Иллюзия тишины

Мэй с громким вскриком распахнула глаза, подскочив на диванчике так резко, словно кто-то выдернул её из ледяной воды. Воздух со свистом ворвался в лёгкие, обжигая горло. Сердце колотилось где-то в висках, гулко и часто, заглушая все остальные звуки. Она замерла, тяжело дыша, и судорожно огляделась. Гримёрка Боба. Старое трюмо с потускневшим зеркалом. Пестрые тряпки костюмов на вешалках в углу. Диванчик, на котором ещё несколько часов назад спала Ингрид, свернувшись калачиком. И плед. Тот самый, грубой шерсти. Он лежал на ней, тёплый и тяжёлый. Что? Мысли ворочались медленно, как сквозь вату. Она помнила… она помнила, как вышла на крыльцо. Ночь. Холод. Свои невыносимые мысли о нём. А дальше… дальше ничего. Пустота. Белое, слепящее пятно, обрыв, за которым не было ничего, кроме далёкого, неоформленного ужаса, который сейчас, при пробуждении, снова накатил ледяной волной. Она не помнила, как уснула. Не помнила, как вернулась в гримёрку. Не помнила, как накрылась пледом. Целый кусок времени, целая жизнь, вырванная из памяти чьей-то грубой, невидимой рукой. И это было неправильно. Так неправильно, что внутри всё сжималось от липкого иррационального страха. Кошмар? Ей приснился кошмар? Но почему она не помнит его содержания, только жуткое, тянущее послевкусие? И откуда эта боль? Она машинально потерла запястье — и поморщилась. Под тканью рукава, на внутренней стороне руки, алела длинная, ровная царапина, окружённая воспалённой кожей. Она смотрела на неё, не понимая. Когда она успела пораниться? И чем? Память упорно молчала, оставляя её один на один с этим бессловесным, пугающим свидетельством того, что провал был не пуст. Она так и продолжала бы сидеть, вглядываясь в эту рану, пытаясь поймать ускользающую тень воспоминания, если бы тишину не нарушил негромкий, осторожный стук. — Мэй? — приглушённый дверью голос Боба прозвучал мягко, почти шёпотом. — Не спишь? Она вздрогнула и торопливо одёрнула рукав, пряча царапину. Дверь приоткрылась, и в проём заглянуло его лицо — усталое, но с той тёплой, чуть смущённой улыбкой, от которой у неё каждый раз сжималось сердце. Убедившись, что она не спит, он зашёл целиком. В руках он держал аккуратный свёрток из мягкой поношенной ткани. Подойдя к дивану, он положил его на подлокотник, бережно, будто это была не просто одежда, а нечто хрупкое. Потом придвинул табурет, стоявший у трюмо, и сел напротив неё, почти вплотную. — Как ты? — спросил он, взяв её здоровую руку в свою широкую ладонь. Его пальцы, тёплые и шершавые, сомкнулись вокруг её, и от этого простого, естественного прикосновения странный тяжёлый сон отступил куда-то на задний план, потерял свою пугающую остроту. Они снова были одни. Совсем близко. Его забота, его взгляд — всё это било прямо в грудь, заставляя сердце пропускать удары, а щеки заливать тихим непрошеным румянцем. — Я… нормально, — ответила она, и голос её прозвучал хрипловато, неуверенно. — Только не помню… как уснула. Боб кивнул, и в его глазах мелькнуло понимание. — Я вернулся, а ты уже спала, — сказал он. — Видимо, день выдался… слишком тяжёлый. Стресс и переживания сделали своё дело. Странно, — подумала Мэй, но промолчала. Слишком устала, чтобы спорить с реальностью, которая и без того рассыпалась на осколки. Слишком хорошо было чувствовать его руку на своей. — Плечо не болит? — спросил он, и его голос стал мягче, почти виноватым. — Повязку надо бы поменять… Она качнула головой, и слабая, искренняя улыбка тронула её губы. — Не болит. У тебя… волшебные руки. Он смущённо отвёл взгляд, но уголки его губ дрогнули в ответной, чуть застенчивой улыбке. — Волшебница у нас тут только одна, — тихо сказал он. — Фея. Неловкое молчание повисло между ними. Густое, тягучее, наполненное тем, что оба не решались высказать вслух. Мэй снова смотрела на их переплетённые пальцы, пытаясь унять бешеный стук сердца, и думала о том, что даже этот миг — украденный у времени, неправильный, полный неизвестности — она хотела бы продлить навечно. Боб заговорил первым. Лицо его стало серьёзным, сосредоточенным. — Мэй, — начал он, и она почувствовала, как напряглись его пальцы. — Почему ты мне не доверяешь? Она растерянно подняла глаза, попыталась возразить, но он мягко, но настойчиво продолжил: — Помнишь, мы договаривались? После той ночи, когда я взломал твой замок. Мы говорили тогда… всегда рассказывать друг другу всё. Ничего не утаивать. Она замерла. Стыд, тяжёлый и липкий, снова поднялся из глубины, сжал горло. Она кивнула, не в силах вымолвить слово. — Тогда почему, — его голос дрогнул, но в нём не было упрёка, только боль и неподдельное недоумение, — почему ты снова начала отдаляться? Уходить от разговоров? Смотреть сквозь меня? Я чувствовал… я видел, что с тобой что-то не так. Ты горела изнутри, а я стоял снаружи и не мог до тебя достучаться. А потом… эта катастрофа с Эстер. Мэй опустила взгляд. Ей нечего было сказать в своё оправдание. Каждое его слово било точно в цель, обнажая ту боль, которую она сама себе причинила своим молчанием. Она чувствовала, как щёки заливает краской стыда. — Посмотри на меня, Мэй, — попросил он. Его пальцы сжали её ладонь крепче — не больно, но твёрдо, настойчиво. Она подчинилась. Его голубые глаза смотрели на неё с такой отчаянной, искренней мольбой, что у неё перехватило дыхание. — Пожалуйста, — сказал он. — Расскажи мне всё. Честно. Не утаивая ничего. Что бы там ни было. Она снова замешкалась. Страх, старый, въевшийся в самое нутро, поднял голову и зашипел: не смей. Если он узнает — отвернётся. Увидит тебя настоящую, грязную, продажную — и ужаснётся. И будет прав. Ты недостойна его чистоты. — Пожалуйста, Мэй, — повторил он, и его шёпот прозвучал так пронзительно, что стена внутри неё рухнула. — Доверься мне. И она сдалась. Слова хлынули потоком — сбивчивым, прерывистым, полным стыда и слёз. Она начала с того дня, когда, выскочив из фургона Греев, твёрдо и решительно пошла к Эстер, уверенная, что сможет выстоять, договориться, вырвать свою свободу. Как Эстер встретила её контрактом — той самой пожелтевшей бумагой, подписанной двенадцатилетней девочкой, не понимавшей ни слова по-английски. Как ловушка захлопнулась. Как хозяйка, ухмыляясь, предложила ей единственный выход. Голос её сорвался, когда она дошла до этого места. Пальцы судорожно сжали ткань платья, комкая её, будто пытаясь удержать ускользающее самообладание. — Она сказала… свобода в обмен на… — Мэй сглотнула, слезы обжигали глаза, — на приватную встречу. С местным чиновником. Она не смотрела на Боба, боясь увидеть в его глазах то, что раздавит её окончательно. Но краем глаза заметила, как он побледнел. Как на скулах заходили желваки, выдавая напряжение, с которым он сдерживал рвущуюся наружу бурю. — От меня требовали… танец, — выдохнула она, и собственные слова показались ей жалкой, неубедительной ложью. — Только танец. Она знала, что он понимает. Такие люди, как тот советник, не платят за танцы. — Я согласилась, — голос её упал до хриплого шёпота. — Поверила. В очередную её сказку про свободу. А тебе… тебе я ничего не сказала. Потому что было страшно. И стыдно. Так стыдно, что я задыхалась. Я думала… думала, если ты узнаешь, ты отвернёшься. Посмотришь на меня и увидишь только… падшую. Грязную. Ту, которая продалась. — Слезы потоком хлынули по её щекам, смывая остатки гордости. — Это было бы… больнее всего. Сравнимо с гибелью. Поэтому я начала избегать тебя. И Ингрид. Мне было невыносимо смотреть вам в глаза. Я считала себя обманщицей. И… я не хотела втягивать вас. Вас и так слишком много зацепило из-за меня. Ваша семья натерпелась. А я приносила только хаос. Она рассказала ему о гостинице. Опуская многие детали — их она и сама почти не помнила, лишь смутные, тошнотворные образы, — но главное сказала. — Не сделал ли… — Боб запнулся, подбирая слова, и его лицо стало ещё бледнее, почти серым. — Не тронул ли он тебя? — Нет! — Мэй испуганно замотала головой, видя, какой ужас застыл в его глазах. — Нет, нет, я… я ударила его. Канделябром. И сбежала. Всё испортила. Она всхлипнула. — За что и поплатилась. А теперь… я не знаю, что будет. Она ведь не отстанет. Она обещала. Боб молчал. Долго, очень долго. Его лицо было непроницаемым, и Мэй с ужасом ждала приговора. Но когда он заговорил, в его голосе не было осуждения. Только глубокая, тихая печаль. — Мэй… — выдохнул он. — Зачем ты держала это в себе? Она открыла рот, чтобы снова начать оправдываться, но он покачал головой. — Я бы смог помочь. Защитить. Уберечь от этой женщины и от её подлых игр. Если бы знал. Но ты молчала. Ты решила за нас обоих. Она сжалась, ожидая продолжения. Но он снова сжал её ладони — крепко, не давая отстраниться, заставляя смотреть в глаза. — Послушай меня, — сказал он, и его голос, низкий и вибрирующий, проникал в самое сердце. — То, что ты говоришь про себя — «грязная», «продажная», «низкая»… Это неправда. Это чудовищная, жестокая ложь, которую эта женщина вдалбливала в тебя годами. Но ты — не она. Ты никогда не была ею. Он помолчал, подбирая слова. — Ты самый прекрасный человек, которого я когда-либо встречал. Я не говорю о внешности — хотя, глядя на тебя, сердце замирает. Я говорю о том, что внутри. Ты добрая. Ты видишь чужую боль и тянешься помочь, даже когда самой плохо. Ты сильная — ты прошла через ад и сохранила себя. Ты отважная — ты ударила того, кто хотел тебя опозорить, и убежала, хотя знала, чем это грозит. А главное, — он сжал её пальцы, и в его голубых, усталых глазах блеснула влага, — ты чистая. Внутренне, глубоко. Там, где это действительно важно. Ничто из того, что ты вынуждена была делать, что с тобой делали, не способно очернить тебя в моих глазах. В глазах Ингрид. Для нас ты всегда будешь той, кем мы тебя увидели. Нашей восточной феей. Мэй смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Его слова, тёплые и искренние, растапливали тот лёд, что годами сковывал её душу. Она не заслуживала этого. Не заслуживала такой веры, такой доброты. — Я понимаю, — продолжал он, — понимаю про доверие. Тебя с детства учили, что верить нельзя. Что любой, кто приблизится, либо предаст, либо использует. Это не твоя вина. Это то, что сделали с тобой. Он выдержал паузу, чтобы его следующие слова легли точно в цель. — Но я прошу тебя. Верь мне. Мы давно уже не чужие, Мэй. Я не предам. Не обижу. Да гореть мне в аду, если я хоть раз причиню тебе боль. Снова. И я не дам тебя в обиду никому. Ни Эстер, ни кому бы то ни было. Ты веришь мне? Она кивнула, не в силах сдержать новые слёзы, но теперь это были не слёзы стыда — это было облегчение, такое острое, что казалось, ещё немного — и сердце разорвётся. — Тогда обещай мне ещё раз, — сказал он. — Больше никаких тайн. Никаких «я справлюсь сама». Если тебе страшно, больно, если что-то грозит — ты приходишь ко мне. Сразу. Договорились? — Договорились, — прошептала она. Боб выдохнул, и напряжение, сковывавшее его плечи, немного отпустило. Он снова сжал её руку — теперь уже не для того, чтобы удержать, а чтобы успокоить. — А с Эстер мы разберёмся, — сказал он, и в его голосе зазвучала та самая стальная, холодная нотка, которую Мэй слышала этой ночью, когда он вырвал хлыст из рук хозяйки. — Я пойду в суд. Найму адвоката, если понадобится, заложу всё, что у меня есть. Мы добьёмся расторжения контракта. Ты получишь свободу, Мэй. Обещаю. Она смотрела на него, и сердце её трепетало, как птица в клетке. Какой же он был невероятный. Какой чистый, благородный, сострадательный. Узнав всю правду — самую грязную, самую постыдную её тайну, — он не отвернулся. Не осудил. Не посмотрел с брезгливостью. Он принял её. Защитил. Пообещал свободу. — Я… я совсем не заслуживаю… — всхлипнула она, и слёзы, которые она так отчаянно сдерживала, хлынули потоком, заливая щёки. Боб не выдержал. Он вдруг подался вперёд, притянул её к себе и обнял. Крепко, надёжно, как самую большую ценность. Она не сопротивлялась. Наоборот — позволила себе уткнуться лицом в его плечо, вдохнуть знакомый запах табака и чистого мужского тепла. Её плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. — Тише, — шептал он, гладя её по спине, по коротко остриженным волосам, невесомо, боясь причинить боль. — Тише, фея. Всё будет хорошо. Я рядом. Она чувствовала, как его рука мягко, успокаивающе гладит её по голове. Как его дыхание касается её виска. И в этом объятии, таком простом и таком нужном, ей вдруг показалось, что даже самая непроглядная тьма вокруг уже не так страшна. — Спасибо, — прошептала она в его рубашку, почти беззвучно. Он улыбнулся. Она не видела этой улыбки, но почувствовала — по тому, как дрогнуло его плечо, как расслабились мышцы. — Всегда пожалуйста. Они сидели так, обнявшись, в тишине гримёрки, и время перестало существовать. Но всё хорошее, даже самое бесконечное, имеет свойство заканчиваться. Боб осторожно, нехотя отстранился. — Я тут кое-что принёс, — сказал он, кивнув на свёрток, лежавший на подлокотнике. — Твоё платье… оно совсем испорчено. Я поспрашивал у артисток. Одна добрая женщина одолжила. Надеюсь, подойдёт. Он развернул ткань. Внутри оказалось платье — простое, из мягкой серо-голубой шерсти, с аккуратным белым воротничком и длинными рукавами. Скромное, но опрятное. Такое, в котором можно было затеряться в толпе, но при этом чувствовать себя защищённой. — Переодевайся, — сказал Боб, поднимаясь. — А я подожду на улице. Ингрид нас, наверное, уже заждалась. Пора завтракать. Он на мгновение задержался, глядя на неё сверху вниз, и в его взгляде было столько тепла, что у неё перехватило дыхание. Потом, осторожно, кончиками пальцев, он стёр с её щеки влажную дорожку. — Идёт? — Идёт, — ответила она. Он улыбнулся — той самой, смущённой, немного грустной, но бесконечно родной улыбкой — и вышел за дверь. Мэй осталась одна. В руках у неё было чужое платье. В груди — горячая, трепетная любовь. Хоть и безнадежная, но в данный момент это не имело смсыла. Она посмотрела на своё отражение в потускневшем зеркале трюмо. На девушку с короткими, аккуратно подстриженными волосами, с припухшими от слёз глазами, с тонкой, счастливой улыбкой на губах. Фея. Его фея. И, кажется, впервые за долгие годы, ей не хотелось быть никем другим.