Иллюзия тишины

Солнце заливало вагончик Мэй тёплым, золотистым светом, пробиваясь сквозь занавески и ложась на пол уютными бликами. В этом свете, переливающееся всеми оттенками розового и бежевого, крутилось маленькое, неугомонное создание. — Ой, смотри, Мэй, как бубенчики звенят! — Ингрид дёрнула головой, и два белых «рожка» на её парике согласно колыхнулись, а бубенчики на их концах заливисто зазвенели. — Слышишь? Я теперь как настоящая клоунесса! Буду выходить, а меня за версту слышно! — Слышу, солнышко, слышу, — Мэй улыбнулась, не поднимая головы от шитья. — Только постой смирно хоть минуточку, а то я тебе манжет не ровно пришью. — Не могу я смирно! — Ингрид сделала пируэт, едва не зацепив стоявшую на полу Шан. Черепаха, впрочем, даже ухом не повела — только голову чуть втянула и продолжила своё важное шествие по кругу. — Понимаешь, это невозможно — стоять смирно, когда ты такая красивая! Смотри, какой костюм! А грим! Я себе в зеркале нравлюсь ужасно как! Она снова подскочила к треснутому зеркалу, висевшему на стене, и принялась разглядывать себя, кривляясь и строя рожицы. Мэй смотрела на неё и чувствовала, как сердце наполняется таким теплом, что, казалось, ещё немного — и оно выплеснется через край. Костюм и правда удался. Длинный, свободный комбинезон в бежево-розовую полоску сидел на Ингрид как влитой. Три крупных алых помпона на груди подпрыгивали при каждом движении. Пышные рукава с кружевными манжетами, отделанными розовой каймой, взлетали, когда девочка взмахивала руками. Тёмные башмачки с помпонами в тон костюму весело стучали по деревянному полу. А грим... Мэй сама не ожидала, что получится так хорошо. Белая основа, тёмные подводки вокруг глаз, делающие взгляд огромным и выразительным, красные линии — изогнутые у глаз, похожие на слёзы, и широкие у губ, формирующие лукавую улыбку. Маленькое красное сердечко на носу и такие же красные губы. Ингрид была само очарование. — Мэй, а долго нам ещё прятаться? — спросила вдруг девочка, оборачиваясь. — Ну, бегать туда-сюда между вагончиками? Почему мы не можем всё делать у нас? У нас тоже места много. Мэй улыбнулась, заправляя нитку. — Ты уже спрашивала, солнышко. Потому что в вашем фургоне — папа. А мы готовим ему сюрприз. Нельзя, чтобы он увидел раньше времени. И потом, все материалы для твоего образа — здесь. Удобнее, когда всё под рукой. — А-а-а, — протянула Ингрид, принимая это объяснение. Но задумчивость не прошла, а, наоборот, углубилась. Она присела на край кровати, свесив ноги в смешных башмачках, и уставилась на Мэй с той особенной, детской прямотой, от которой у взрослых обычно подкашиваются колени. — Мэй, — сказала она вдруг, — а почему ты с нами не живёшь? Та замерла с иголкой в руке. — В смысле? — Ну, в смысле, — Ингрид вздохнула, будто объясняла прописные истины. — Ты всё время у нас, мы всё время у тебя. И туда, и сюда. А если бы ты жила с нами, было бы удобно. Мы бы вставали утром, завтракали все вместе, потом я бы тебе помогала, потом папе... И не надо было бы никуда бегать. Мы были бы вместе. Всегда. Мэй почувствовала, как краска заливает щёки, шею, даже уши, кажется, загорелись. — Ингрид... что ты такое говоришь... — А что? — девочка искренне удивилась. — Это же просто. Ты же наша. Почему ты отдельно нас? — Я... — Мэй отвела взгляд, пытаясь справиться с сердцем, которое колотилось где-то в горле. — Я не могу жить с вами. Так нельзя. — Почему нельзя? — Ингрид соскочила с кровати, подошла и заглянула ей в лицо. — Папе с тобой так хорошо. Ты замечаешь? Он, когда на тебя смотрит, прям светится. Молодой такой сразу, счастливый. И когда тебя нет, он про тебя говорит. Всё время. Какая ты хорошая, какая добрая, как ты всем помогаешь. Она присела на корточки перед Мэй, положив ладошки ей на колени. — Ты же его фея. Его восточная принцесса. Знаешь, какой он до тебя был? Закрытый, грустный, молчаливый. Я видела, как ему плохо, и не знала, чем помочь. А ты пришла — и будто свет в нашем доме зажегся. Мэй слушала, и с каждым словом краска на лице становилась всё гуще. Она не выдержала, отвернулась, пряча глаза. — Перестань, Ингрид... Это не так... — Это правда! — Ингрид обошла её, снова заглядывая в лицо, и положила ладошки на плечи, заставляя посмотреть на себя. — Самая настоящая правда! Папа правда о тебе говорит. Всё время хочет тебе помочь, порадовать чем-нибудь. Мэй взяла её ладони в свои, сняла с плеч и сжала их, глядя в эти огромные, тёмные, такие искренние глаза. — Ингрид... это всё замечательно, но так нельзя. Мы с твоим папой... не можем быть вместе. Это не так просто, как ты думаешь. Ингрид нахмурилась, но не отступила. — Знаю, — сказала она серьёзно. — Взрослые, когда любят, обычно женятся. Я знаю. Я в книжках видела. Так в чём проблема? Поженитесь! Мэй открыла рот, но Ингрид уже понесло: — Папа точно не будет против! Хочешь, я его попрошу, чтобы он перед тобой на колено встал? Я видела в одной книжке — так делают, когда предлагают пожениться. Только представь: у тебя будет красивое платье, белое-белое, как у принцессы, и вы пойдёте в церковь! А мы всех позовём! Джима, артистов, всю труппу! И у меня тоже будет красивое платье, я буду в нём стоять рядышком и цветы держать... Ой, как красиво будет! Она зажмурилась от восторга, рисуя в воображении эту сказочную картину. Мэй смотрела на неё, и в груди бушевал ураган. Счастье, боль, надежда, отчаяние — всё смешалось в один горячий, пульсирующий ком. — Ингрид, — остановила она девочку мягко, но твёрдо. — Милая... Дело совсем не в женитьбе. Дело в другом. Ингрид распахнула глаза: — А в чём? — Понимаешь... — Мэй запнулась, подбирая слова, которые смогла бы понять эта восьмилетняя душа. — Я не могу стать женой твоего папы. Просто не могу. — Но почему? — искренне удивилась Ингрид. Мэй вздохнула, поправила выбившуюся прядь из-под парика девочки, заправила её за ухо. Рука её дрожала. — Потому что у него уже была жена. Твоя мама. И он её очень любит. Всем сердцем. Ингрид задумалась. Это был не тот поверхностное детское раздумье, а настоящая, глубокая пауза, когда ребёнок пытается сложить в голове сложную взрослую мозаику. — Знаешь, — сказала она, наконец, — папа часто говорит, что мама на небесах. Что она оттуда смотрит на нас и радуется. И мне кажется... — она подняла глаза на Мэй, и в них было столько мудрости, сколько не у всякого взрослого найдёшь, — мне кажется, она бы хотела, чтобы папа был счастлив. Он так страдал, когда она умерла. Я помню. Он плакал по ночам, думал, я не слышу. А я слышала. И мне было так больно. А теперь он перестал плакать. Он улыбается. Из-за тебя. Она сжала пальцы Мэй. — Мама была бы рада. Честно. Она бы не хотела, чтобы папа всю жизнь был один и грустил. У Мэй защипало в глазах. Она сглотнула подступивший ком. — Может быть, ты и права, солнышко. Но... есть вещи, которые мы должны уважать. Твой папа сделал свой выбор. Он выбрал быть верным любви к твоей маме. И думаю, от этого выбора он не откажется никогда. Она погладила Ингрид по щеке, стирая несуществующую слезинку. — Как бы нам с тобой ни хотелось, но его сердце... оно уже занято. Мы должны это принять. Ингрид слушала, и личико её становилось всё грустнее. Она опустила голову, теребя край комбинезона. — Я скучаю по маме, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Очень-очень. Мы так хорошо жили втроём. Она была добрая, весёлая. Номера придумывала, костюмы шила. Когда я болела, она сидела рядом, гладила по голове и сказки читала. На ночь всегда целовала и говорила, как сильно меня любит. А когда у меня что-то получалось, она так радовалась... хлопала в ладоши и смеялась. Голос её дрогнул. — Мне так её не хватает. Иногда я ложусь спать и думаю: вот бы она сейчас пришла, как раньше, поправила одеяло, поцеловала... А её нет. Она подняла глаза на Мэй, и в них блестели слёзы. — А потом ты появилась. И я... я снова стала радоваться. И смеяться. Я не думала, что так сможет быть. Что можно кого-то ещё... ну, не заменить, конечно, маму никто не заменит, но... полюбить. По-другому, но полюбить. Она выдохнула, собираясь с духом, и выпалила: — Я даже не думала, что кого-то ещё смогу назвать мамой. Это же особое слово. Мама — она одна. Но ты... ты будешь моей феей. Как в сказке про Золушку. У Золушки же была родная мама, а потом фея-крёстная, которая ей помогала. Будешь моей феечкой-крёстной? Мэй не выдержала. Слеза скатилась по щеке, и она смахнула её быстрым движением. — Понимаешь, — сказала она, пытаясь улыбнуться сквозь слёзы, — у взрослых всё сложно. Бывает, что для мужчины есть одна-единственная женщина на всю жизнь. И никакую другую он в своё сердце не пустит. Это не потому, что он плохой. Просто так устроено. — Но ты же никого не заменяешь! — горячо возразила Ингрид. — Ты не вместо мамы. Ты — это ты. Совсем другая история. И она может быть счастливой! Ну, разве хорошо, если папа будет несчастен всю жизнь? Мэй, ты его счастье! Она вскочила, заходила по комнате, размахивая руками. — Я вот думаю иногда... Папа говорит: «Мы есть друг у друга, мы вдвоём, нам хорошо». Но я вырасту! У меня будет муж, свои дети, своя семья. А он? Он так и будет один? Это же неправильно! А так он будет с тобой. Ты тоже была совсем одна, а вместе у нас будет самая настоящая семья. И мама была бы рада. Я точно знаю! Она подбежала к Мэй и обвила её шею руками, прижимаясь изо всех сил. — Я тебя очень люблю, — сказала она в плечо, и голос её дрожал. Мэй обняла её в ответ, прижала к себе, чувствуя, как слёзы текут по щекам, и даже не пытаясь их остановить. — И я тебя люблю, солнышко. Очень-очень. Она помолчала, гладя девочку по спине, по белым «рожкам» парика, по которым тихо позвякивали бубенчики. А потом тихо, почти про себя, добавила: — Только... я не знаю, любит ли меня он сам. Ингрид вдруг отпрянула, заглянула ей в лицо. В глазах её, ещё влажных, зажглось что-то новое — понимание, смешанное с озорством. — А ты бы хотела? — спросила она прямо. — Чтобы он тебя любил? Мэй открыла рот... и закрыла. Краска снова залила щёки, шею, уши. Она не нашлась, что ответить. Только смотрела на эту маленькую, но такую проницательную девочку и молчала. — Ладно, — сказала Ингрид, и в голосе её появилась та самая, лукавая нотка, которая бывает у детей, когда они что-то задумали. — Давай доделывать костюм. А то мы отвлеклись. Она улыбнулась — хитро, довольно, и Мэй вдруг показалось, что в этой улыбке таится какой-то план. План, в котором Джиму, наверное, отведена не последняя роль. — Давай, — согласилась Мэй, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. — Давай доделывать. Она взяла иголку, но руки дрожали, и пришлось отложить. Шан, всё это время терпеливо наблюдающая за ними со своего места на полу, вдруг моргнула — медленно, по-черепашьи, — и Мэй почудилось, что даже это мудрое существо понимает больше, гораздо больше, чем она сама…

***

Этот день выдался на удивление жарким. Солнце стояло высоко, заливая карнавал таким ярким, почти южным светом, что пёстрые шатры и фургоны, казалось, выцвели и поблёкли, уступив место знойному мареву. Публики перед сценой собралось необычайно много — люди теснились, толкались, переговаривались в предвкушении нового выступления. Мэй стояла чуть поодаль, в тени большого шатра, откуда сцена была видна как на ладони. Сердце её билось ровно, но в груди поселилось то особенное, трепетное волнение, которое бывает перед чем-то важным. Она знала: сегодняшнее выступление для Боба — не просто работа. Сегодня день рождения Марты. Его жены. И это представление он посвятил её памяти. В памяти Мэй всплыли его слова, сказанные как-то вечером: «Она любила, когда я выступал. Говорила, что в эти минуты я — настоящий». Тогда Мэй лишь кивнула, но сейчас, глядя на сцену, понимала: сегодня Боб будет настоящим как никогда. Из-за красного бархатного занавеса, как всегда, появился Джим. Толпа взорвалась аплодисментами, свистом, улюлюканьем. Старый зазывала выдержал паузу — длинную, театральную, — а потом гаркнул так, что даже птицы в ближайших кустах вспорхнули: — Подходите, друзья! Подходите, кому не лень! Сегодня для вас выступает тот, кого вы все ждали! Тот, от кого у вас животы надорвёте! Несравненный, неподражаемый, единственный в своём роде — Пеннивайз, танцующий клоун! Он взмахнул рукой, указывая на занавес. Тот дрогнул и медленно, плавно разъехался в стороны. Толпа загудела, захлопала с новой силой. А потом послышался звук — отчётливый, громкий скрежет открываемого замка. И из-за двери, нарисованной на заднике, высунулось лицо. Лицо Пеннивайза — радостное, чуть косоглазое, с широкой улыбкой до ушей. Боб смотрел на публику с таким неподдельным, детским восторгом, будто сам впервые видел этот цирк, эту сцену, этих людей. Дети радостно завопили. Заиграла музыка — весёлая, задорная шарманка. Пеннивайз выбрался из-за двери, и тут же стало видно, что весь он увешан бубенчиками — на запястьях, поясе, щиколотках. Он сделал шаг, другой — и, конечно, споткнулся. Раздался комичный звук падения, и клоун растянулся на сцене, смешно задрав ноги. Дети засмеялись, захлопали. Пеннивайз вскочил, отряхнулся, погрозил кулаком невидимому обидчику и вдруг замер. Из окна нарисованного домика высунулась женская рука — в чёрно-белом, пятнистом рукаве. Незабудка, его жена. Клоун просиял, замахал ей, бубенчики радостно зазвенели. Он послал воздушный поцелуй — смачный, громкий, — а потом повернулся к публике и прижал руки к сердцу, мол, как же я её люблю, эту женщину. Толпа умилённо заахала. Пеннивайз двинулся вперёд, к зрителям, и вдруг на сцене, прямо из-под пола, начали «вырастать» цветы. Яркие, пёстрые, они поднимались один за другим, вызывая у детей восторженные крики. Клоун всплеснул руками, засиял, и решил сорвать один — для своей любимой. Он приблизился к цветку, указал на него пальцем, потянулся... и цветок с характерным «вжух» провалился под сцену. Пеннивайз замер, уставившись на пустое место. Лицо его вытянулось в комичном недоумении. Он развёл руками: мол, как же так? Но не отчаялся. Подошёл к другому цветку. Только коснулся лепестков — тот снова исчез. Клоун нахмурился, скривил губы и решительно направился к третьему. Махнул рукой, тронул — и снова пустота. Четвёртый разделил ту же участь. Пеннивайз явно разозлился. Он топнул ногой, замахал руками, и тут на краю сцены показалось нечто. Маленький, деревянный, забавный — механический бобр высунул мордочку и тут же спрятался. Дети завизжали, заскакали на месте, указывая пальцами: — Вон! Вон он, смотри! Клоун обернулся, но бобр уже скрылся. Пеннивайз погрозил кулаком в ту сторону, потом снова посмотрел на зрителей, изобразил комичное недоумение и развёл руками: мол, ничего не понимаю, но вы мне не мешайте! Тут с другой стороны сцены снова появился бобр. Дети замахали, закричали ещё громче. Клоун обернулся, заметил нахального зверька, и глаз его нервно, смешно задёргался. Раздался свисток. В центре сцены вырос новый цветок. Пеннивайз, раздражённый, бочком-бочком подбежал к нему, только коснулся — и цветок исчез, а клоун чуть не упал, удержавшись руками за сцену. Он подбежал к другому, схватил за стебель что есть силы — и тут из-под пола показался бобр, держащий этот самый цветок с другой стороны. Началась борьба. Пеннивайз прыгал на месте, дёргал, тянул, смешно подпрыгивая и пыхтя. Бобр не сдавался. Наконец руки клоуна соскользнули, он со всей силы ударил себя по носу и кувыркнулся назад. Рыжий парик слетел с головы, обнажив блестящую лысину, и Пеннивайз замер, растерянно хлопая глазами. Дети засмеялись — громко, заливисто. Мэй, стоявшая в тени шатра, не сдержала улыбки и прикрыла рот ладонью. За кулисами слышалось сдавленное хихиканье Ингрид. Пеннивайз спешно нахлобучил парик на место, поправил его, а потом посмотрел на детей — так искренне, так тепло и чуть виновато, что те просто расцвели в ответ. Он улыбнулся им своей клоунской улыбкой, развёл руками: мол, вот такой я, что поделать. И снова повернулся к окну — помахать своей любимой. Рука безжизненно свисала из окна, не двигаясь. Пеннивайз замер. Лицо его изменилось — комедия ушла, осталась лишь боль. Он подбежал, схватил руку, потряс её — бесполезно. С испуганным, отчаянным выражением он скрылся за дверью домика. Лицо Мэй изменилось тоже. Улыбка исчезла, сердце сжалось от острой, щемящей жалости. Она поняла. Всё поняла. Задник сменился. Теперь это была уютная , но печальная спальня. На кровати, аккуратно сложенный, лежал чёрно-белый пятнистый костюм Незабудки — будто это она сама, только ушедшая навсегда. Музыка переменилась. Тонкие, хрустальные колокольчики запели ту самую мелодию, что звучала на совместном выступлении Боба и Мэй. С другой стороны сцены вбежал Пеннивайз. Он упал на колени перед кроватью, схватил костюм, прижал к лицу. Рукав с чёрно-белыми манжетами закрыл его лицо, и он замер в немом, беззвучном плаче. Плечи его вздрагивали. Заиграла грустная, тягучая музыка — флейта пела свою печальную песню. Публика притихла. Даже дети перестали смеяться, глядя на сцену широко раскрытыми глазами. Мэй почувствовала, как по щеке скатилась слеза. Она смахнула её быстрым движением, но глаза оставались влажными. Пеннивайз подхватил костюм и выбежал с ним к зрителям. И тут случилось чудо: костюм ожил. Подхваченный невидимыми нитями, он взмыл в воздух, закружился, заплясал, будто призрак самой Незабудки. Клоун сначала замер в изумлении, а потом закружился с ним в танце. Дети снова развеселились, захлопали. Но танец длился недолго. Костюм вдруг «улетел» — взмыл вверх и исчез за кулисами. Пеннивайз рванулся за ним, но не успел. С разведёнными руками он рухнул на колени и вновь заплакал, закрыв лицо руками. Дети жалостливо ахнули. Мэй смотрела на эту сцену, и сердце её разрывалось. Она видела, как Боб — не клоун, а сам Боб — переживает эту боль заново. Как он до сих пор любит Марту. Как эта любовь жива в нём, несмотря на годы. И в голове невольно, предательски пронеслась мысль, которая болью отозвалась в груди: А есть ли в его сердце место для меня? Может ли он любить кого-то ещё так же сильно? Или всё, что Ингрид говорила — лишь детские фантазии? Ингрид, стоявшая за кулисами, тоже притихла. Личико её было грустным. Она осторожно подтолкнула длинной палкой декоративное надгробие — маленький, трогательный памятник, который должен был появиться в финале. Надгробие выехало на сцену. Пеннивайз увидел его, и снова театрально зарыдал, вскинув руки к небу. И тут из-под сцены вылез тот самый деревянный бобр. В лапках он держал маленький букетик полевых цветов. Клоун замер. Посмотрел на бобра, на букетик, потом перевёл взгляд на зрителей. Дети, не сговариваясь, замахали руками, закричали: «Это тебе! Тебе!» Пеннивайз прижал руку к груди, изобразил, как смахивает слезу. Подошёл к бобру, взял букетик, бережно, словно величайшую драгоценность, и положил его у надгробия. А потом погладил деревянную голову механического зверька — ласково, благодарно. И они вместе — клоун и деревянный бобр — медленно, синхронно повернули головы и посмотрели на детей. И улыбнулись. Зал взорвался аплодисментами. Занавес закрылся, скрывая эту удивительную, трогательную картину. Мэй выдохнула. Глубоко, полной грудью. Впечатление от выступления было таким сильным, что она не сразу пришла в себя. Слёзы всё ещё блестели на глазах, но она улыбалась — сквозь них, сквозь боль, сквозь все сомнения, что роились в голове. Она ещё не успела опомниться, как шарманщик вдруг заиграл новую мелодию — весёлую, задорную, бодрую. Занавес снова распахнулся. Боб, ещё не отошедший от финала, но профессионально сориентировавшийся, выскочил на сцену и затанцевал свой фирменный танец. Он подпрыгивал, кружился, бубенчики звенели, и дети, секунду назад затихшие, снова пришли в восторг. Но восторг этот был каким-то... диким. Неудержимым. Возбуждённые представлением, они вдруг всей толпой ринулись на сцену. Крича, визжа, толкаясь, они лезли прямо на Боба, хватали его за одежду, за помпоны, пытались сорвать парик. — Отойдите! Ну же, дайте пройти! — голос Боба тонул в общем гаме. Детям было всё равно. Они сбили его с ног, навалились кучей, дёргали за рыжие космы парика, и тот наконец поддался — слетел с головы и утонул в толпе. Кое-как, расталкивая детей локтями, Боб выбрался из этой свалки и нырнул за кулисы. Мэй с ужасом смотрела на это безобразие. Она попыталась было подойти, образумить некоторых, но её даже не замечали — дети продолжали бесчинствовать на сцене, счастливые и неуправляемые. Она остановилась, перевела дух, и вдруг взгляд её, скользнув по толпе, зацепился за нечто странное. Среди этого хаоса, среди беснующихся детей, как статуя, стоял мальчик. Мэй узнала его сразу — тот самый, худощавый лохматый, из шайки, что мучила черепаху в лесу. Тогда он был дерзким, наглым, злым. Сейчас же... Он стоял абсолютно неподвижно. Руки висели вдоль тела, голова чуть наклонена. И смотрел он не на толпу, не на сцену, не на детей. Он смотрел туда, где только что скрылся Боб. Смотрел немигающим, пустым взглядом. Мэй похолодела. По спине пробежала знакомая, липкая дрожь — та самая, что накатывала на неё всякий раз, когда она смотрела на тёмный лес за оградой. Чувство опасности, страха, чего-то неправильного, чужеродного. Время вокруг неё будто остановилось. И в этот самый момент мальчик резко, неестественно дёрнул головой и посмотрел прямо на неё. Мэй вздрогнула, замерла. Стеклянные, пустые глаза глядели в самую душу. Тяжёлый, оценивающий, нечеловеческий взгляд. И вдруг мальчик ухмыльнулся — криво не по-детски. А в глазах его, в самой глубине, мелькнуло что-то знакомое. Что-то янтарное, мерцающее, жуткое. Кровь застыла в жилах Мэй. И в ту же секунду кто-то грубо толкнул её сзади. Она пошатнулась, едва не упав, обернулась — какой-то запыхавшийся отец продирался сквозь толпу к своему ребёнку. Мэй отвлеклась буквально на долю секунды. А когда снова посмотрела туда, где только что стоял мальчик, его уже не было. Он исчез. Растворился. Будто и не было никогда. Мэй заметалась взглядом по толпе, пытаясь снова отыскать ту страшную неподвижную фигуру. Но тщетно. Чувство тревоги, ледяное и липкое, не проходило. Что это было? Кто это был? И почему сердце колотится так, будто сейчас выпрыгнет из груди? — А ну, пошли вон! — раздался громогласный голос Джима. Старый зазывала выскочил на сцену и принялся разгонять расшалившихся детей, раздавая подзатыльники направо и налево. Дети с визгом разбегались, но тут же собирались снова, продолжая бесчинствовать. Мэй тряхнула головой, пытаясь стряхнуть наваждение. Надо идти. Надо найти Боба и Ингрид. Убедиться, что с ними всё в порядке. Она решительно направилась к кулисам, но взгляд её то и дело возвращался к толпе, к тому месту, где только что стоял странный мальчик. Там никого не было. Но ощущение, что за ней кто-то наблюдает, не исчезало. И чем дальше она шла, тем сильнее становилось это чувство. Будто из самой гущи карнавала, из-за каждого угла, из каждой тени на неё смотрят чьи-то глаза. Янтарные глаза.