Иллюзия тишины

Они вышли с территории кондитерской, и Ингрид, казалось, подзарядилась от пирожных новой, неиссякаемой энергией. Она скакала впереди, как заводная юла, то и дело оборачиваясь, чтобы позвать отца и Мэй посмотреть на что-то: на витрину с шляпками, где красовалось невероятное сооружение из перьев и искусственных вишен, на уличного торговца, продающего разноцветные леденцы на палочках, на пуделя в бантике, важно вышагивающего рядом с седой дамой. — Папа, смотри! Смотри, какая собачка! А бант как у меня! Почти как у меня! Только розовый, а у меня синий. Ей идёт розовый, правда? А мне бы пошёл? Мэй, как ты думаешь? — Идёт, идёт, — отвечала Мэй, едва поспевая за этим потоком. — Тебе любой пойдёт. — Конечно, пойдёт, — поддакивал Боб, не сводя глаз с дочери и улыбаясь той особой, мягкой улыбкой, которая появлялась у него, только когда он смотрел на неё. Они шли рядом — Мэй и Боб, — и между ними, в этом привычном ритме шагов, в лёгком, необязательном разговоре, было что-то такое, от чего сердце Мэй билось ровно и спокойно, но с каждым шагом всё глубже погружалось в тепло. Ингрид в очередной раз устремилась к витрине с игрушками, и они остановились, наблюдая за ней. Пальцы их рук, свисавших вдоль тел, встретились. Не так, чтобы специально, но и не случайно — будто кто-то невидимый соединил их, подтолкнув друг к другу. Мэй вздрогнула, как от лёгкого разряда. Она не отняла руки, только опустила глаза, чувствуя, как краска заливает щёки. Боковым зрением она видела, что Боб по-прежнему смотрит на Ингрид, улыбается, но, может быть, чуть рассеянно. Она не знала, заметил ли он это касание, и боялась поднять глаза, чтобы проверить. А он заметил. И, не отводя взгляда от дочери, позволил себе на мгновение задержать дыхание, почувствовать тепло её пальцев рядом со своими. Сердце его пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, но он не шелохнулся, боясь спугнуть этот хрупкий, невесомый миг. — Папа! — Ингрид уже мчалась обратно, размахивая руками. — Там мишка! Плюшевый! В полосатом жилете! Как у тебя! Коснувшиеся было пальцы разъединились, и Мэй, подхваченная маленькой ладошкой, пошла смотреть на мишку. Боб вздохнул — выдохнул — и двинулся следом, пряча улыбку в уголках губ. Они прошли ещё квартал, и Ингрид, пробежавшая вперёд, вдруг замерла, прижавшись носом к стеклянной витрине. — Ой! Папа! Мэй! Смотрите! Это было фотоателье. В витрине, под стеклом, красовались образцы работ — карточки на плотном картоне, чуть сепиевые, чуть размытые по краям, но такие живые, что, казалось, люди на них вот-вот моргнут. Семьи в полный рост, строгие джентльмены в цилиндрах, дамы с высокими причёсками и веерами, дети, смеющиеся или, напротив, серьёзные до комизма. — Какие красивые, — прошептала Ингрид, почти касаясь лбом стекла. — Папа, помнишь, как мы в июне фотографировались? В Камберленде, на том ранчо? И до этого, в Бангоре? А здесь ещё нет. Давай сделаем фото! Все вместе! Это же такая память! Такое волшебство! Здорово же! Боб подошёл, заглянул в витрину, прикидывая что-то в уме. — Давай зайдём, посмотрим, — сказал он. Дверь ателье отворилась, звякнув колокольчиком. Внутри пахло химикалиями, старым деревом и чем-то ещё — неуловимым, особенным, тем запахом, который бывает только в местах, где время останавливают. Фотограф — худощавый мужчина в сюртуке, с маленькой эспаньолкой и внимательными, чуть прищуренными глазами — вышел им навстречу, вежливо поклонился. — Добрый день. Желаете сняться? Боб оглядел обстановку: громоздкий аппарат на штативе, чёрный бархатный фон, кресло с резной спинкой, несколько стульев. — Да, — кивнул он. — Нас трое. Сколько будет стоить? Фотограф назвал цену. Боб кивнул, доставая кошелёк. — Хорошо. Сделаем. — Я... — начала Мэй, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Может, вы вдвоём? Я посмотрю... — Мэй! — Ингрид дёрнула её за руку. — Ну, пожалуйста! Мы же вместе пришли! Без тебя неинтересно! Боб взглянул на Мэй, и в его глазах она прочитала не просто просьбу — что-то большее. Понимание? Поддержку? — Идём, — сказал он просто. — Вместе. Мэй бросила взгляд на витрину, на те карточки, где застыли улыбки, где люди смотрели в объектив с таким достоинством, будто участвовали в важном таинстве. Все на них были... другими. Европейскими. Светловолосыми, светлоглазыми. Ей вдруг стало не по себе. — Я... — голос её дрогнул. — Я буду выглядеть... не так. Не как все. Ингрид не поняла. Боб понял. Он шагнул ближе, и голос его был тихим, но твёрдым: — Ты не должна выглядеть как все. Ты — это ты. И мы хотим, чтобы на снимке была ты. Такая, какая есть. Фотограф, услышав их разговор, отложил кассету и подошёл ближе. — Мадемуазель, — сказал он, и в голосе его не было ни капли фальши, — поверьте, красота не знает границ. У меня были клиенты из самых разных мест. Лучшие снимки — те, где человек не пытается быть кем-то другим, а остаётся собой. Вы позволите? Он взглянул на неё внимательно, прищурившись, как художник, оценивающий натуру. — У вас очень выразительные черты. Свет будет играть на них замечательно. Не отказывайте себе в удовольствии. Мэй колебалась. Ингрид смотрела на неё снизу вверх с такой мольбой, что отказать было невозможно. Боб молчал, но в его молчании было больше убедительности, чем в любых словах. — Хорошо, — выдохнула она наконец. — Я попробую. — Вот и отлично, — фотограф засуетился, пододвигая кресло, поправляя фон. — Тогда располагайтесь. Мадемуазель, вы будете в центре, а юная леди — на руках у отца? Или как? — Нет, — Ингрид уже карабкалась в кресло, устраиваясь с важностью королевы на троне. — Я тут, а папа и Мэй рядом. Стоя. Она смотрела на Мэй, ожидая, и та нехотя подошла. Боб встал справа, положив руку на спинку кресла. Мэй замерла слева, не зная, куда деть руки, как держать голову, куда смотреть. — Не волнуйтесь, — сказал фотограф, прячась под чёрное покрывало аппарата. — Я скажу, когда всё будет готово. Только один дубль, так что постараемся сделать хорошо. Проявить — дело дорогое, переснимать не будем. Готовы? Мэй поправила причёску, одёрнула платье, хотя на нём не было ни складочки. Пальцы её дрожали. Она вдруг остро, до боли, вспомнила, как в детстве, когда они с Эстер останавливались в больших городах, хозяйка иногда заходила в фотоателье. Садилась в кресло, выпрямлялась, и вспышка магния выхватывала из темноты её напудренное лицо, её блестящие украшения, её самодовольную улыбку. Мэй тогда, маленькая, стояла у двери и смотрела. Ей казалось, что это — признак особого положения, почти волшебство: иметь своё изображение, застывшее на карточке. Потом, уже в фургоне, она разглядывала эти снимки, которые Эстер небрежно бросала в шкатулку. На них была только она. Ни другие артисты. Ни сама Мэй. А ей так хотелось. Хотелось, чтобы кто-то нажал на грушу, вспышка осветила её лицо, и оно осталось бы навсегда — таким, какое есть. Чтобы можно было потом смотреть на него, и оно не исчезало бы, как в зеркале, стоило отвернуться. Она думала о родителях, о том, что нет у неё ни одной их карточки. Ни отца с его тёмными, внимательными глазами, ни матери с её тихой светлой улыбкой. Их лица жили только в памяти, и память эта с каждым годом становилась всё зыбче, будто старый рисунок, смываемый дождём. А теперь — её будут снимать. Её. Не как диковинку, не как «восточную экзотику». Просто её — Мэй. Такую, какая она есть. Она взглянула на Боба. Он стоял, спокойный, уверенный, и вдруг, будто почувствовав её взгляд, повернул голову. И улыбнулся — так, что у неё перехватило дыхание. — Сейчас, — раздался голос фотографа. — Всем смотреть сюда. Не двигаться. Ингрид, которая до этого старательно выпрямлялась и делала серьёзное лицо, вдруг хихикнула. Сначала тихо, потом громче, и, не выдержав, залилась звонким, детским смехом. Мэй, глядя на неё, тоже не сдержалась — уголки губ дрогнули, потом сложились в улыбку, и она, зажмурившись, рассмеялась, прикрывая рот ладонью. Боб, глядя на них обеих, хмыкнул, и плечи его затряслись. — Ну что же вы! — вскричал фотограф, выныривая из-под покрывала. — Я же сказал — не двигаться! Всё испортили! Но в голосе его не было настоящей досады. Он смотрел на эту троицу — смеющуюся, живую, счастливую — и что-то в его лице смягчилось. — Ладно, — сказал он, пряча улыбку в усы. — Будем считать, что это была репетиция. Давайте второй дубль. — А первый? — спросила Ингрид, вытирая слёзы. — Совсем не получился? — Получился, — признал фотограф. — Но размытый. А такие снимки я заказчикам не отдаю. — Отдайте, — вдруг сказал Боб. — Я возьму оба. Фотограф взглянул на него с удивлением, потом перевёл взгляд на Мэй, на Ингрид, и, кажется, понял что-то такое, что не требовало объяснений. — Хорошо, — кивнул он. — Сделаем второй. А этот — в подарок. Они снова встали на свои места. Ингрид, отсмеявшись, выпрямилась, пригладила бант и сложила руки на коленях с такой важностью, что Мэй снова захотелось улыбнуться. Боб положил руку на спинку кресла, чуть наклонившись к дочери. Мэй стояла слева, и в этот раз ей не нужно было думать, куда смотреть, как держать спину. Она просто была здесь, с ними. — Готовы? — спросил фотограф. Они кивнули. — Не двигаться. Вспышка магния озарила комнату ослепительным, белым светом. На миг всё исчезло — стены, окна, пыльные шторы, — остались только они трое, застывшие в этом мгновении. Мэй почувствовала, как время остановилось. И она в нём. — Готово, — сказал фотограф, выныривая из-за аппарата. — На этот раз — отлично. Ингрид захлопала в ладоши, спрыгивая с кресла. — Получилось! Папа, получилось! — Получилось, — подтвердил Боб. Он повернулся к фотографу: — А теперь можно ещё одну? Отдельно. Для неё. Мэй не сразу поняла, о ком речь. — Для меня? — переспросила она. — Для тебя, — Боб смотрел на неё с той улыбкой, от которой сердце её каждый раз переворачивалось. — Чтобы у тебя была своя красивая фотография. — Но... — Мэй, — Ингрид уже подталкивала её обратно к креслу. — Ну, давай! Ты будешь такая красивая! Мы посмотрим на тебя и будем радоваться! — Я... — начала Мэй, но Боб уже кивнул фотографу, и тот засуетился, поправляя фон. — В кресло, мадемуазель, — пригласил он. — Я думаю, будет лучше, если вы присядете. И, может быть, — он взглянул на букет, который Мэй всё ещё держала в руках, — оставите цветы. Они хорошо лягут на юбку. Мэй села. Кресло было глубоким, мягким, и она вдруг почувствовала себя так, будто падает — в этот снимок, в это мгновение, в новую, незнакомую роль. Букет она положила на колени, пальцы её, всё ещё чуть дрожащие, расправили стебли, поправили головки васильков и ромашек. — Вот так, — фотограф отошёл к аппарату. — Чуть голову поверните... Да, вот так. Теперь взгляд сюда, чуть выше объектива. И улыбку. Не напряжённую, естественную. Как будто вы смотрите на кого-то, кто вам очень дорог. Мэй взглянула туда, где стоял Боб. Он стоял рядом с Ингрид, в стороне от аппарата, и смотрел на неё. В глазах его — тёплых, голубых, чуть прищуренных — было столько всего, что она забыла дышать. Она смотрела на него и не могла отвести взгляд. Букет на коленях, платье, что он подарил, свет, падающий на лицо — всё это было. А главное — он был. Рядом. И смотрел на неё так, будто она была единственным, что имело значение. — Замечательно, — тихо сказал фотограф. — Не двигайтесь. Вспышка. Белый свет. И — тишина. — Готово, — объявил фотограф. — Отличный снимок, мадемуазель. Один из лучших, что я делал. Мэй моргнула, возвращаясь в реальность. Ингрид уже подбежала к ней, обнимая за шею. — Ты такая красивая! Я хочу такую же! Когда будет готово, я повешу её у себя над кроватью! Можно, папа? Можно? — Можно, — рассмеялся Боб. — И себе повешу. Он подошёл к Мэй, взял её руку, помогая подняться. Пальцы его снова коснулись её ладони, и на этот раз она не отдернула. Только подняла глаза, встретилась с ним взглядом — и улыбнулась. — Спасибо, — сказала она тихо. — Не за что, — ответил он так же тихо. — Это... это то, что нужно. Память. Фотограф уже возился с кассетами, что-то бормоча себе под нос о проявителе и времени выдержки. Ингрид крутилась у витрины, разглядывая чужие снимки. А Боб и Мэй стояли рядом, плечо к плечу, и смотрели на то место, где только что было их общее, застывшее мгновение. Им казалось, что они всё ещё видят его — там, в свете погасшей вспышки.