Иллюзия тишины

Чудом — одним лишь чудом, не иначе — Мэй ничего не сломала. Когда она, наконец, сумела заставить себя пошевелиться, приподняться на дрожащих, ослабевших руках и ощупать ноющее, превратившееся в один сплошной синяк тело, она не обнаружила ни торчащих осколков кости, ни неестественно вывернутых суставов. Только ушибы. Бесчисленные, глубокие, пульсирующие тупой, разлитой болью, которая волнами расходилась от каждого движения, от каждого вдоха. Некогда прекрасное, небесно-голубое ханьфу, предмет её тайной гордости и зримый символ обретённой свободы, превратилось в грязные, окровавленные лохмотья. Тонкий шёлк висел клочьями, открывая взору исцарапанные, покрытые синяками и ссадинами плечи и руки. От изящной вышивки, от перламутровых бусин, которые она с такой любовью нашивала долгими вечерами, не осталось и следа — лишь жалкие обрывки ниток, застрявшие в колючках и грязи. Она не знала, сколько пролежала так, распластавшись на холодной влажной земле. Время здесь, в этом проклятом лесу, казалось, текло по иным, нечеловеческим законам. Минуты растягивались в часы, а может, часы сжимались в секунды. Вокруг не было ни звука — только её собственное, тяжёлое, свистящее дыхание, с хрипом вырывавшееся из натруженных лёгких. Но в конце концов, превозмогая ломоту во всём теле и головокружение, от которого мир плыл перед глазами, она кое-как, цепляясь за скользкие, увитые корнями склоны, поднялась на ослабевшие, подгибающиеся ноги. И огляделась. С ужасом, от которого внутри снова всё оборвалось и рухнуло в пропасть, она поняла, что стоит на той же самой поляне. Лунный свет, ещё недавно такой яркий и безжалостный, теперь казался тусклым, болезненно-жёлтым, словно глядящим сквозь толщу мутной воды. Он едва освещал пространство, превращая деревья на краю поляны в смутные, колышущиеся тени, а землю под ногами — в однородную серую массу. Тишина стояла такая глубокая, такая неестественная, что звенело в ушах. Ни шороха листвы, ни треска ветки, ни далёкого уханья совы. Даже ветер, казалось, замер. Мэй слышала лишь собственное неровное дыхание и глухие, тяжёлые удары сердца, которые, казалось, сотрясали всё её тело. Она сделала несколько неуверенных, шаркающих шагов, оглядываясь по сторонам, вглядываясь в тёмные провалы между деревьями. Напряжение, сковавшее её мышцы, не уходило. Наоборот, оно нарастало с каждой секундой, превращаясь в туго натянутую, готовую вот-вот лопнуть струну. Что-то было не так. Что-то должно было случиться. Но ничего не происходило. Лес молчал. Поляна была пуста. И в тот самый миг, когда она уже готова была поверить, что кошмар отступил, когда её плечи начали едва заметно расслабляться, а лёгкие сделали первый, робкий, более глубокий вдох, — позади неё, откуда-то сверху, раздался звук. Тяжёлый, глухой удар о землю, словно что-то огромное и грузное спрыгнуло с ветвей прямо за её спиной. Она не успела даже вскрикнуть. В следующий миг что-то сомкнулось вокруг неё. Две длинные, невероятно сильные конечности, покрытые жёсткой, грязно-серой тканью, из которой торчали острые, чёрные когти, прорвавшие белую ткань перчаток, обхватили её поперёк туловища, прижимая руки к телу, лишая возможности пошевелиться. Когти с отвратительным, влажным хрустом впились в предплечья, пронзая тонкую, изорванную ткань платья и входя в живую плоть. Острая, обжигающая боль пронзила её, вырвав из горла сдавленный, захлёбывающийся крик. А в следующее мгновение, прямо над её ухом, в каком-то жутком, немыслимом сантиметре от лица, раздался этот голос — сладкий и скрипучий одновременно: — По-па-лась… Я же го-во-рил, что те-бе не у-бе-жа-а-ать… — пропело оно, и его ледяное, гнилое дыхание обдало её щёку. Мэй закричала. Дико, пронзительно, не узнавая собственного голоса, сорвавшегося на визг. Она забилась в этих чудовищных, нечеловечески сильных тисках, словно пойманная в капкан птица, но её усилия были тщетны. Когти лишь глубже впивались в раны, заставляя её кричать ещё громче, ещё отчаяннее. — Отпусти! — кричала она, захлёбываясь слезами и болью. — Оставь меня! Кем бы ты ни был! Умоляю! На помощь! Кто-нибудь! Помогите! Её отчаяние, её ужас, её беспомощность, казалось, лишь забавляли существо, подпитывали его силы, словно изысканное лакомство. Оно издало звук — короткий, утробный, по-клоунски хрюкающий смешок, от которого у Мэй кровь застыла в жилах. — Пора вспомнить всё, маленькая фея, — произнесло оно, и в его голосе, лишённом теперь всякой приторности, прозвучала холодная, неумолимая воля. И в ту же секунду ещё одна конечность — третья, выросшая прямо из его спины, — метнулась вперёд. Широкая, грубая ладонь в грязной, разодранной перчатке накрыла её глаза, погружая мир в кромешную, непроглядную тьму. Мэй хотела снова закричать, но крик застрял в горле, так и не вырвавшись наружу. Весь воздух, весь остаток сил разом вышибло из её лёгких, словно кто-то невидимый ударил её под дых. А потом — вспышка. Ослепительная, белая, заполнившая собой всё — и тьму под ладонью, и её сознание, и саму её душу. И перед её внутренним взором, словно в лихорадочном, безумном калейдоскопе, понеслись картинки. Обрывки. Осколки. То, что было спрятано, стёрто, погребено под слоем забытья чьей-то злой, нечеловеческой волей. Вот она — та самая ночь. Тьма между вагонами, и два горящих, золотистых глаза, впервые взглянувших на неё из этой тьмы. Вот она сидит на ступеньках, прижимая к себе рыдающую Ингрид, а из-за двери фургона доносится хриплый голос Джима, усмиряющего буйного, отравленного алкоголем Боба. И то самое, леденящее душу присутствие, что она почувствовала тогда — теперь она знала, чьё оно было. Вот номер в гостинице. Тяжёлые, бордовые портьеры. Приторный запах дорогого табака и старческих духов. И глаза чиновника, вдруг вспыхнувшие хищным, золотистым пламенем. А в голове — страшное, сводящее с ума многоголосье, проникающее в самую душу. А вот — лес, в который она пошла, повинуясь непонятному зову. Деревья, что двигались, ветви, что хватали за одежду. И Оно, представшее перед ней в образе зверя, а потом — в образе чиновника и Боба. Его слова, которые она забыла, но которые теперь, словно выжженные калёным железом, впечатались в её память: «Мы давно наблюдаем за Робертом Греем. За тем, как он завлекает детишек… Его образ… идеальная приманка. Но чтобы стать им… Нам нужен он. Его тело. Его лицо. Его жизнь. И совсем скоро Мы это получим. И ты, малышка Нин… ты Нам в этом поможешь». Всё это проносилось перед ней с такой скоростью, с такой невыносимой, разрывающей сознание ясностью, что ей казалось — ещё мгновение, и её голова в буквальном смысле расколется, не выдержав этого наплыва, этого чудовищного, заполняющего все пустоты знания. Боль — острая, пульсирующая, несравнимая ни с какой физической мукой, — пронзила виски, и Мэй закричала. Беззвучно, внутри себя, потому что голос ей больше не повиновался. И так же внезапно, как началось, всё оборвалось. Тьма под ладонью исчезла. Вспышка погасла. Реальность — холодная, сырая — обрушилась на неё с новой силой. Но Пеннивайза позади больше не было. Его лапы, его когти, его ледяное дыхание — всё исчезло в один миг, словно его и не было. Лишённая опоры, с подкосившимися, не слушающимися ногами, Мэй рухнула на землю. Колени глухо ударились о влажный мох, ладони врезались в острые камешки и сухие ветки, но она почти не почувствовала этого. Всё её тело сотрясала крупная, неконтролируемая дрожь. Дыхание сбилось, превратилось в частые, поверхностные всхлипы, а в голове, словно раскалённый свинец, пульсировала боль. Но сквозь эту боль, сквозь этот хаос, пробивалась одна, чёткая, леденящая душу мысль: «Я вспомнила. Я всё вспомнила. Это чудовище. Оно с самого начала следило за нами. За ним. За Бобом. Оно хочет его тело. Его жизнь». И снова, откуда-то спереди, раздалось это надтреснутое, клоунское хихиканье. С трудом, превозмогая слабость и головокружение, Мэй приподнялась, опираясь на дрожащие руки, и подняла глаза. Он стоял перед ней. Чуть поодаль, шагах в пяти, не больше. Высокая, нелепая, ужасная фигура в пепельно-сером костюме, с огромным гофрированным воротником и рыжими, торчащими во все стороны волосами. Его лицо — бледное, как у покойника, с проступившими сквозь «кожу» потрескавшимися белилами и алыми полосами, — было искажено широкой, неестественной ухмылкой, обнажавшей частокол кривых, острых зубов. Вязкая, прозрачная слюна медленно, тягуче стекала с его оттопыренной нижней губы, собираясь в капли и падая на землю. А глаза смотрели прямо на неё. С голодным предвкушением. — Ну вот, — произнёс клоун почти ласково. — Теперь-то ты вспомнила своего старого друга, маленькая фея? Мэй смотрела на него, не в силах отвести взгляд. Губы её дрожали, а из горла вырывались лишь жалкие, свистящие хрипы. — Ты… — только и смогла выдохнуть она, едва шевеля непослушными, пересохшими губами. Она, наконец, поднялась. Медленно, нетвёрдо, хватаясь руками за воздух, за собственные колени, за что угодно, лишь бы удержать равновесие. Тело всё ещё сотрясала крупная дрожь, а дыхание оставалось таким же сбитым, поверхностным, словно она только что пробежала много миль без остановки. Чудовище, наблюдавшее за её жалкими попытками, вдруг с влажным, отвратительным хрустом склонило голову набок, словно любопытная птица, и произнесло, растягивая слова с явным наслаждением: — Да, феечка. Это я. Твой старый, добрый друг. Ах, как же долго я ждал этого мгновения! — Оно театрально прижало лапу в перчатке к тому месту, где у человека должно было быть сердце. — Ты даже не представляешь, как я рад, что теперь никакое досадное забвение не стоит на пути нашей… дружбы. Мы снова вместе, и на этот раз — навсегда. Мэй глядела на него, не мигая, широко распахнутыми, полными неподдельного ужаса глазами. Её напряжённый, измученный болью и страхом мозг, в который только что влили целый океан чудовищных воспоминаний, постепенно, словно нехотя, раскладывал всё по полочкам. И среди этого хаоса, среди обрывков забытых кошмаров, снова всплыли те самые слова. Слова, произнесённые им тогда, в лесу, когда она была безвольной марионеткой в его лапах. О плане. О Бобе. О том, что он станет его новой личиной. И тогда, собрав остатки сил, остатки мужества, она заставила себя заговорить. Голос её, хриплый и срывающийся, прозвучал неожиданно твёрдо: — Что… что ты сделал с Бобом? Где он? Отвечай! Клоун вдруг скривился. Его уродливое лицо, только что сиявшее притворной радостью, исказилось в гримасе, похожей на детскую обиду, но в глубине жёлтых глаз на миг вспыхнула самая настоящая, холодная злоба. Видимо, упоминание имени «того человечишки» пришлось ему не по нраву. — Зачем тебе он, глупенькая? — протянул он капризно, и его голос стал похож на скрип несмазанного колеса. — Посмотри на меня! Я здесь. Я — это он, но гораздо, гораздо лучше. Его улучшенная, исправленная, совершенная версия. Разве я не прекрасен? Разве не об этом ты мечтала? Но Мэй уже не слушала его сладких речей. Внутри неё, сквозь толщу парализующего ужаса, сквозь боль и отчаяние, начал пробиваться росток другого чувства. Горячего, обжигающего, вытесняющего собой всё остальное. Ярость. Чистая, незамутнённая, рождённая любовью и страхом за того, кто был ей дороже жизни. — Отвечай! — выкрикнула она снова, и её голос, сорвавшись на крик, разнёсся над поляной, ударившись о стену равнодушных деревьев. — Где Боб?! Что ты с ним сделал, чудовище?! Клоун вдруг замер. Его голова, склонённая набок, медленно выпрямилась. Он уставился на неё своими золотистыми глазами, и в них промелькнуло что-то похожее на… удивление? А затем его уродливое лицо расплылось в той самой, наигранной, растерянной улыбке. Он завращал глазами — один из них, левый, при этом предательски скосился в сторону, — и с протяжным, издевательским стоном произнёс: — О-о-о-оу… Я-я-я-я… Он сделал паузу, словно глубоко задумавшись, приложив когтистый палец к подбородку. А потом снова поднял на неё свой косой взгляд, осклабился во весь свой зубастый рот и с весёлым, почти радостным смешком выпалил: — Я его съел! В этот миг внутри Мэй что-то рухнуло. Не просто сердце, не просто надежда — рухнула сама основа её существа, тот невидимый стержень, на котором держался весь её мир с того самого дня, как она впервые увидела его на сцене. Мир померк, звуки исчезли, и осталась лишь одна, огромная, всепоглощающая, чёрная пустота, которая стремительно разрасталась в груди, грозя поглотить её целиком. Она смотрела в эту ухмыляющуюся, зубастую пасть, в эти жёлтые, полные злобного торжества глаза, и не могла вдохнуть. Воздух застрял в горле, превратившись в твёрдый, колючий ком. Её Боб. Её добрый, нежный, ранимый Боб, который так любил свою дочь, который носил в себе столько боли и всё равно находил силы дарить смех другим. Который смотрел на неё, как на сокровище, и который так и не успел сказать ей те слова, что она так отчаянно жаждала услышать. Его больше нет. Его съели. Это чудовище, эта тварь из бездны, поглотила его, уничтожила, стёрла с лица земли. — Нет… — прошептала она, и её голос, сорванный до хрипа, прозвучал едва слышно. — Нет… нет, нет, нет… Она замотала головой, отказываясь верить, отказываясь принимать эту чудовищную, невыносимую правду. А потом из её груди вырвался крик. Не тот, полный ужаса и паники, что она издавала раньше, а другой — низкий, горловой, полный такой вселенской, разрывающей душу муки, что, казалось, сам воздух вокруг содрогнулся. — НЕ-Е-Е-ЕТ!!! Она зажмурилась, зажала уши руками, пытаясь отгородиться от этого кошмара, от этой реальности, в которой её Боба больше не существовало. И в тот же миг, в этой кромешной, звенящей темноте под собственными веками, она услышала его голос. Не снаружи. Не ушами. Где-то внутри, в самой глубине её сознания, в том месте, куда не мог проникнуть никто, кроме неё самой. Тихий, тёплый, такой родной и знакомый до дрожи: — Мэй… Фея… Мэй-Лин… Открой глаза, не бойся… Она вздрогнула. Отняла руки от лица и медленно, не веря самой себе, подняла веки. Вокруг неё больше не было леса. Не было поляны, залитой тусклым, болезненным лунным светом. Не было деревьев, чёрными силуэтами обступавших её со всех сторон. Она стояла посреди залитой ярким, тёплым, полуденным солнцем городской площади. На той, где они танцевали с Бобом под звуки патефона, где Ингрид кружилась и смеялась, где всё было пропитано счастьем и светом. Вокруг сновали люди — нарядные, улыбающиеся, занятые своими обычными, мирными делами. Где-то играла музыка — весёлая, лёгкая, — и в воздухе пахло свежей выпечкой и летними цветами. А сама она стояла посреди всего этого великолепия в платье, какого у неё никогда не было. Из струящегося, переливающегося на солнце шёлка, нежно-розового, как лепестки утренней розы, с изящной вышивкой и жемчужными бусинами, что мерцали при каждом движении. Оно сидело на ней идеально, подчёркивая каждую линию её фигуры, и она чувствовала себя в нём не просто красивой — прекрасной. Словно принцесса из сказки. Она растерянно огляделась, не понимая, что происходит, как вдруг услышала звонкий, до боли знакомый голос: — Мэй! Фея! Смотри, какие пирожные! Она повернула голову и увидела Ингрид. Девочка стояла на пороге знакомой кондитерской «Мари Дюбуа», в своём лучшем платьице, с огромным бантом в волосах, и радостно махала ей рукой, прижимая к груди маленький свёрток. Её лицо сияло такой искренней, чистой радостью, что у Мэй на миг перехватило дыхание. Она сделала шаг к ней, но тут же замерла, потому что за её спиной, совсем близко, раздались тихие, вкрадчивые шаги. Чьи-то руки — тёплые, сильные, — легли ей на плечи, заставляя обернуться. Перед ней стоял Боб. Не тот, изуродованный, мёртвый призрак, что гнался за ней по лесу. Настоящий. Живой. В своём лучшем сером костюме, с аккуратно завязанным галстуком, свежевыбритый и улыбающийся. Его лицо было спокойным и тёплым, и он смотрел на неё с такой любовью, с такой нежностью, что у неё подкосились ноги. Но глаза… Его глаза, которые она так любила, в которых так часто искала утешение и поддержку, были другими. Они сияли тем же хищным золотистым огнём, что горел в глазах клоуна. И этот огонь, заключённый в такие родные, такие любимые черты, был страшнее всего, что она видела до сих пор. — Видишь, фея? — произнёс он голосом Боба, тёплым и мягким, но с той же, едва уловимой, чуждой интонацией. — Я не только умею пугать. Смотри, как хорошо. Как красиво. Я могу дать тебе всё, что ты только пожелаешь. Всё, о чём ты даже не смела мечтать. И он, не дожидаясь ответа, взял её за руки — настойчиво, но не грубо, — и закружил в вальсе. Прямо там, посреди залитой солнцем площади, под звуки невидимого оркестра. Она попыталась вырваться, но его хватка была железной. Не причиняя боли, но и не оставляя ни малейшего шанса на побег. Ей оставалось лишь двигаться в такт, следуя за ним, глядя в эти жуткие, сияющие золотом глаза на любимом лице. Во время танца она вдруг заметила их. По краям площади, в тени домов, стояли знакомые фигуры. Эстер — в своём лучшем платье, с бокалом в руке, — приветливо кивала ей, и на её лице не было ни следа прежней злобы, лишь доброжелательная улыбка. Чиновник, без своего сюртука, в простой рубашке, весело смеялся, разговаривая с каким-то прохожим. Мальчишка-беспризорник гонялся за голубями и хохотал, и в его смехе не было ничего злого. Даже родители — отец и мать — стояли чуть поодаль, держась за руки, и смотрели на неё с тихой, светлой гордостью. Все они были живы. Все они были счастливы. И все они смотрели на неё с одобрением. — Видишь? — прошептал «Боб», склоняясь к её уху. — Я могу дать тебе всё это. Мир, в котором нет боли. Нет потерь. Нет одиночества. Только радость. Только счастье. Всё, что ты пожелаешь, — я исполню. Он вдруг остановился, отстранился на шаг и, сделав неуловимое движение рукой, извлёк из-за спины букет. Огромный, пышный, из самых прекрасных цветов, какие она когда-либо видела. Он протянул его ей, и его лицо, освещённое золотистым светом глаз, было полно такого обещания, такой соблазнительной, неотразимой силы, что у Мэй перехватило дыхание. — Всё, что ты пожелаешь, — повторил он, делая ударение на каждом слове. — А что он мог тебе дать? Тот жалкий, нищий клоун? Только свою неуклюжую любовь и вечные проблемы. А я… я могу всё. Я могу сделать тебя королевой этого мира. Я могу стереть саму память о боли. И ты… — он приблизил своё лицо к ней, и его горящие глаза, казалось, заполнили собой всё пространство, — ты мне нравишься, маленькая фея. Твои эмоции… твой страх… твоя любовь… твоя ярость… Они такие сильные. Такие… вкусные. Я могу питаться ими вечно. Останься со мной. И мы будем вместе, навсегда. Он снова притянул её к себе, продолжая танец. И она, заворожённая, одурманенная этой иллюзией, этим голосом, этим обещанием, почти поверила. Почти поддалась. Но вдруг что-то изменилось. Подул ветер. Сначала лёгкий, ласковый, а потом всё сильнее, резче, холоднее. Он подхватил с мостовой пыль и мелкий сор, закружил их в воздухе. И вместе с этим ветром, с этой пылью, начали исчезать люди. Их силуэты блёкли, расплывались, уносились прочь, словно песок сквозь пальцы. Смех и музыка стихли, сменившись завыванием ветра. Яркое солнце померкло, и весь этот прекрасный, залитый светом мир начал стремительно тускнеть, съёживаться, пока от него не осталось ничего, кроме бескрайней, серой, унылой равнины, покрытой пылью. Мэй стояла одна посреди этой пустоты. Платье на ней снова превратилось в грязные, окровавленные лохмотья. Букет в руках исчез. Вокруг не было ничего — только пыль, ветер и далёкий, тоскливый гул. А потом из этой пыли, из этой серой мглы, начали проступать фигуры. Эстер — снова мёртвая, изуродованная, с рваной раной на горле. Мальчик — с оторванной рукой и пустыми глазницами. Чиновник — с перекошенным от ужаса лицом и сломанной шеей. Отец и мать — такие же, какими она их видела в лесу: бледные, изломанные, с провалами глаз, горящими золотом. И другие — незнакомые, полустёртые, но полные той же замогильной укоризны. Они окружили её, смыкаясь в плотное, неумолимое кольцо, и закружились в безумном, адском хороводе. Их голоса — шёпот, проклятия, завывания, плач, смех — слились в единую, сводящую с ума какофонию, которая проникала в самую душу, выворачивая её наизнанку. Мэй вертелась на месте, зажимая уши руками, умоляя их замолчать, остановиться, оставить её в покое. Но они не слушали. Их хоровод ускорялся, голоса становились громче, и она чувствовала, что ещё мгновение — и её разум не выдержит, разлетится на тысячи осколков. И тогда, собрав последние, крошечные остатки воли, она резко схватилась за голову, вцепилась пальцами в спутанные, грязные волосы и, зажмурившись изо всех сил, издала крик. Не крик ужаса или боли, а крик-приказ. Крик, рождённый из самой глубины её существа, из той точки, где даже самый сильный страх уступает место последнему, отчаянному сопротивлению. — ХВАТИ-И-ИТ!!! И всё смолкло. Разом. Будто кто-то невидимый щёлкнул выключателем, обрывая и звук, и движение.