край поляны. И Мэй увидела. На земле, склонившись над чем-то тёмным и бесформенным, сидело огромное мохнатое существо. Оно было похоже на волка, но размером с медведя, с лоснящейся, грязной шерстью, сливавшейся с тенью. Его могучая спина двигалась в такт чавкающим звукам, а огромная голова, увенчанная торчащими ушными хрящами, была опущена к добыче. В свете луны она увидела, как что-то тёмное и блестящее — кишка, сухожилие? — натянулось и с хлюпающим звуком порвалось в его пасти. Мэй ахнула, и звук, тихий, как выдох, застрял у неё в горле. И в этот миг чудовище прервало трапезу. Оно замерло. Потом, с неестественной для такого массивного тела плавностью, повернуло к ней голову. На неё уставились два круглых, горящих янтарным огнём глаза. Они светили собственным, холодным, неземным светом. Из открытой пасти, усеянной рядами острых, как бритвы, зубов, капала густая слюна, смешанная с тёмной кровью, пачкая землю. Сердце Мэй провалилось в бездну. Она узнала эти глаза. Из гостиницы. Из своих кошмаров. Зверь поднялся, медленно, демонстративно развернувшись к ней всем своим огромным корпусом. Слюна и кровь стекали с его нижней челюсти. Он не зарычал. Он просто смотрел. Мэй не успела даже пискнуть. Монстр вдруг сорвался с места. Не с рыком, а с каким-то низким, рвущим уши визгом, он рванул на неё, разинув пасть, смердящую гнилым мясом и кровью. Расстояние между ними исчезло в мгновение. Мэй вскрикнула, закрыла лицо ладонями и сжалась в комок, ожидая удара, разрыва, конца. Но удара не последовало. Только тишина. И холодный ветерок, коснувшийся её щеки. Дрожа всем телом, она приоткрыла глаза. Перед ней была пустая поляна. Никакого зверя. Только луна, снова скрытая облаками, и густая тень. Галлюцинация? — пронеслось в её помрачённом сознании. Но нет. То, над чем кормилось существо, осталось лежать на земле. Тёмное, бесформенное пятно. И снова, повинуясь какому-то необъяснимому, гибельному импульсу, Мэй сделала шаг вперёд. Потом другой. Она подошла. И отпрянула, ударившись спиной о ствол сосны. Рука сама потянулась ко рту, чтобы заглушить рвотный спазм. Это была Эстер. Вернее, то, что от неё осталось. Клочья дорогого бордового платья были втоптаны в землю, смешаны с чем-то тёмным и липким. Само тело… его было почти не узнать. Оно было изуродовано, разорвано, разворочено с такой чудовищной, нечеловеческой силой, что это не оставляло сомнений — нападало не животное. Это было нечто иное. То самое, с янтарными глазами. Ужас и тошнота схлестнулись в её горле. Она поняла. Кричала Эстер. Это было её предсмертное хрипение. Но что… что с ней сделали? Как она оказалась здесь? И где сейчас это… нечто? Надо бежать. Сейчас же. Но не успела она и шагу ступить, как её лодыжку сковал ледяной мёртвый захват. Мэй взглянула вниз и ахнула. Костлявая, окровавленная рука, принадлежавшая останкам Эстер, сжимала её ногу с нечеловеческой силой. И тогда труп пошевелился. То, что осталось от головы, поднялось. И в пустых глазницах, в кровавом месиве, снова вспыхнули, зажглись те самые янтарные огни. Они смотрели на неё. Из разорванного горла Эстер, вместе с потоком чёрной крови, вырвался булькающий, торжествующий хриплый голос, звучавший как её собственный, но искажённый до неузнаваемости: «Ты пришла к нам, фея… Мы тебя ждали…» Дикий крик вырвался из груди Мэй. Она дёрнулась с такой силой, что костяные пальцы с хрустом разжались, оставив на её коже ледяные синяки. Она помчалась прочь, не оглядываясь. Позади раздался тот же булькающий смех, нарастающий, заполняющий лес. И тот снова ожил. Но теперь это был не просто кошмар её памяти. Это был ад, сплетённый из её самых глубоких, детских страхов. Те самые страшилки, которыми пугал её отец долгими зимними вечерами в вагончике рабочих, чтобы она не выходила ночью. Те самые ужасы из старинных китайских манускриптов, что она листала в книгах, купленных Эстер для антуража — книги о неупокоенных духах гуй, о ходячих мертвецах цзянши, прыгающих на прямых ногах, с длинными когтями и бумажными талисманами на лбу. Они вылезали отовсюду. Из-под гниющих корней высовывались синие, распухшие лица гуй с длинными чёрными языками и пустыми глазницами, шипя её имя. Из-за деревьев, подпрыгивая на негнущихся ногах, выскакивали цзянши в заплесневелых саванах, их руки с длинными жёлтыми ногтями тянулись к её горлу, чтобы высосать жизненную силу. Они не просто пугали — они цеплялись. Холодные, склизкие пальцы хватали её за руки, за волосы, рвали платье. Шепот «не убежишь», хрип «останешься с нами» раздавался со всех сторон. Мэй кричала, уже не разбирая слов, просто издавая один непрерывный, душераздирающий вопль ужаса. Она плакала, слёзы смешивались с потом и кровью от царапин. Она звала на помощь, но её зов тонул в этом леденящем душу хоре. Девушка металась, спотыкалась, падала, поднималась и бежала снова, теряя последние силы. В какой-то момент её нога наткнулась на скрытую во тьме корягу. Она полетела вперёд, не успев даже выставить руки, и тяжело рухнула на сырую, холодную землю. Воздух вырвался из лёгких с хрипом. Боль пронзила колено и ладонь. Она лежала, всхлипывая, чувствуя, как холодная грязь просачивается сквозь ткань платья. Постепенно её отчаянные рыдания утихли, сменившись прерывистыми, шумными всхлипами. Она открыла глаза. Луна снова выглянула, холодная и беспристрастная. Она была на поляне. Но не на той, где видела зверя. На другой. И в лунном свете она увидела то, что заставило её кровь окончательно застыть в жилах. Земля здесь была не просто смятой. Она была вспорота, будто её вспахали гигантскими когтями. И повсюду, на тёмной, влажной почве, блестели пятна и брызги того, что даже в этом свете нельзя было принять за что-либо, кроме крови. Несколько крупных, тёмных луж ещё не впитались в землю. Рядом валялся знакомый клочок бордовой парчи, безнадёжно испачканный. И чуть поодаль — одинокий, сломанный каблук от дорогого башмака, торчавший из земли, как надгробный памятник. Тишина была абсолютной. Даже её собственное дыхание казалось здесь кощунственно громким. Это была та самая поляна. Место, где перестала существовать Эстер Ван дер Гроот. Не успела Мэй опомниться, как кошмарное многоголосье обрушилось на неё с новой силой. Оно звучало не в ушах, а где-то в глубине черепа, заполняя собою всё. Тысячи голосов — детских, старческих, мужских, женских, — слившихся в один пронзительный, жуткий хор. Шёпот, наложенный на рычание, истерический визг, смешанный с молитвенным бормотанием. Близко и далеко одновременно. «От нас не убежать, маленькая фея… Не скрыться… Мы всегда рядом… Куда бы ты не ступила… даже в самой тихой твоей мысли…» Мэй вскочила в панике, закружилась на месте, её глаза, широкие от ужаса, метались по тьме чащи, пытаясь найти источник. — Прекрати! — её голос сорвался, тонкий и разбитый. — Оставь меня в покое! Ответом ей было лишь новое хихиканье, низкое, булькающее, полное невыразимого злорадства. Незримое нечто играло с ней, как кот с мышью. — Кто ты? — закричала она, сжимая кулаки, но в них не было силы, только дрожь. — Покажись! И тьма ответила. Прямо перед ней, в чёрной пустоте между двумя соснами, зажглись два круглых, ярких пятна. Янтарные глаза. Они светили собственным, хищным, насмешливым светом, не освещая ничего вокруг, только подчёркивая непроглядную черноту. Мэй застыла, как кролик перед удавом. И нечто заговорило. Голос был уже не многоголосым хаосом, а единым, но столь же противоестественным — скрипучим, как ржавые петли, и сладким, как сироп. «Показаться? Но мы показывались… Разве ты не видела нас? В зеркалах… в тенях… в глазах того, кто хотел тебя сломать…» Глаза мигнули и исчезли. Мэй вздрогнула. И тут же за её спиной, прямо у самого уха, раздался тот же голос, теперь шёпотом: «Мы здесь, фея…» Что-то холодное и цепкое коснулось её коротко остриженных волос на затылке. Она с диким вскриком обернулась. И снова — глаза. Теперь справа, чуть выше, будто существо висело на дереве. — Что ты такое? — выдавила Мэй, и её собственный голос прозвучал жалко, хрипло, полный слёз и ужаса. Существо посмеялось — звук, похожий на лопанье пузырей в трясине. «Что мы такое? Мы — Голод. Мы — То, что живет во тьме. Мы — тень от твоего пламени, малышка. И мы давно мечтали познакомиться с маленькой Нин… Поближе…» Глаза исчезли, чтобы вспыхнуть слева, на уровне её груди, будто существо присело. «Мы наблюдали за тобой… с самого твоего прибытия в это сонное местечко. Следовали по пятам. Питались… о, каким же восхитительным, сочным букетом чувств ты нас угощала!» Голос стал томным, наслаждающимся. «Страх, смешанный с надеждой… боль потери, приправленная гордыней… а потом… потом эта любовь! Такая жгучая, такая… запретная. Никогда ещё Мы не пробовали ничего подобного! Это был настоящий пир!» Существо издало долгий, довольный звук, напоминающий одновременно сдавленный стон и чавканье. Мэй, стиснув зубы, нашла в себе силы выговорить: — Чего… чего ты хочешь? Зачем мучаешь? Хочешь убить? Как её? Эстер… Это… это ты сделал? «Эсси?» — голос стал притворно-печальным, детским. — Она посмела обидеть нашу малышку Нин… Ударила… Отрезала волосики… А нам так нравились твои длинные, чёрные волосики… Блестели, как крыло ворона… Поэтому мы её наказали. Теперь никто не посмеет обидеть нашу феечку. Никто. Мы сами будем её беречь…» Последнее слово было сказано сюсюкающим, утробным шепотом, от которого по коже Мэй побежали ледяные мурашки. «Мы просто хотели познакомиться, — продолжало Оно, и огни замерли прямо перед её лицом. — Ты Нам очень нравишься. Особенно твои танцы… На сцене… и в той комнате с красными шторами. О, как ты танцевала тогда! Для него… в своём воображении… Так красиво… Так грустно…» Мэй почувствовала, как земля уходит из-под ног. Значит, не показалось. Оно было там. Оно всё видело. Страх достиг новой, леденящей глубины. «Станцуй для Нас, — потребовал голос, внезапно став резким и властным. — Прямо сейчас. Здесь». Мэй стояла как вкопанная, её ноги словно вросли в землю. И тогда её плеча коснулось что-то знакомое, цепкое — точь-в-точь как жилистые пальцы чиновника. А над самым ухом раздалось влажное злое шипение: «Танцуй!» Мэй отпрянула с хриплым воплем ужаса. Перед ней стоял Он. Тот самый чиновник. Его костюм был разорван и залит чем-то тёмным, лицо — бледной маской с пустыми глазницами, из которых, однако, лился тот же янтарный свет. Он скалился, обнажая неестественно острые зубы, и делал шаг к ней, двигаясь рывками, как марионетка. Мэй попятилась. И тут почувствовала, как её собственные руки начинают подниматься. Медленно, против её воли, будто на невидимых нитях. Пальцы сложились в изящный, знакомый жест начала танца. Паника ударила в виски. Она пыталась сопротивляться, опустить руки, но мышцы не слушались. Она сама стала марионеткой. «Чиновник» не двигался с места. Он лишь заложил руки за спину, продолжая буравить её своим незрячим, но всевидящим взглядом. Расстояние между ними оставалось в несколько шагов, но Мэй чувствовала каждое его движение, будто они касались. Она ощущала призрачное, леденящее давление на своей талии — будто его рука лежала там. Её собственная рука, поднятая в танцевальном па, ощущала ответное, цепкое прикосновение его пальцев. Это был танец без партнёра, но с полным, жутким ощущением его присутствия. Её тело изгибалось в плавных, печальных движениях, которые она когда-то оттачивала для сцены, а теперь они выходили робкими, спазматическими, искажёнными ужасом. Её ноги скользили по холодной земле, описывая круги, которые она не хотела описывать. — Прекрати… — выдохнула она, слёзы текли по её лицу. — Довольно… не надо… «Почему?» — голос прозвучал разочарованно прямо у неё в голове. — «Тебе не нравится? Ах… видимо, образ не тот…» В тот же миг фигура чиновника дрогнула и распалась, как дым. Контроль над её телом исчез, и Мэй, потеряв равновесие, пошатнулась и чуть не упала. Не успела она перевести дух, как сзади чьи-то сильные, цепкие руки обвили её талию и прижали к себе спиной к чужой твёрдой груди. Мэй вскрикнула, и тут же у её уха раздался шёпот. Искажённый, с металлическим призвуком, но… до жути знакомый. «А как насчёт… него?» Мэй, медленно, преодолевая леденящий ужас, повернула голову. И её душа ушла в пятки. На неё смотрело лицо Боба. Его черты, его нос, его губы… но всё было чуть сдвинуто, искажено злобной гримасой. Глаза горели тем же янтарным адом. А из растянутого в безумной, слишком широкой улыбке рта виднелись ряды мелких, заострённых, как у пираньи, зубов. — Нет! — закричала Мэй, дико вырываясь. — Нет! Существо в облике Боба лишь рассмеялось, и его хватка стала железной. Оно перевернуло её в танце, одной рукой сжимая её запястье так, что кости затрещали, другой прижимая её спину к себе. «Что такое, Мэй?» — голос был почти его, но с ядовитой, слащавой ноткой. — «Это же я… Роберт. Твоя любовь… Почему ты не рада мне?» Оно притянуло её лицо ближе к своему. Безумные янтарные глаза горели в сантиметрах от её собственных. «Иди ко мне… Поцелуй меня…» Его губы, растянутые в этой жуткой улыбке, приблизились. А руки, держащие её, вдруг изменились. Кожа от запястий до локтей почернела, стала бугристой, словно кора, а из кончиков пальцев выдвинулись длинные, острые, чёрные когти, впивающиеся ей в руку и спину сквозь ткань платья. Боль и невыносимое отвращение придали Мэй сил. — Нет! Пусти! Ты не Боб! Ты не он! — Она забилась в истерике, пытаясь вырваться, и острый коготь прочертил на её предплечье глубокую, горящую линию. Существо в образе Боба рассмеялось и ослабило хватку. Мэй рухнула на землю, хватая ртом холодный воздух, прижимая окровавленное запястье к груди. Оно нависло над ней, склонившись. Его голос потерял пародийную нежность, став холодным и деловым. «Ты права. Мы не он. Но… совсем скоро станем им». Мэй замерла, подняв заплаканное лицо. — Что… что это значит? Она попятилась, волочась по земле, а существо выпрямилось и начало медленно, неотступно надвигаться на неё. «Мы давно наблюдаем за Робертом Греем, — заговорило Оно, и теперь его голос снова был его собственным, скрипучим и многоголосым. — Вернее, за Пеннивайзом. За тем, как он завлекает детишек… как они тянутся к нему, доверчивые, глупенькие. Молодое, сочное мясо. Его образ… его боль, его одиночество… идеальная приманка. Но чтобы стать им… Нам нужен он. Его тело. Его лицо. Его жизнь. И совсем скоро Мы это получим». Оно сделало паузу, дав словам просочиться в её сознание. «И ты, малышка Нин… ты Нам в этом поможешь». Мэй слушала, и с каждым словом ужас в её груди кристаллизовался в твёрдый, ледяной ком. Оно собиралось заманить Боба. Забрать его облик. Забрать его жизнь. Использовать его, чтобы творить и дальше своё зло. И оно собиралось использовать её как приманку, как крючок. — Нет… — выдохнула она, и в её голосе зазвучала не только паника, но и первая, хрупкая искра отчаяния. — Нет, никогда! Я не позволю! Убей меня лучше! Съешь, как её! Но к нему… не смей приближаться! Существо рассмеялось — долгим злорадным смехом, в котором слышались тысячи голосов. «Убить тебя? О, обязательно… Но не сейчас… Потом… Всему своё время, малышка Нин. Сначала — главный приз…» Мэй отползла спиной к стволу сосны, упёрлась в него. Оно склонилось прямо к её лицу. Она чувствовала его дыхание — холодное зловонное. Острый, чёрный коготь коснулся её подбородка, мягко, почти ласково приподнял его. И пока он это делал, лицо перед ней менялось: Боб, чиновник, окровавленная маска Эстер, печальные черты её отца, другие незнакомые, искажённые гримасой лица — всё мелькало, как в дьявольском калейдоскопе, но глаза всегда оставались одними — янтарными и ненасытными. «Мы ещё встретимся, — прошептало Оно, и в его голосе была обещающая, сладкая угроза. — Совсем скоро. А сейчас… тебе пора спать». И в этот миг лицо перед ней расплылось, исказилось. Пасть, не принадлежащая ни одному из образов, разверзлась в центре этой пульсирующей тьмы. И из её глубины, медленно, неотвратимо, выплыли и закрутились в безумном вальсе три шара ослепительного, непостижимого света. Мёртвые огни. Мэй хотела закричать, закрыть глаза, отвести взгляд, но не могла. Её сознание, её воля, всё её «я» было поглощено этим вращением. Она чувствовала, как её мысли расползаются, как память превращается в дым, как страх и любовь, боль и надежда — всё срывается с якорей и уносится в водоворот этих ослепительных шаров. Мир сузился до трёх бешено крутящихся солнц в чёрной пустоте. Звуки леса, холод земли, боль в запястье — всё исчезло. Осталось только нарастающее гудение, заполняющее всё существо, и неодолимое, сладкое желание… отпустить. Тьма подступила с краёв зрения, мягкая и окончательная. И потом — провал. Тёмная, беззвучная, бездонная пустота.