Иллюзия тишины

Весь путь до кулис Мэй пыталась отделаться от навязчивого видения — того мальчика с пустыми глазами, его жуткой ухмылки, того мимолётного, но леденящего взгляда, от которого до сих пор по спине бежали мурашки. Она тряхнула головой, прогоняя наваждение, и ускорила шаг. Сейчас главное — найти их. Убедиться, что всё хорошо. Боба и Ингрид она обнаружила за сценой, в небольшом закутке, где обычно хранился реквизит. Ингрид, увидев Мэй, тут же подбежала и вцепилась в её ладонь обеими руками. — Мэй! Ты видела, что они устроили?! — возмущённо затараторила девочка, тряся её руку. — Прямо как стадо диких обезьян! На сцену полезли, папу с ног сбили, парик сорвали! Это же безобразие! Какая муха их укусила? Мэй присела на корточки, заглянула в раскрасневшееся личико. — Я видела, солнышко. Ты как? Цела? Тебя не задели? — Меня нет, я за кулисами была, — Ингрид махнула рукой. — А вот папу... — Всё нормально, — раздался голос Боба, и Мэй подняла глаза. Он стоял, прислонившись к ящику с реквизитом. Клоунский костюм на нём был слегка помят, один из красных помпонов на груди отсутствовал, а рукав на плече был надорван. — Главный номер прошёл хорошо, — сказал он, пожав плечами. — А дети... что с них взять? Перевозбудились. Это бывает. — Боб, у тебя же костюм... — ахнула Мэй, подходя ближе и разглядывая повреждения. — Рукав порван, помпон пропал. Давай я помогу зашить, у меня есть нитки подходящие... — Ой, да брось, — отмахнулся Боб, но в глазах его мелькнула благодарность. — Это пустяки. Этот костюм, знаешь, и не такое переживал. Он усмехнулся, провёл рукой по оторванному рукаву. — Вот, помню, в молодости, когда я ещё в большом цирке в Чикаго работал, был у нас номер с обезьянками. Маленькие такие, шустрые. И одна из них, Марта — не моя Марта, обезьянку так звали, — во время представления учудила: подбежала ко мне, вцепилась в штанину и давай по ней карабкаться. Я её стряхиваю, а она лезет. Публика хохочет, я красный как рак, штаны того и гляди слетят. В итоге она до пояса добралась, ухватилась за помпон на груди — и дёрнула. Помпон отлетел, покатился по арене, а эта хулиганка за ним погналась. Я за ней, она от меня, весь цирк на ушах стоял. Директор потом полчаса ругался, а публика требовала повторения. Ингрид заливисто рассмеялась, прикрывая рот ладошкой. — Папа, ты выдумываешь! — Ей-богу, правда! — Боб поднял руку, будто принося клятву. — Так что нынешнее происшествие — цветочки. Помпон новый пришью, рукав залатаю — и снова как новенький. Мэй улыбнулась, но улыбка вышла натянутой. Мысли её были далеко — там, в толпе, где стоял тот странный мальчик с пустыми глазами. Она поймала себя на том, что прокручивает в голове эту сцену снова и снова, пытаясь найти хоть какое-то объяснение. Боб заметил. Он шагнул ближе, всмотрелся в её лицо, и улыбка его сменилась обеспокоенностью. — Мэй, ты сама-то как? — спросил он тихо. — Цела? Тебя не задели в этой толчее? Она подняла на него глаза. Хотела рассказать. Хотела сказать: «Я видела там одного мальчика, и с ним было что-то не так. Он смотрел на тебя, а потом на меня, и у него были такие глаза...» Но слова застряли в горле. Как объяснить то, чего сама не понимаешь? Как описать этот ледяной ужас, который до сих пор сжимает сердце? — Всё в порядке, — ответила она, постаравшись, чтобы голос звучал ровно. — Просто... эта суматоха немного выбила из колеи. Ничего серьёзного. Боб смотрел на неё ещё мгновение, словно сомневаясь, но кивнул. — Если что — ты говори. Ладно? — Конечно, — пообещала Мэй. — Папа! — вдруг воскликнула Ингрид, всплеснув руками. — А ты случайно ничего не потерял? Боб удивлённо уставился на дочь. — В смысле? — переспросил он, ощупывая карманы. — Вроде всё на месте... А что? — Ох, какой ты у меня растяпа! — Ингрид театрально закатила глаза, а потом, сделав неуловимое движение рукой, извлекла из-за спины рыжий, взлохмаченный парик Пеннивайза. С цирковой элегантностью, достойной заправской артистки, она протянула его отцу. Боб замер, потом расхохотался — громко, от души. — Точно! А я-то думаю, чего это моей лысой макушке так холодно стало! — Он взял парик, нахлобучил его на голову, поправил. — Ингрид, ну ты даёшь! Где ты так фокусам научилась? — У мистера Мортимера, — гордо заявила девочка. — Он меня научил карты прятать, а я сама придумала, как парик незаметно подхватить. Ты же его на сцене потерял, когда эти... обезьяны на тебя налетели. Я и подобрала, пока никто не видел. — Молодец, — Боб присел перед дочерью и положил руки ей на плечи. — Из тебя вырастет отличная артистка. Серьёзно тебе говорю. Такая ловкость и сноровка — это редкость. Впору уже на сцену выходить. Ингрид замерла. Глаза её, и без того огромные, стали ещё больше, а потом в них зажглось что-то такое яркое, такое горячее, что Мэй невольно улыбнулась, забыв на миг о своей тревоге. — Правда? — выдохнула девочка. — Истинная правда, — кивнул Боб. — Ну что, идём в гримёрку? Переодеться надо бы… Он выпрямился и уже сделал шаг в сторону выхода, как вдруг Ингрид метнулась к нему и вцепилась в руку. — Нет-нет-нет! — затараторила она, разворачивая отца и подталкивая его в другую сторону. — Ты иди, отдыхай! Мы с Мэй сами! Нам ещё Шан кормить, она там заждалась, наверное, бедная. А ты иди, иди, не мешайся! Боб, подталкиваемый дочерью, обернулся и посмотрел на неё с подозрением. — Шан? — переспросил он. — С каких это пор черепаху кормить — такое срочное дело, что нельзя подождать полчаса? — Нельзя! — отрезала Ингрид. — Она строго по расписанию ест. Мы с Мэй составили график, и если его нарушить, у неё будет расстройство желудка. Ты же не хочешь, чтобы у Шан было расстройство? Боб перевёл взгляд на Мэй, которая стояла, хлопая глазами, явно не ожидавшая такого поворота. Взгляд его был полон насмешливого подозрения. — Опять ты, тыковка, что-то замышляешь, — сказал он, качая головой. — Ладно, ладно. Идите уже, кормите свою Шан. А я пойду, приведу себя в порядок. Он чмокнул Ингрид в макушку, кивнул Мэй и, насвистывая, направился в сторону гримёрки. Едва его фигура скрылась за поворотом, Ингрид резко развернулась к Мэй. Глаза её горели таким огнём, что, казалось, ещё немного — и из них посыплются искры. — Ты слышала?! — воскликнула она, схватив Мэй за обе руки. — Ты слышала, что папа сказал? «Из тебя вырастет отличная артистка»! «Впору уже на сцену выходить»! — Слышала, солнышко, — улыбнулась Мэй. — И я с ним совершенно согласна. — А знаешь, что это значит? — Ингрид подпрыгнула на месте. — Это значит — пора! Я больше не могу ждать! Хочу показать ему образ! Сегодня! Сейчас! Мэй опешила. — Прямо сейчас? Ты уверена? — Более чем! — Ингрид сжала её пальцы. — Я готова! Костюм готов, грим я сама нанесу, ты меня научила. Я хочу, чтобы он увидел! Чтобы он понял, что я тоже могу! Что я — настоящая артистка! Она смотрела на Мэй с такой мольбой, с такой надеждой, что отказать было невозможно. Да и не хотелось. Мэй кивнула. — Хорошо. Тогда не будем терять время. Бежим в мой вагончик — будем готовиться. Ингрид взвизгнула от восторга, схватила Мэй за руку, и они, не чуя под собой ног, понеслись через карнавал.

***

В вагончике Мэй воцарилась та особенная, радостная суета, которая бывает только перед большим и важным событием. Ингрид носилась по тесному пространству, как маленький ураган, на ходу стаскивая через голову своё розовое ситцевое платьице. — Мэй, ну скорее! А где комбинезон? Ах да, вот же он! А чулочки? А башмачки? Ой, я, кажется, забыла, куда положила рожок! Шан, дремавшая в своём углу на мягкой подстилке, приподняла голову и с любопытством уставилась на эту кутерьму своими чёрными бусинками-глазами. Черепаха даже выбралась из своего укрытия, медленно перебирая лапками, чтобы лучше видеть происходящее. — Ингрид, — голос Мэй прозвучал спокойно, но твёрдо, перекрывая эту суматоху. — Остановись. Девочка замерла на полуслове, уставившись на неё. — Если мы будем так торопиться, — Мэй подошла и взяла её за плечи, заглядывая в глаза, — у нас ничего не выйдет. Ты же не хочешь, чтобы вместо красивого сюрприза получилась нелепица? Ингрид выдохнула, плечи её опустились, но она кивнула. — Не хочу. — Тогда давай делать всё спокойно, но быстро. Хорошо? — Хорошо, — уже тише ответила девочка. Суета улеглась, сменившись деловой сосредоточенностью. Мэй помогла Ингрид облачиться в комбинезон — длинный, свободный, в бежево-розовую полоску. Она расправила складки на спине, поправила воротничок, одёрнула манжеты, проверяя, ровно ли лежит кружево. — Стой смирно, — сказала она, и Ингрид замерла, только глаза её бегали по сторонам. — Вот так. Теперь повернись. Девочка послушно крутанулась, и комбинезон взметнулся вокруг её тонких ног. — Красота, — улыбнулась Мэй. — Ой! — Ингрид вдруг вспомнила что-то и метнулась к столику, где лежал небольшой свёрток. — Смотри, что Сэм вчера дал! Она развернула тряпицу и извлекла оттуда небольшой золотистый рожок — изящный, с тиснёным узором и шнурком, чтобы вешать на пояс. — Он пришёл такой, мнётся, — затараторила Ингрид, пристраивая рожок к поясу. — Говорит: «Это вот... ну... для образа. Я подумал, может, пригодится. У меня с молодости остался, когда я в оркестре играть пробовал. Не умел тогда, не научился, а рожок остался. Ты уж не обессудь, если не впишется». А я говорю: «Впишется, ещё как впишется!» Правда, Мэй? — Правда, — подтвердила девушка. — Очень хорошо вписывается. Сэм молодец. Ингрид покрутилась перед ней ещё раз, ловя каждое движение в зеркале. — Мэй, ну как я выгляжу? Честно-честно? Ты только не говори, что хорошо, чтобы меня успокоить, а скажи правду. Мэй присела на корточки, взяла её за руки и посмотрела прямо в эти огромные, тёмные, такие взволнованные глаза. — Ты выглядишь, — сказала она медленно, — как самая настоящая маленькая артистка. Я не вру и не успокаиваю. Честно. Ингрид шумно выдохнула, будто сбросила с плеч груз. — Ну, всё, тогда надо бежать! Грим же ещё! И парик! И воротник! — Парик, грим и воротник мы сделаем уже в гримёрке, — напомнила Мэй. — Так что собираемся спокойно и идём. — Идём! — эхом отозвалась Ингрид. Уже у двери она вдруг остановилась, развернулась и подбежала к Шан. Опустившись на колени, она осторожно погладила черепаху по морщинистой голове. — Шан, — прошептала девочка, — пожелай нам удачи. Ты же умная, ты всё понимаешь. Пожелай, чтобы папе понравилось. Хорошо? Шан медленно, очень медленно моргнула своими чёрными глазами-бусинками. Один раз. Потом другой. И, кажется — или это только показалось Ингрид? — чуть кивнула. — Она пожелала! — заявила девочка, вскакивая. — Точно пожелала! Пойдём! Они выскочили из вагончика и быстрым шагом, стараясь не бежать, чтобы не привлекать лишнего внимания, направились к гримёрке Пеннивайза. Солнце уже постепенно клонилось к закату, раскрашивая небо над карнавалом в нежные, розовато-золотистые тона. Где-то вдалеке слышалась музыка, смех, привычный гомон праздника. На полпути их окликнули: — И куда это вы такие красивые направились? Из-за угла, чуть прихрамывая, вышел Джим с привычной самокруткой в зубах. Глаза его с любопытством ощупывали наряд Ингрид. Девочка подскочила к нему, как мячик, и завертелась на месте, демонстрируя обнову. — Джим! Джим, смотри! Это мой сценический костюм! Мы с Мэй его сшили! А это рожок, мне Сэм подарил! А парик ещё надо надеть, и грим, и воротник! Мы идём папе сюрприз делать! — Ого, — Джим присвистнул, разглядывая девочку. — Ну и ну. Вот это наряд! Прямо заправская клоунесса. — Правда? — Ингрид сияла. — Так точно, — кивнул Джим. — Дело хорошее. Самое то после сегодняшнего нашествия этих... шалопаев. Бобу точно поднятие настроения требуется. Он наклонился к Ингрид, понизив голос до шёпота: — Только вы там смотрите, чтоб он от счастья не помер. А то ему ещё вечером выступать, а без него публика скиснет. Ингрид прыснула со смеху, прикрывая рот ладошкой. — Не помрёт, Джим! Я прослежу! — Ну-ну, — старый зазывала потрепал её по голове. — Бегите уже, а то он, небось, скоро из гримерки выползет. — Мы побежали! — Ингрид подпрыгнула и рванула вперёд, но тут же обернулась к Мэй: — Мэй, ну чего ты! Пошли! — Иду, — отозвалась Мэй, но задержалась на мгновение, глядя на Джима. — У Боба будет отличная преемница, — сказал он, глядя вслед удаляющейся девочке. — Продолжательница дела. Такая вырастет — ни один клоун в округе с ней не сравнится. — Да, — тихо согласилась Мэй. Она помолчала, собираясь с духом, и вдруг спросила: — Джим... а ты сегодня в толпе, во время этого бедлама... ничего странного не заметил? Джим перевёл на неё взгляд. Усмешка сползла с его лица, сменившись внимательным, настороженным выражением. — Странного? — переспросил он. — В каком смысле? — Ну... — Мэй запнулась, не зная, как объяснить. — Может, кого-то... необычного? Или... — А должен был? — Джим склонил голову набок, вглядываясь в её лицо. — Что случилось-то, Мэй? Она открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент к ним подлетела Ингрид. — Джим, ну что ты Мэй задерживаешь! — возмутилась девочка, хватая девушку за руку. — Нам же ещё грим наносить! И парик надевать! А ты тут разговоры разговариваешь! Джим виновато вскинул руки вверх, изображая полную капитуляцию. — Всё-всё, сдаюсь! Забирай свою Мэй, пока я тут не получил нагоняй от главного карнавального начальства! Ингрид фыркнула и потащила Мэй за собой. Та, уже на ходу, обернулась и кивнула Джиму на прощание. Старый зазывала махнул рукой: — Удачи вам! Покажите этому клоуну, где раки зимуют! — Спасибо, Джим! — донеслось уже издалека. Он смотрел вслед двум фигуркам — высокой, стройной, в простом тёмном платье, и маленькой, вертлявой, в полосатом комбинезоне, которая то и дело подпрыгивала на ходу. Смотрел и чувствовал, как на душе становится тепло и тревожно одновременно. Взгляд его задержался на Мэй — на её спине, на том, как она, даже уходя, оглянулась на него с каким-то невысказанным вопросом в глазах. Что-то тут не так, — подумал Джим, провожая их взглядом. — Что-то она не договаривает. Он постоял ещё немного, глядя, как они скрываются за поворотом, потом поправил цилиндр, вздохнул и побрёл в свою сторону, к своим делам и заботам. Но мысль о Мэй, о её странном вопросе, занозой засела в голове и не отпускала.

***

Ингрид с Мэй добрались до гримёрки. У самой двери они переглянулись, и в этом коротком взгляде было столько — и волнение, и радость, и предвкушение. Мэй кивнула. Ингрид толкнула дверь. — Папочка, это мы! — звонко оповестила она, влетая внутрь. Из-за занавески, отделявшей умывальник, донёсся плеск воды и знакомый, чуть усталый, но тёплый голос Боба: — А, мои спасительницы черепашьи! Надеюсь, Шан не перекормили? А то она у нас дама солидная, ей диета требуется. — Обижаешь, папа! — отозвалась Ингрид, подскакивая к столику. — Мы строго по графику! Три листика салата и веточка укропа. Как по нотам! — Ну-ну, — хмыкнул Боб, и по звуку было слышно, как он трёт лицо мокрой тряпкой. — Строго по нотам, значит. А композитор кто? Чайковский? — Папа! Гримёрка была залита мягким, чуть приглушённым светом. В углу, на маленьком столике, стоял граммофон, и из его медного раструба лилась удивительно трогательная, немного грустная мелодия. Голос певца — чистый, проникновенный — наполнял пространство словами о минувших счастливых днях. Гарри Макдоноу, кажется. "Sweetheart Days". Песня о тех временах, которые уже не вернуть, но память о которых согревает сердце. Мэй на мгновение замерла, вслушиваясь. Музыка обволакивала, навевала тихую, светлую печаль. Но сейчас не время предаваться меланхолии. Сейчас время действовать. Она и Ингрид принялись за работу быстро, но без лишней суеты — словно опытные артистки, у которых каждая минута на счету. Мэй усадила девочку перед небольшим трюмо с потёртым, в мелких трещинках, зеркалом. — Давай, — сказала она тихо, и Ингрид, кивнув, взялась за грим. Пока девочка сосредоточенно выводила белила на своём лице, то и дело выглядывая из-за локтя, чтобы посмотреть на результат, Мэй ловко орудовала расчёской и шпильками. Волосы у Ингрид были густыми, непослушными, но Мэй знала, как с ними обращаться. Прядь за прядью она заплетала их в тугие косички, а потом закрепляла их на макушке, создавая основу для парика. — Отдохнул хоть немного? — спросила Мэй, не оборачиваясь, но обращаясь явно к Бобу. Из-за занавески донеслось его фырканье: — Отдохнул? Да я и не устал. Хотя резвости у сегодняшних детишек было не занимать. Я думал, они меня вместе со сценой унесут. — Держу пари, вечером их будет ещё больше, — отозвалась Ингрид, старательно выводя красное сердечко на носу. — Ого, пари? — Боб усмехнулся, и голос его стал насмешливым. — Ты это брось, дочка. Хватит уже якшаться с карточными шулерами. А то вырастешь — обыграешь меня в пух и прах. — Слышал бы ты, папа, как они о тебе говорят! — продолжала Ингрид, а Мэй в этот момент осторожно надела на её голову белый пушистый парик. — Ты их всех так веселишь! Прямо как король карнавала! — Ребята правду говорят, — тихо подтвердила Мэй, поправляя парик, чтобы сидел ровно. — Да? — Боб хмыкнул, и снова послышался плеск воды. — Это что-то... Это хорошо... — Он бормотал что-то себе под нос, видимо, смывая последние следы грима. А потом вдруг насторожился: — А чем это вы там занимаетесь? Что за тайны мадридские? Послышался шорох — он потянулся к занавеске. И в этот самый миг занавеска разъехалась, и из-за неё, прямо перед Бобом, предстала Ингрид. В полном образе. — ТАДАААМ!!! Девочка сияла так, что, казалось, освещала всю гримёрку. Бело-розовый комбинезон с крупными алыми помпонами, белые перчатки, огромный гофрированный воротник, обрамляющий её личико, а на поясе — золотистый рожок, подаренный Сэмом. Грим — белая основа, выразительные тёмные линии вокруг глаз, красные «слёзки», спускающиеся от уголков, и маленькое красное сердечко на носу. А на голове — пушистое белое облако парика с забавными рожками, на концах которых весело позвякивали бубенчики. Мэй отошла чуть в сторону, в тень, но на лице её сияла широкая, счастливая улыбка. Она не могла сдержать её, даже если бы захотела. Боб замер. Он стоял посреди гримёрки, в своём обычном, не клоунском обличье — бледный после смытого грима, в простой рубашке и подтяжках. На лице его, только что расслабленном и усталом, отразилось такое изумление, такое восхищение, что Ингрид на миг смутилась. — Ого... — выдохнул он. Только и всего. Одно слово, но в нём было столько, что больше и не требовалось. — Я над гримом сама работала, — затараторила Ингрид, чуть краснея под слоем белил. — А Мэй с труппой помогли придумать мне образ. Анна и Мария научили, как на сцене стоять, Мортимер — фокусам, Сэм вот рожок дал, а Джим — парик... Мы хотели сделать тебе сюрприз. Она смущённо улыбнулась и спрятала руки за спину, покачиваясь с пятки на носок. — Моя ты красавица! — Боб просиял такой улыбкой, что, казалось, ещё немного — и сам засветится. Он хлопнул в ладоши. — Только взгляни на себя! Ингрид перевела взгляд на своё отражение в тёмном зеркале, и глаза её заблестели. — Ну-ка, поклонись, — попросил Боб, и в голосе его звучала гордость. Ингрид выпрямилась, завела одну руку за спину, другую изящно отставила в сторону и театрально поклонилась — точь-в-точь как её отец на сцене. Мэй показала ей большие пальцы, и девочка довольно улыбнулась. — Дамы и господа! — вдруг громко, по-настоящему, во весь голос воскликнул Боб, и голос его, натренированный годами выступлений, заполнил собой всё пространство. — Для вашей потехи! Ингрид в тот же миг ухватилась за рожок, поднесла его к губам и коротко, весело протрубила, одновременно вскинув вторую руку вверх. — Карнавал братьев Сантини! — продолжал Боб, и девочка, широко улыбаясь, закружилась, в точности выполняя те жесты, которым её учили Анна и Мария — плавные, театральные, уверенные. — С гордостью представляет первое в своей истории представление отца и дочери! Ингрид покружилась ещё раз, а потом, как заправская акробатка, пластично, легко вскинула ногу вверх, демонстрируя гибкость. — Шоу Пеннивайза и... — голос Боба зазвучал торжественно, и Ингрид подхватила, выкрикнув: — Незабудки! Последнее слово повисло в воздухе. Лицо девочки вмиг изменилось. — Незабудка? — переспросила она тихо. — Но... это же мамино сценическое имя... Мэй, стоявшая в стороне, почувствовала, как внутри всё сжалось. Она перевела взгляд на Боба. Тот замер. Руки его, только что такие живые и выразительные, опустились. Лицо, только что сиявшее гордостью, стало серьёзным, почти печальным. Он устало, глубоко вздохнул. — Да... — сказал он тихо. — Ты можешь сменить его, если хочешь. Это не обязательно. — Нет! — Ингрид вдруг тряхнула головой, и бубенчики на парике согласно звякнули. Голос её прозвучал твёрдо, по-взрослому: — Мне... нравится. Правда. Боб посмотрел на неё, и в глазах его мелькнуло что-то — благодарность, боль, любовь. Он кивнул: — Хорошо. Но Мэй видела: тень снова легла на его лицо. Ингрид, чуткая не по годам, тоже это заметила и поспешила сменить тему. — Папочка, — спросила она, подходя ближе и глядя на него снизу вверх, — а ты скучаешь по большому цирку? По настоящему, большому, с огромным шатром и тысячами зрителей? Боб задумался. Глаза его, устремлённые куда-то вдаль, за стены этой тесной гримёрки, за пределы этого маленького карнавала, стали мечтательными. — Иногда, — ответил он наконец. — Я скучаю по зрителям. По их хохоту. По тому, как затихает зал перед самым важным номером. По запаху опилок и бенгальских огней. Но знаешь... Он перевёл взгляд с Ингрид на Мэй, которая стояла чуть поодаль, и в глазах его появился тот самый тёплый, мягкий свет, от которого у Мэй каждый раз всё внутри трепетало. — Однажды большой шатёр снова позовёт. Вот увидите. Но на этот раз мой номер будет другим. Совсем другим. Чем-то новым, чего ещё никто не видел. Он указал пальцем на Ингрид, и та рассмеялась. — Ты! Это же будет нечто, правда? Ингрид закивала, не в силах сдержать сияющей улыбки, и вдруг, не выдержав, бросилась к отцу, обхватила его руками. Боб крепко прижал её к себе, уткнувшись носом в пушистый парик. Девочка зажмурилась от счастья. Мэй смотрела на них, и на глаза её наворачивались слёзы. Такие трогательные, такие родные. Её семья. Ингрид вдруг оторвалась от отца, повернулась к Мэй и протянула руки: — А как же ты? Ты ведь тоже будешь с нами? Мэй улыбнулась сквозь влажные ресницы: — Конечно. Обязательно. — Иди к нам! — Ингрид поманила её, и Мэй, не в силах отказать, присела рядом с ними, так что девочка оказалась между ней и Бобом. Ингрид тут же затараторила, размахивая руками: — Тогда наше шоу будет называться — шоу Пеннивайза, Незабудки и Восточной феи! Представляете? Три артиста! Три номера! И все вместе! Боб и Мэй переглянулись поверх её головы. Взгляд Боба был благодарным, тёплым, и Мэй вдруг почувствовала, как его пальцы — словно случайно, но так осторожно и бережно — коснулись её руки, лежащей на колене. Всего лишь лёгкое, мимолётное касание, но от него по всему телу разлилось тепло. Она опустила голову, а после вновь встретилась с ним взглядом. И кивнула ему. На щеках её запылал смущённый румянец. Боб засмотрелся на неё — на этот румянец, на эти тёмные, влажные глаза, на эту улыбку, такую робкую и такую прекрасную. Опомнился, отдёрнул руку, будто обжегшись, и поспешно перевёл взгляд на Ингрид. — Знаете что, мои дорогие? — сказал он, и голос его звучал чуть хрипловато. — У меня через пару дней выдаётся свободный день. Давайте-ка махнём в город? Прогуляемся все вместе? Ингрид взвизгнула так, что бубенчики на парике залились перезвоном. — В город? Правда? Папочка, мы пойдём в кондитерскую? Можно? Можно? — Можно всё, — рассмеялся Боб. — В пределах разумного, конечно. — Мэй, ты слышала? — Ингрид повернулась к ней, сияя. — Мы идём в город! Все вместе! Это будет чудесно! — Чудесно, — согласилась Мэй, и в голосе её звучало такое же тепло, такое же счастье, как у девочки. — Значит, решено, — подвёл итог Боб. — Послезавтра, с утра пораньше, пока карнавал ещё спит, едем в город. На целый день. Ингрид захлопала в ладоши. Мэй улыбалась, глядя на них, и чувствовала, как в груди снова разливается то самое, ни с чем не сравнимое чувство, которое бывает только дома, рядом со своей семьёй.