Иллюзия тишины

Утро выдалось на диво ясное. Солнце только-только поднялось над верхушками сосен, и его первые лучи заливали карнавал мягким, розоватым светом. Где-то вдалеке уже слышались голоса рабочих, стук молотков, перекличка грузчиков — день начинался, и механизм карнавала, затихший было на ночь, снова запускал свои шестерёнки. Из фургонов один за другим выползали заспанные артисты — кто в исподнем, накинув на плечи телогрейку, кто уже при параде, торопясь на утреннюю репетицию. И среди этого привычного утреннего гула, нарушая все мыслимые правила тишины и спокойствия, стремительной кометой неслась Ингрид. Её клетчатое ситцевое платьице развевалось на бегу, тёмные волнистые волосы, стянутые бантом, летели следом, а в руках она бережно, но отчаянно прижимала к груди Шан, которая, судя по всему, не разделяла этого энтузиазма и предпочла бы провести утро в более спокойной обстановке. — Ингрид! — голос Боба, звучавший на несколько тонов выше обычного, перекрывал и шум, и гам. — Тыковка, ради всего святого, не несись как угорелая! Упадёшь — Шан раздавишь, себя расшибёшь! — Не упаду! — отмахнулась девочка на бегу, даже не оборачиваясь. — Я крепко держу! Шан, скажи ему, что ты в полной безопасности! — Она заглянула в панцирь, откуда на неё опасливо поглядывали чёрные бусинки-глаза, и, видимо, истолковав молчание черепахи как поддержку, прибавила шагу. Боб, одетый в свой лучший серый костюм — пиджак, приталенный жилет в полоску, брюки, светлая рубашка и галстук, — выглядел сегодня совсем не клоуном. Сдержанный, подтянутый, он скорее походил на городского клерка или банковского служащего, собравшегося на воскресную прогулку. Он шёл следом, стараясь не бежать, но и не отставать, и, глядя на эту маленькую вихревую фигурку, только качал головой. — Она меня когда-нибудь в могилу загонит, — пробормотал он себе под нос, но в голосе его не было ни капли недовольства. Ингрид, добежав до вагончика Мэй, взлетела по ступенькам и принялась стучать в дверь с такой энергией, что старый фургон, казалось, жалобно скрипнул. — Мэй! Это мы! Ты готова? Мы с Шан готовы! Шан сегодня замечательно спала, съела целый лист салата и теперь мечтает отдохнуть в своём уголке, правда, Шан? — Тыковка, — Боб наконец догнал дочь и, не удержавшись, подхватил её на руки, отчего девочка взвизгнула от восторга, а Шан предусмотрительно втянула голову в панцирь окончательно. — Дай человеку время собраться. Не все же такие ураганы, как ты. — А я не ураган! Я — Незабудка! — Ингрид засмеялась, болтая ногами в воздухе. — А Незабудки быстрые и ловкие! — Быстрые и ловкие, которые сейчас выронят черепаху, — парировал Боб, но кружить не перестал, и девочка хохотала так заливисто, что бубенчики на её банте, казалось, вторили ей. Дверь со скрипом отворилась. Боб опустил Ингрид на землю, обернулся — и замер. На пороге, чуть застенчиво опустив ресницы, стояла Мэй. Тёмно-синее платье — то самое, которое он подарил ей тогда, в другой жизни, когда они ещё только учились доверять друг другу. Глубокий, бархатистый цвет ночного неба, приталенный лиф с аккуратной белой строчкой, юбка, мягкими складками ниспадающая до самого пола. Длинные рукава, слегка расклешённые у плеч, воротник-стойка с крошечными жемчужными пуговицами. Волосы её были красиво уложены, и только несколько коротких прядей вились у висков, обрамляя лицо, — те самые, что остались после той страшной ночи, и теперь казались не изъяном, а изюминкой, придававшей её облику что-то особенное, почти дерзкое. Боб забыл, как дышать. Он смотрел на неё — на эту девушку, которая когда-то была немой диковинкой, а теперь стояла перед ним в его подарке, в лучах утреннего солнца, и улыбалась такой робкой, такой светлой улыбкой, что сердце его пропустило удар, потом другой, а потом забилось где-то в горле. Ингрид переводила взгляд с отца на Мэй и обратно. На её губах расцветала та самая, хитрая, довольная улыбка, которая бывает у детей, когда они видят то, что взрослые так тщательно прячут. — Папа, — сказала она громко, дёргая отца за рукав. — Если ты будешь стоять с открытым ртом, туда может залететь муха. А потом ты подавишься, и мы снова никуда не поедем. Боб моргнул. До него дошло. Он попытался изобразить возмущение, но вышло не очень убедительно. — Я... — начал он и замолк, сдаваясь. Ингрид уже подскочила к Мэй, кружась вокруг неё, как маленькая юла. — Мэй, ты такая красивая! Платье — как небо! А волосы! А воротничок! Правда-правда, самая настоящая фея! Даже без грима! — Она вдруг вспомнила о своих обязанностях и подняла повыше Шан, демонстрируя черепаху, которая с осторожным любопытством выглядывала из своего убежища. — А Шан, смотри, какую я тебе её принесла! Спала, ела, играла — ну, играла, это она лапкой водила по листу салата, я считаю, что это игра, — и теперь хочет к себе в уголок, отдыхать. Можно я её занесу? Мэй, всё ещё чуть розовая от смущения, улыбнулась и кивнула: — Заноси, солнышко. И спасибо тебе. Ты сегодня тоже очень красивая. Платье тебе очень идёт. Ингрид, услышав комплимент, тут же закружилась, демонстрируя наряд, потом стремглав метнулась внутрь вагончика, на ходу приговаривая: — Сейчас, сейчас, Шан, сейчас ты будешь дома! Пока девочка возилась внутри, Мэй спустилась по ступенькам и остановилась напротив Боба. Он уже отошёл от первого ступора, но в глазах его всё ещё горело что-то такое, от чего у Мэй каждый раз перехватывало дыхание. — Ты... — начал он тихо. — Ты сохранила его. — Не могла иначе, — ответила она. — У меня бы рука не поднялась. Ведь это... это твой подарок. Сделанный от души. И оно прекрасно. Она провела ладонью по юбке, поправляя несуществующую складку. — Оно тебе очень идёт, — сказал Боб, и голос его был таким мягким, что Мэй почувствовала, как щёки снова заливает жар. — Ты... ты в нём как... — Он запнулся, подбирая слово. — Как самая настоящая леди. Мэй опустила глаза, потом подняла снова. Взгляд её скользнул по его серому костюму, по аккуратному галстуку, по свежевыбритому подбородку. — А ты... — начала она. — Ты сегодня совсем не похож на клоуна. — Надеюсь, — усмехнулся он, — потому что в город нужно идти в приличном виде, а не в чём попало. — В приличном, — согласилась она, и в глазах её заплясали смешинки. — Очень приличном. Тебе идёт. Наступила неловкая, тёплая, наполненная чем-то невысказанным пауза. Они стояли друг напротив друга, и солнце, поднявшееся выше, золотило их фигуры, сплетая тени в один узор на пыльной земле. — Ну что, — раздался звонкий голос из-за спины, — вы идёте или так и будете друг на друга пялиться до вечера? Они обернулись. Ингрид стояла на пороге, захлопнув за собой дверь. Лицо её сияло. — Нас ждёт город! — заявила она, сбегая по ступенькам и хватая их обоих за руки. — Пойдёмте скорее! Они переглянулись. Боб рассмеялся. Мэй улыбнулась. И они позволили увести себя — этому маленькому урагану в клетчатом платье, который тащил их вперёд, к новой жизни, к новому дню, который обещал быть чудесным. Повозка ждала их на краю карнавала. Возница, пожилой, морщинистый мужичок с вечной трубкой в зубах, только крякнул, увидев эту троицу — девочку, прыгающую вокруг, и двоих взрослых, которые смотрели друг на друга так, будто забыли, что вокруг есть кто-то ещё. — Забирайтесь, — бросил он, пряча улыбку в усы. — Забирайтесь, милые. День хороший, дорога дальняя, а ждать я не люблю. Ингрид залезла первой, усевшись на переднее сиденье, чтобы лучше видеть дорогу. Боб помог Мэй подняться, и его рука задержалась на её ладони дольше, чем требовалось. Он забрался следом. Ингрид тут же прижалась к Мэй с одной стороны, к отцу — с другой, и повозка, скрипнув, тронулась с места, вывозя их за ворота карнавала, на просёлочную дорогу, ведущую в Дерри.

***

Повозка остановилась на главной улице Дерри, у самого начала торговых рядов. Солнце уже поднялось достаточно высоко, и город, неспешно потягивающийся после утренней прохлады, встречал их привычным гомоном: стук колёс по булыжной мостовой, крики разносчиков, перекличка лавочников, зазывающих покупателей. Где-то вдалеке часы на башне пробили половину десятого — мерно, солидно, как и подобает городским часам. Едва колёса перестали крутиться, Ингрид, не дожидаясь помощи, соскочила на мостовую и помчалась вперёд, даже не оглянувшись. Клетчатое платьице мелькнуло среди прохожих, бант взлетел, и ещё секунда — и она скрылась бы за поворотом. — Ингрид! — Мэй, только-только спустившаяся с повозки, рванула следом, на ходу поправляя юбку. — Стой! Нельзя убегать! Она догнала девочку уже у витрины какой-то бакалейной лавки, схватила за плечи и присела перед ней, заглядывая в глаза. Ингрид виновато опустила голову, но всё её маленькое существо трепетало от нетерпения — ноги сами собой пританцовывали, пальцы теребили край платья. — Прости, Мэй, — пробормотала она, но взгляд её уже скользнул дальше по улице, туда, где, она точно знала, ждала заветная вывеска. — А ну-ка, — раздался сзади знакомый голос, и сильные руки подхватили девочку, поднимая в воздух. — Что это у нас тут за непослушная девица? Ингрид радостно взвизгнула, но, обернувшись и увидев серьёзное, даже чуть нахмуренное лицо отца, притихла. Боб держал её перед собой, глядя строго, но в уголках глаз уже пряталась улыбка. — Я, кажется, о чём-то просил тебя сегодня утром? — спросил он, не повышая голоса. — Не убегать, — тихо ответила Ингрид. — И что я сказал, будет, если ты не послушаешься? — Что вся прогулка ограничится тем, что я буду сидеть рядом с тобой, — голос девочки стал совсем маленьким. — Правильно. А теперь скажи, ты хочешь сидеть рядом со мной и смотреть, как другие едят пирожные? — Не-е-ет, — Ингрид замотала головой так, что бант едва не слетел. — Тогда давай договоримся, — Боб опустил её на землю, но руки с плеч не убрал. — Ты держишься рядом. Не убегаешь. И ведёшь себя хорошо. Сможешь? — Смогу, — выдохнула девочка. — Даешь слово? — Честное-пречестное! — Ну, смотри, у меня — он щёлкнул её по носу, и лицо его наконец расплылось в улыбке. — Тогда показывай, где тут твоя заветная кондитерская. Ингрид мигом ожила. Обхватив одной рукой шею отца, она вытянула другую вперёд, указывая направление с важностью капитана, ведущего корабль в гавань. — Туда! За угол и прямо! Там вывеска такая красивая, с золотыми буквами и кружевными завитушками! И в витрине пирожные — целая гора! И эклеры, и корзиночки, и… — Понял, понял, — засмеялся Боб, перехватывая её поудобнее. — Веди, капитан. Они двинулись втроём — Боб с Ингрид на руках, Мэй рядом, чуть сзади, — и, свернув за угол, оказались перед той самой кондитерской, где Мэй с девочкой уже бывали. Золотая вывеска «Мари Дюбуа» сияла на солнце, в витрине, за стеклом, царило настоящее пирожное царство. Ингрид тут же заёрзала, и Боб опустил её на землю. Она прильнула к стеклу, и лицо её, отражавшееся рядом с безе и эклерами, было таким сосредоточенным, что Мэй не сдержала улыбки. — Вот это, — прошептала девочка, ткнув пальцем в пирожное с розовым кремом и засахаренной вишенкой. — И это, с шоколадной стружкой. И вон то, с орехами, похоже на маленький ёжик. И корзиночку с ягодами. И эклер с заварным кремом, я его уже пробовала, он самый вкусный. И… — Ингрид, — мягко остановил её Боб, присаживаясь рядом на корточки. — Ты так всё пирожное в городе съешь. — А можно? — девочка повернула к нему сияющее лицо. — Нельзя, — он погладил её по голове. — Живот заболит. И потом, нам же ещё гулять. Ингрид вздохнула, но взгляд её всё ещё скользил по витрине, выбирая, с чем же расстаться труднее всего. Внутри кондитерской пахло ванилью, корицей и чем-то неуловимо сладким, от чего сразу становилось уютно. За прилавком стояла сама мадам Дюбуа — кругленькая, румяная женщина в кружевном чепце, с добрыми глазами, которые сразу заулыбались, когда она увидела знакомую маленькую заводную посетительницу. — А, юная леди! — воскликнула она. — И с родителями сегодня? Чудесно, чудесно! Ингрид, прижавшись к витрине, мучительно выбирала. Боб переглянулся с Мэй, та тихо рассмеялась и кивнула в сторону девочки. — Так, — сказал Боб, подходя к прилавку. — Давайте-ка нам... корзиночку с ягодами, эклер с заварным кремом, пирожное с шоколадной стружкой, и... и ещё одно, с розовым кремом. Всё, что просила. Ингрид развернулась так быстро, что едва не сбила с витрины вазочку с меренгами. — Всё? Всё-всё? — Всё-всё, — подтвердил Боб. — Но есть придётся по очереди, а не всё сразу. Уговор? — Уговор! — Ингрид повисла у него на шее, обхватив руками, и так и повисла, болтая ногами, пока он расплачивался. — Ну-ка, ну-ка, — шутливо ворчал он, пытаясь отцепить от себя дочь. — Кто так благодарит? Ты меня задушишь, и тогда пирожные придётся есть без меня. А это несправедливо. — Спасибо, папочка! Самый лучший папа на свете! — Ингрид чмокнула его в щёку и, наконец, соскользнула вниз, принимая из рук мадам Дюбуа аккуратный свёрток. — А вы, мадемуазель? — обратилась кондитерша к Мэй, которая стояла чуть поодаль, с умилением наблюдая за этой сценой. — Что для вас? Мэй хотела было отказаться, но Боб опередил её: — Для мадемуазель — то же, что и для меня. Что посоветуете? — Эклеры у нас сегодня особенно удались, — подмигнула мадам Дюбуа. — Тогда два эклера, — распорядился Боб. — И не спорь, — добавил он, поворачиваясь к Мэй. — Отказа не приму. Мэй открыла рот, чтобы возразить, но увидела его улыбку — тёплую, мягкую, — и промолчала, только кивнула. На улице они нашли скамейку под раскидистым каштаном. Ингрид, устроившись между ними, развернула свой свёрток и принялась за эклер с такой торжественностью, будто это был не просто десерт, а главное событие дня. — Мэй, попробуй, — она протянула пирожное к ней, — он правда самый вкусный. Мэй откусила маленький кусочек, и Ингрид, удовлетворённая, переключилась на корзиночку с ягодами. — А у тебя какой? — спросила она, заглядывая в руку Мэй. — Тоже эклер? Папа, а почему у тебя такой же? — Потому что я хотел, чтобы Мэй попробовала самый вкусный, — невозмутимо ответил Боб. — А-а-а, — многозначительно протянула Ингрид, хитро покосившись на отца, и углубилась в пирожное, но было видно, что она сделала какие-то свои, глубокие выводы. Они сидели втроём, лениво пережёвывая сладости, слушая, как воркуют голуби на карнизе соседнего дома, и солнце, пробиваясь сквозь листву, рисовало на мостовой кружевные тени. Мэй, укутанная в это тепло, чувствовала себя почти счастливой. — Я сейчас, — вдруг сказал Боб, поднимаясь. — Вы тут посидите, я быстро. Ингрид, поглощённая остатками корзиночки, только кивнула. Мэй проводила его взглядом, но не придала значения — мало ли какие у него дела. Время тянулось медленно и сладко, как тянучка на зубах. Ингрид, покончив с пирожными, принялась рассказывать Мэй о том, как они с Шан вчера играли, и как черепаха, оказывается, любит, когда ей чешут подбородок, и как она, Ингрид, теперь точно знает, что Шан всё понимает, просто молчит. Мэй слушала, кивала, и только когда в очередной раз оглянулась на улицу, поняла, что Боба нет уже довольно долго. — Где же твой папа? — спросила она, начиная тревожиться. Ингрид пожала плечами, но в глазах её загорелся тот самый, хитрый огонёк, который Мэй уже научилась узнавать. — Наверное, скоро вернётся, — сказала девочка с таким видом, будто знала что-то, чего Мэй не знала. — Боб? — Мэй встала, оглядываясь по сторонам. — Я здесь, — раздалось за спиной. Она обернулась. Он стоял, чуть запыхавшийся, с руками за спиной, и улыбался — той самой, чуть виноватой, чуть смущённой улыбкой, от которой её сердце каждый раз пропускало удар. — Где ты был? — спросила она. — Я отлучился ненадолго, — он сделал шаг, другой, и вдруг, с лёгким, неуловимым движением, вынул из-за спины букет. Небольшой, из полевых цветов — васильков, ромашек, тонких колокольчиков, перевязанных простой бечёвкой. Он пах летом, свободой и тем, что бывает только в сказках. Мэй ахнула. Руки её сами собой поднялись к лицу, закрывая и улыбку, и нахлынувшее смущение. — Боб... не стоило... — Стоило, — просто сказал он. — Ты в этом платье... и цветы... они подходят. Она протянула руки, и букет лёг на её ладони, такой лёгкий, такой невесомый, что, казалось, вот-вот улетит. — Спасибо, — выдохнула она, чувствуя, как щёки заливает жар. Ингрид, наблюдавшая за этой сценой с неподдельным удовольствием, сложила руки на груди и, покачивая ногой, произнесла как бы между прочим: — Какой у меня папа джентльмен. Прямо настоящий. Боб, услышав это, повернулся к дочери. В глазах его плясали смешинки. — А что это у тебя тут? — спросил он, присаживаясь перед ней и указывая куда-то за её ухо. Ингрид, хоть и знала этот фокус, всё равно повернула голову — и в тот же миг из-за её уха, словно по волшебству, появился ещё один букетик, поменьше, составленный из тех же цветов, что и у Мэй. — Ой! — вырвалось у девочки. Она схватила цветы, поднесла к лицу, вдохнула их запах, и лицо её осветилось такой искренней, такой детской радостью, что у Мэй защипало в глазах. — Какие красивые! Спасибо, папочка! Она бросилась к отцу, обхватив его за шею, и Боб, смеясь, поймал её, прижал к себе, и они закружились на тротуаре, под взглядами прохожих, которые, впрочем, не обращали на них никакого внимания — мало ли таких странных в их городе. Мэй стояла чуть поодаль, прижимая к груди свой букет, и смотрела на них. На этого большого, смешного клоуна, который сегодня был таким серьёзным джентльменом, на его маленькую дочку, которая, казалось, светилась изнутри. И чувствовала, как сердце её колотится где-то в горле, как щёки горят, а в груди теснится что-то огромное, светлое, невыразимое. Она уткнулась носом в цветы, вдыхая их горьковатый, полевой запах, и не могла, не хотела думать ни о чём, кроме этого мгновения.