Проект: ГЕНЕЗИС

      … не успел.       — Ты ведь не спишь… Притворяешься?       Теплые влажные губы Чимина коснулись его шеи… Но звук…        Хлопнула дверь. Лязгнула далеко. Эхо зашелестело по коридору. Коридоры. Пахнет хлоркой. Внутри все покрывается льдом, ломит до костей, в желудке льдина не может растаять. Вокруг жмет. Как будто стены со всех сторон. Сдавливают его все сильнее. И все какое-то… Мир перевернулся, накренился, или… Где небо?       Юнги чувствует, как по губам гуляет воздух. Медленно, еле заметно. Это его дыхание? Внутри только холод, кажется, что ничего не бьется, но шершавое и твердое под щекой настоящее. Что-то впивается в скулу, как будто становится все больше. Шуршит под ухом.       Боль подбирается. Как невидимый зверь, под ее лапой хрустнула бетонная крошка. Она наступила на Юнги. На плечи, на руки, на голову. Тяжелое, но горячее разлилось под кожей виска и двинулось по капиллярам, охватывая кольцом. Глаза под веками затопило, утяжелило, что-то острое и тонкое прошло через затылок и вышло в переносице. В ушах родился шум и вырос за секунды.        Какая-то огромная, уродливая, старая машина заработала, загудела прямо в голове. В одном ухе щелкнуло, вдруг запищало высоко, протяжно, но… раз. Выключилось. Гул внутри напомнил ветер над заснеженным полем. Белые невесомые вихри. Он хотел приготовить…        Юнги попытался сдвинуться. Его будто приколотило. Тело не умерло. Тело было… где?        Он провел языком по губам — губы порезали язык. Вкус металла во рту. Юнги попытался сглотнуть — по горлу резануло, будто он проглотил лезвия. Дыхание сильнее засаднило губы, они дрогнули.       «Блять…»        Он почувствовал. Его разобрали на части. Раскидали по полу.       Юнги поднял руку к лицу. Она сделала это не сразу. За ней потянулась вторая, но он не хотел этого. Каменная тяжесть охватила запястья, сдвинулась, стянув кожу, и… звякнуло. Он знает этот звук. Звук железа. Звенья трутся друг о друга. Юнги коснулся виска, и болезненная пульсация заполнила голову. Заразила шею, плечи, одно такое пустое и холодное, то, которое было ниже, вжималось в бетон, другое — горячее, как в огне. Пульсация сгустилась в затылке и осталась там.       Звон. Он уронил руки, и боль волной прошлась от запястий до локтей. «Что?..»       Глубокий вдох — и боль. Резкая, громкая, пронзила ребра, залила собой грудную клетку. Юнги дернул руки, цепь звякнула по ушам и натянулась.       «Блять. Нет. Сука…»       Он взял себя, каждую частицу, сгреб в охапку и открыл глаза, упираясь ладонью в бетон. Вторая кисть не слушалась, подогнулась, как сломанная. И вокруг все тоже оказалось сломанным. Серое, мутное, где-то темно, где-то режет белая полоса. Он зажмурился, поднимаясь на руках, вдохнул — и снова боль молнией через грудь. Левое плечо соскочило внутри, дернулось и провалилось. Весь воздух вышел из легких, но Юнги подставил колено и поднялся рывком на другую ногу.        Она не выдержала. Она была пустая, как рука, и его повалило обратно на пол. Радиопомехи занялись колючим пожаром в стопе и кисти и волной залили половину тела. Тяжело дыша, Юнги едва удержался на коленях, упираясь костяшками пальцев в ледяной бетон. Открыл глаза, моргнул. Еще раз. Еще. Каждый раз картинка была разная, но одинаково размытая. И все же…        Железные, широкие и тяжелые фиксаторы на его запястьях были в каждой из них одинаковыми. Реальными. И от них к полу тянулась цепь. «Блять…»       Юнги склонился над полом, едва не коснувшись его лбом. Он пережидал, когда тело ему вернется, когда соберется обратно. И знал, что рядом… рядом никого не было. Чимина… Юнги не слышал.       Сначала ему оставалось лишь дышать, хотя бы дышать. Потом боль заполнила все тело целиком и одинаково, и он попробовал снова. Открыл глаза, будто засыпанные песком, и заставил себя увидеть. Картинка начала принимать очертания. Темно-серый превратился в бетонные стены. Три. Застаревшие следы крови, беспорядочные царапины, рытвины, борозды от когтей тех, кто пытался отсюда вырваться. Больше ничего. Совершенно. Стены, пол, цепь. И стекло. Юнги глянул на него мельком и зажмурился. Матовое бронированное стекло и усиленная дверь.       Камера. Нет. Камера временного содержания… Проклятых. Но он посмотрел еще раз на стекло, чтобы в голове хоть что-то окончательно встало на место. Холодный яркий свет за стеклом и густая, размытая тень по ту сторону. У этой тени в руках был автомат. «Блять… блять, блять!»       Юнги набрал воздуха, морщась от боли, и поднялся на ноги. Камера дрогнула и накренилась, резкая и сильная молния пронзила голову, как выстрел, но он удержался, сжав рукой цепь. Она не могла его удержать, но была ледяной, жесткой и настоящей.       Он оглянулся снова. Ничего. Ничего и никого. Лишь стены, следы, стекло, дверь. Запертая дверь. «Твою мать…»       Дрожь прошлась волной сверху вниз. Холод терзал, словно он оказался на дне океана. И тишина такая же. Густая, непроходимая, мертвая. Юнги прислушался и не услышал ничего, кроме собственного дыхания и шума в ушах. Сердце бешено перегоняло кровь, только зачем. Выхода не было.       На низ живота надавило, колени подогнулись, и Юнги наклонился, упершись в них руками, сжимая. Падать нельзя. Нельзя. Он сглотнул еще одну порцию лезвий, провел языком по щеке изнутри и почувствовал вкус крови. Заставлял себя делать очередной вдох, и боль в груди превращался в фон. Он сжал сильнее руки и наконец-то ощутил жесткую ткань.       Тишина сместилась на полшага, провела по коже под кофтой кончиками пальцев. Стены вокруг окрепли. Еще немного. Юнги сжал челюсть и выпрямился, игнорируя тяжесть внутри, то, как она звенела. Тело умоляло о простом. Человеческом. Но он не знал, кто он здесь. Фиксаторы тянули вниз, будто весили тонну, и все равно Юнги поднял руки и коснулся груди. Кофта, мягкая. Коснулся глаз, прикрывая их всего на пару секунд. Темнота под веками шумела. Очков не было. Но было что-то. Он опустил руки и заметил под рукавом треснувшее стекло. Отцовские часы. Юнги выдохнул, сжал левую руку в кулак, заставляя пальцы оживать быстрее, и почувствовал теплый металл на безымянном пальце.       В переносице защипало. Отвратительно. Обидно. «Не забрали. Блять, не забрали!» — думал он. Чтобы не думать о том, чего больше не было. И расправил плечи, выдыхая и оглядываясь еще раз. Тошнота подкатила к горлу и застряла на полпути. Нельзя было… Он не мог просто стоять. Но что делать, черт возьми?       Юнги сдвинулся на шаг с большим трудом. Потом еще один маленький шаг. Его трясло, стены все еще дергались и расплывались, но он не останавливался. Дошел до одной стены, заметил, как тянется за ним цепь из маленького люка в полу. Дошел до другой, до третьей. Это было всего пара метров. Он обошел от угла до угла несколько раз, шаркая ботинками и цепью по полу.       Дышать становилось чуть легче. Только голова все еще гудела, как улей, и ничего дельного в ней не рождалось. Она ничего не говорила, в отличие от тела. Юнги пометался по тесной камере еще немного, бродил взглядом вокруг, будто от этого в ней что-то могло появиться. Терпел и держался, вслушиваясь в тишину. Не хотел признавать эти стены. Не хотел признавать фиксаторы и цепь. Прошелся взглядом по потолку и увидел узкую вентиляцию и мертвый глаз камеры.       «Сука…»       Но у него не было выбора. «Черт, ну не сейчас!» Тело требовало свое и взяло. Затолкав поглубже все свои принципы, Юнги доплелся до дальнего угла и справил нужду, чувствуя, как чей-то ледяной взгляд прожигает ему спину. Отвращение и злость сгустились в горле прожигающей горечью. Юнги это проглотил и взялся за фиксаторы, стоя спиной к камере.        Железо давило, тянуло кожу до пронзающей боли, будто снимало ее с мышц. Но рука не могла выскользнуть, как ни старайся. Спустя несколько жалких попыток Юнги, тяжело дыша, уронил руки и бросил это. Капля холодного пота скользнула по шее, забралась под ворот кофты. «Блять. Может, кость сломать…»       Он был готов это сделать, даже если знал, что это бессмысленно, потому что стоять и слушать эту чертову тишину было в разы хуже. Она ему долбила по затылку о том, что он все проебал. Обо всем, что сделал неправильно. О том, чего рядом не было. Не было дыхания, биения сердца. Тепла не было!        Юнги представил, как превратит свою кисть в месиво из мяса и костей, и не понял, что ему делать дальше. Как снять со второй руки? Фиксаторы сцеплены. И дверь он не откроет. И что тогда? Ждать, пока кто-то войдет и наброситься на него? Со сломанными руками?        — Блять! — закричал он, хлестанув цепью по полу. — Сука…        Звук резанул по ушам и замер в глубине души. Тишина навалилась на плечи. Больно.        И вдруг цепь резко натянулась. С лязгом и грохотом, как змея, быстро заползла в люк и дернула его, роняя на колени. А потом раздались шаги.        Гулкие, звонкие, механические. Точные, как метроном. Били по вискам, пока не остановились за стеклом. Тень сдвинулась на миллиметр, и Юнги упер взгляд в дверь, готовый ту же рассчитать расстояние, силу, перевес, удары. Хотя его руки были прижаты к полу. И стоял он на коленях, когда вошла она.        Оболочка, которую он знал. Женщина, которую он трогал. Доктор Хан Соен вошла одна. Сделала шаг за порог, и дверь за ее спиной закрылась беззвучно.        Юнги смотрел на нее. И не видел. Она? Разве это она?! Пустота. Деталь. В глазах у нее ничего не было. Совсем. Бурая краска на радужке. Белая испорченная полосами кожа. Розовые линии тянулись по щеке на шею. Линии тянулись по рукам, безвольно висевшим вдоль тела.        Юнги хватанул воздуха и дернулся, чтобы встать, но цепь оставила его на коленях, и боль пригвоздила к месту.        — Не дергайся, — раздался пустой голос. Эхо. — У тебя трещина в ребре, не делай хуже.        — Ты… что ты зд…       Она не слышала. Смотрела в никуда мимо него.        — ЦИА-8 благодарит вас за работу, ассистент Мин. Но вынуждено сообщить…       — Какого черта ты здесь делаешь?! — закричал он, поджигая ее взглядом.        — …что наше сотрудничество более невозможно. Ваша судьба будет решена на ближайшем собрании, а пока вы будете находиться под стражей.       И бровью не повела. Ни один мускул не дрогнул. Не моргнула. Не вдохнула.        — Соен… — хриплый шепот, и только.        Он на нее смотрел, но она его не видела вовсе.        — Соен, где он?        Юнги затрясло. Она… эта сучка стала лишь оболочкой, но у него больше ничего не было. Только она.        — Скажи мне! Соен, мать твою, где он?!       И вдруг она опустила взгляд.       — Да что за хуйня?! Посмотри на меня и!..       — Чи… — Ресницы дрогнули и взгляд вернулся на то же место. Снова пустым. — Объект CH-001 возвращен под охрану в камеру временного содержания до начала следующей стадии.       Это звучало хуже смерти. Но воздух вырвался из легких Юнги с однозначным шумом. Жив. Соен сказала ему это! И плевать как.       — Он в порядке? Прошу тебя… что происходит, что…        Она замерла, не дыша.        — Проект: Генезис, — едва слышный шепот человека, которым она когда-то была. Но перестала. — Ваш доступ аннулирован, ассистент Мин. Но… — голос дрогнул. И Юнги увидел, как дернулся палец ее руки. — Профессор просил передать, что… вы больше не несете ответственности за этот объект.        Она должна была уйти, ее качнуло назад. Но она стояла и смотрела в никуда. Глаза заблестели.        — Что…        Юнги почувствовал пыль и бетонную крошку под ладонями. Почувствовал, как в кожу вжалось кольцо. И как сердце стихло.        — Нет… не может…        — Профессор Кан жив, Юнги, — прошептала Соен и вдруг посмотрела прямо на него. И слабо улыбнулась.       — Нет…        — В отличие от Ли Кенхо.       Соен моргнула, отпустив слезу и не заметив ее, и развернулась к двери.        — Нет! Стой!       Юнги дернул цепь и попытался встать, но все без толку. Он дернул еще раз, и железо впилось в кожу.        — Стой! Помоги! Ты можешь! Можешь помочь!!!        Соен стояла недвижимо. Кукла. Пустышка.        — Я хочу жить, — прошептала она, нажала на панели, и дверь открылась.        — Соен!        Дверь закрылась. Тень за стеклом сдвинулась и замерла. Тишина встала на свое место.        «Нет… нет, нет, нет!» Юнги царапнул ногтями по бетону, и что-то впилось в кожу. Его затрясло лихорадочно, забило, задергало, и темнота под веками вспыхнула огнем. Которому не было выхода.        Цепь отпустила, лязгнула. Он ее тянул и упал на спину. Боль пронзила затылок и ребра, но ничего не значила.        Так и лежал. Холод бетона трогал его тело через одежду, но не добирался до сути. Потому что там внутри ничего не было. Вспыхнувшее пламя спалило все подчистую и пропало бесследно. Лишь пыль, движение воздуха на пересохших, потрескавшихся губах, какой-то звук в ушах, заглушавший тишину. Этот звук… был ли биением сердца?       Другое сердце где-то еще билось. Кажется. Должно было. Два сердца, которые он не уберег. Разве имело право биться его собственное? Юнги снова почувствовал кровь во рту, прошелся языком по деснам и нашел причину. С трудом поднял к лицу руки и коснулся нижней челюсти, надавил, как тяжелая цепь надавила ему на грудь, и скривился. «А по лицу-то когда успели заехать? — вяло подумал он, вздыхая и роняя руки на живот. Так неаккуратно, что боль в очередной раз прокатилась волной по телу, напоминая, что он еще жив, но больше не так, как прежде. — Развлекались, пока я валялся в отключке?»       Зачем-то он это представил. Как его безвольное тело пнул чей-то ботинок, прицельно по ребрам. Как второй за компанию вмазал по лицу. Они смеялись? Ухмылялись уж точно. Юнги увидел эти улыбки перед глазами, услышал далекий сигнал открытия какой-нибудь из камер и поднялся. Сел, подтянув колени, и оглядел камеру еще раз.       Никто не придет. «Имбом остался в кабинете… Но я же слышал выстрел? Стреляли не в меня, не в… значит… либо врач, либо Имбом. — Мысли строились медленно, мучительно, но Юнги их хватал за шкирку и ставил в ряд, подмечая каждую царапину и каждое пятно на стенах и на полу. — Но даже если он жив… Нет, ему сюда не пробраться, только таким же телом, как я. Значит… придется самому».       Юнги не видел шансов, на самом деле, потому что прекрасно помнил, как все работает в подобных местах. Он же был частью этого, все видел. Но искал. Готов был найти хоть один как угодно.        «Так, подожди… Где мы?» Юнги сдвинул рукав кофты подбородком и взглянул на часы. Впивался взглядом в стрелки, но… они не двигались. Замерли на восьми часах сорока двух минутах. «Сорок два… — цифра отдалась воспоминанием. Сорок два было номером квартиры, в которой звучали пение и смех. Он от него отмахнулся, дернув головой. — Так… Было около трех, когда мы вышли от врача. Значит, примерно пять часов? Когда они остановились? Когда нас привезли?»       Раскопать в памяти карту, которую он видел каждый день в течение нескольких месяцев, на которой знал чуть ли не каждую линию и каждую точку, оказалось сложно. Но он смог вспомнить и был почти уверен, где они. ЦИА-3. Ближайший Центр, и до него ехать было примерно столько — часа четыре или пять, учитывая погоду. Рядом с границей Серой зоны.        «Нет, подожди, сначала выбраться из этой камеры. Как. Выбраться. Из. Камеры». Он обвел ее взглядом еще раз. И еще. В ушах шумела тишина, тело потряхивало, и цепь шаркала по полу мерзко до тошноты. Юнги посмотрел на фиксаторы, понял, что сам с ними ничего не сделает, и перевел взгляд на дверь.       Цепь натягивают до предела, прежде чем войти, но ее отсоединят, если будут его переводить в другое место. Фиксаторы не снимут точно, значит, придется действовать сцепленными руками. «Ладно, я смогу, — сказал Юнги себе и осторожно вздохнул, вгляделся в тень охранника за стеклом. — Их минимум двое. Но будет больше, когда будут переводить. Четыре минимум».       И он начал считать. Высчитывать. Вспоминать чужие процедуры, инструкции, схемы. Вариантов было много, но тишина, глубокая, тяжелая, до дрожи одинокая, никуда не торопила время, застывшее на отцовских часах. Поэтому один за другим Юнги начал перебирать каждый. Если двое будут здесь — один у двери, один подойдет совсем близко, чтобы отстегнуть цепь. Встать на ноги, позволить им поверить, что у него нет сил и он сдался. Услышать вздох. Размашистым движением…        Юнги выдохнул, с трудом сдержав стон, и склонил голову. Боль жгла в груди и в голове все сильнее, будто ему паяльник к коже прижимали. И в животе заурчало.        …тому, кто перед ним — удар в челюсть. Можно фиксаторами, будет даже лучше. Один из тех, кто сбоку, схватит его поперек груди или за шею. Набрать воздуха, вжаться в него и ногами…       Спину тянуло тоже. Будто скрежетало по позвонкам. Юнги повел плечом, хмурясь, отполз к стене и прислонился, упершись затылком в жесткий холод. Но тот хотя бы на мгновение остудил боль.       …пнуть в живот второго сбоку, отталкивая. Потом схватить руки того, кто держит его, опрокинуть через плечо. Четвертый будет уже нажимать на спусковой крючок. Пригнуться, в сторону, удар снизу по рукам, выбить оружие…        Голова кружилась, а он еще только сидел без движение и лишь видел это все перед глазами. Надо высчитать все до секунды, до миллиметра. «Смогу я взять оружие в фиксаторах? Должен. Так будет проще. Вырваться из камеры и… Черт… куда дальше?»       Плана ЦИА-3 Юнги не знал. Даже примерно. «Блять». Он может быть где-то рядом, может быть на другом уровне, где угодно. «Если я возьму оружие… сколько патронов? Я смогу найти еще… нет, сначала выйти отсюда».       И он начал заново. Другой вариант. Другое положение охранников. Другие звуки, с которыми ломаются кости. Тела падают в другую сторону. Один, два шага…        Где-то сломался мир. Крик эхом разнесся по коридорам и резко оборвался.       «Нет, — Юнги дернуло, как от удара током, впечатало в стену. Цепь звякнула. — Подожди… Удар под ребра с локтя, вырваться, шаг в сторону…»        Крик повторился. Юнги перестал дышать. Оцепенел. Крик. Расщепленный, режущий, животный. Он его… знает. Знает этот крик…        Кровь схлынула, сердце опустилось в тишине, застывшей, как янтарь. Юнги не мог вдохнуть. «Нет… »       Все, что только могло быть, рушилось с этим отчаянным звуком, полным боли. Крик раздался снова, и коридоры зашумели. Юнги закрыл глаза и прикусил костяшку пальца.        Это звучало в его груди, это ломало кости, перемалывало в кашу внутренности. И сердце… Как оно продолжало? Юнги не мог больше пошевелиться. Он слышал крики Чимина. Сжимал челюсть изо всех сил. Он слушал крики. И больше ничего не мог.       Все обрушилось, растворилось. Не было больше ни отеля среди гор, ни дорог, ни снега, ставшего парой снеговиков. Ничего. Только холод бетона, холод металла, неощутимая боль и крик.        И он не кончался! Юнги затрясло. Резко, нервно, как в лихорадке, и он сжимал зубы сильнее. Крик прерывался, сменялся хрипом, шипением, разносился снова. Звучали голоса, грохот, но все тонуло. Юнги тонул тоже. Погружался все глубже, и этот крик его утягивал. Он молил о помощи, и Юнги ничем не мог ему помочь. Ничем.       Горячая струйка стекла по ладони, стала впитываться в рукав кофты. Сколько… сколько это длилось? Юнги казалось, что вся жизнь превратилась в бесконечный цикл, где эхо накатывало волнами и прибивало его к полу.        — Милый мой…        Юнги разжал челюсть, уронил руки. Не чувствовал крови, не чувствовал влаги на лице. Колени дрогнули, заныли, и подошва шаркнула по бетону оглушительно. А потом снова крик. Другой. Высокий и чужой. Шипение, рев. Безумие.       Легкие Юнги сокращались дерганно, понемногу, сами по себе. Он шмыгнул носом и провел по кофте руками. Машинально, перед глазами уже ничего не было, только серые пятна, и те мелькали, как в калейдоскопе. Но пальцы что-то почувствовали, когда стены снова содрогнулись от крика, такого жуткого, что внутри все застыло. Выгнув одну руку, Юнги заполз в карман кофты, подцепил что-то пальцами и вытянул это.       Что-то мягкое, шелковистое. Маленькое и нежное. У Чимина кожа была такой. Почти бархат. Юнги попытался проморгаться, чтобы увидеть, но сначала это было лишь бледно-желтое пятнышко в грязной серости камеры. А потом лезвия скользнули по щекам, крик снова ударил по сердцу серпом, и глаза схватили очертания.        — Что…        Юнги зажмурился на секунду и снова посмотрел. В трясущихся руках у него была крохотная детская шапочка с ушками. Внутри что-то обвалилось, дыра в груди расширилась до невозможного. Чимин сказал ему надеть эту кофту. Потому что… спрятал в нее эту шапочку.       Тишина. Крик. Шорохи, шаги, слова. Все в коридорах металось, шумело и молчало. А потом снова крик раскидывал все это по углам, заполняя собой весь воздух. Юнги закрыл глаза и облизал губы, убирая, сглатывая кровь, и прижал шапочку к ним. Осторожно, едва. Нельзя испачкать. Она ведь стоила так много. И обратился в слух, когда снова животный крик стал его личным адом.        Юнги ждал другой. Молился его услышать. Ему больше ничего не оставалось. Но время шло. Ужас продолжался и продолжался. В конце концов Юнги уже почти лежал. Тело сдалось, да и разум превратился в мутный кисель, в котором не осталось ничего, кроме боли, ядовитого сожаления и чувства вины. Юнги не думал даже. Будто от него уже ничего не оставалось совсем.       А потом услышал. Резкий, высокий крик… младенца. И задышал снова. Тяжело, быстро. Он вскочил, сунул шапочку в карман и рванул к двери, но цепь не подпустила его близко. Он дернул ее раз, другой, третий. Железо впилось в кожу, зажгло ее огнем. Но Юнги продолжал. Тянул, дергал, пытался вырвать, оглядываясь на стекло, за которым тени больше не было. Прерывался, только чтобы сделать несколько спасительных вздохов, чтобы не задохнуться совсем, а потом начинал заново. Никакого толка в этом не было, черт побери! Цепь не давалась, сука, сидела крепко там, под полом. У Юнги не хватало сил, но он продолжал.       В тишине, кроме его дыхания, ничего не было. Будто весь Центр вымер, и это пугало до ужаса. Юнги отдышался, прислушался, глотая боль. Дал себе несколько секунд, не больше, а потом подошел к люку, намотал цепь на руки, взявшись за нее ближе к полу, и начал тянуть.       Бесполезно. Паника клокотала в глубине, но он сжимал челюсть и тянул, пока ток не прошелся по нервам и не заставил мышцы сдаться. Цепь упала с лязгом, и нервная дрожь прокатилась волной по телу. Юнги отшатнулся назад, почти задыхался. Все вокруг расплылось и перемешалось, а шум в ушах на миг будто размолол мозг в бессмысленное месиво.       Он не успел ни о чем подумать. Не услышал спешные, сбитые шаги. Кто-то почти бежал. Говорил наперебой. Но услышал, как все снова стихло за мгновение до того, как цепь резко нырнула в люк, утягивая за собой.       Юнги упал, и его протащило по полу. Дверь открылась, и почти такое же тяжелое, как его, дыхание ворвалось в тишину и замерло совсем рядом.       — Юнги.       Знакомый голос. Живой голос. Юнги перевернулся на бок, приподнялся на локте и увидел среди серых пятен горящие глаза доктора Ким. Но не поверил. Сначала моргнул. И еще раз, хмурясь и пытаясь сфокусировать зрение.        — Юнги…        Повторила ли она? Или это было опоздавшее эхо?        — Нет… — простонал он хрипло. Этот взгляд. Он значил «мне очень жаль». — Нет… не говори мне этого… — Юнги упал на спину и зажмурился, закричав: — Не говори!        Мне очень жаль, Юнги, но его больше…       — Нет… нет…        — Юнги, поднимайся! — доктор Ким рявкнула так, что стены содрогнулись, отразив ее голос.        Юнги будто подкинуло над полом. Это приказ. Он перекатился на бок, уперся кулаками в бетон и поставил себя на колени. Она хочет убить его так, сука. Ну и пускай! Пускай растаптывает его сердце, пока он стоит на коленях! Пускай роняет лезвие ему на шею!       — Выслушай меня внимательно, — строго сказала она, но голос дрожал слишком сильно. Какого черта?! — Сейчас ты пойдешь туда. И вернешь его, ты меня понял? Посмотри на меня!        Юнги поднял голову и вскинул взгляд. Посмотрел ей в глаза и замер. «Господи, тебе страшно?» Но нет, доктора Ким трясло от ужаса, широко раскрытые глаза стали почти стеклянными, пальцы дергало. Халат испачкан в крови. Смазанная полоса разрезала кожу от скулы до шеи.        — Что…       — Он жив. И ребенок тоже, но Чимин обратился. Ты должен вернуть его и позаботиться о ребенке, ты понимаешь это? Кроме тебя… — она резко выдохнула и пошатнулась, обернувшись на закрытую дверь. — Он убьет любого… — шепотом. — Это сделка. Ясно?       Еще вечность Юнги просто смотрел на нее. Слова разбросались по разуму. Сделка. Убьет. Обратился. Ребенок. Но они собрались в одно целое. Они обрели смысл, и Юнги сглотнул.        — Ясно, — сказал тихо, сквозь зубы. И каждая мышца в теле превратилась в металл.        — Сейчас войдет охрана, и тебя переведут к нему в камеру. Даже не думай вырваться, слышишь? — она потянула руку к панели и не попала сразу. Ее затрясло сильнее. — Прошу тебя, Юнги. Если ты не… — она нажала на кнопку. — Его ликвидируют.        Дверь открылась. Трое высоких мужчин быстро вошли друг за другом, обошли доктора Ким, будто ее здесь не было. Двое зашли за спину, схватили за плечи, а третий присел и потянулся к фиксаторам. Щелчок. Цепь упала железным трупом на бетон. Сразу еще раз — щелк. Юнги даже не успел моргнуть. Другая цепь приковала его к поясу охранника.        — Встать, — ледяной, механический голос.        Юнги поднялся и не понял, как смог. С этого момента для него была только дверь и коридоры за ней. Путь к ним.        — Вперед, медленно.        Он не знал такого слова и рванул вперед, но не успел даже переступить порог, как две руки его дернули назад. И холод металла обжег затылок.        — Медленно!        Пришлось проглотить. Юнги сжал челюсть, метнул взгляд на охранника, к которому был прикован, на шмыгнувшую в коридор доктора Ким и сделал короткий шаг. Потом еще один. На плечи давили, и холод с затылка не уходил. Но Юнги вдруг на долю секунды ухмыльнулся. Губа дернулась сама. Он им нужен, хрена с два они его прикончат, даже если вырвется и побежит. Он нужен профессору Кану. «Ты вырыл себе могилу, тварь», — подумал Юнги и переступил порог камеры.        Он не побежал, хотя все у него внутри ревело и стонало, дыхание сбивалось на ровном месте, крик рвался из горла. Но он сжимал зубы и шел медленно, четко в такт охранника перед ним. Шел и запоминал каждую дверь и каждый поворот. Увидел знак аварийного выхода. Там должна быть лестница и дверь наружу. Они свернули от нее направо, прошли вперед, потом через шлюз, еще один узкий коридор налево, и в самом конце — она. Одинокая дверь.        Дыхание сорвалось совсем. Юнги сжал руки в кулаки, когда они все остановились перед ней. Оттуда не доносилось ни звука, но он слышал дыхание. Слышал!       — Так, слушай меня, — неровным голосом сказала доктор Ким, вдруг оказавшись почти вплотную перед ним. Юнги посмотрел сквозь нее. — Фиксаторы снимут в тамбуре. Там же стоит коробка со всем необходимым. Ты ее возьмешь, откроешь дверь вот этим, — она разжала его пальцы и вложила в ладонь маленький магнитный ключ. — Войдешь внутрь и…       Доктор замолчала. Задрожала.        — Я знаю, — глухо и тихо ответил Юнги.        Его самого трясло. Он не мог ждать. Чимин и ребенок ждать не могли эту долбанную вечность!        — Ладно, — выдохнула доктор Ким и отступила в сторону, кивнув охраннику впереди.        Втроем мужчины завели Юнги в небольшой, слепящий белизной стен тамбур. Отстегнули цепь. Сняли фиксаторы. Тяжесть пропала, но он все равно ее чувствовал. И холод на затылке был до последнего, пока двое не вышли. За ними быстро ушел третий, и дверь с тихим шелестом закрылась.        Юнги вдохнул. Секунда — и кинулся ко второй двери, открыл ее ключом и вбежал внутрь. Но сделал шаг и замер. «Боже… Господи, нет…»       В теплом, нежном и приглушенном свете весь пол был залит кровью. Юнги не хотел, все внутри разрывалось на части, но он стоял на месте и провел взглядом по камере. Точная копия. Камеры из ЦИА-8. Два стола, кресло в углу. Но не было стекла. Кровать перевернута, застыла как щит, а в стороне за ней… детская кроватка. Которую они выбрали.        Последний камень упал на дно души. Юнги шагнул в лужу крови, она хлюпнула под подошвой. Еще шаг. Глаза знали, где искать. Уши услышали тяжелое с хрипом дыхание.        Следы крови тянулись изломанной линией. Взгляд уперся в иссиня-черный. И белый больничный халат на нем был как пустое, стершееся пятно обернутое бордово-красным. Чимин лежал на полу у стены. Рядом с ним — ком испачканного кровью одеяла.        Юнги попытался вдохнуть и не знал, смог ли. Он сделал широкий, резкий шаг и протянул руку.       — Чимин-и…         Еще шаг. Никакого ответа. Лишь нервное дыхание, мелкое, судорожное. Чимин утыкался лицом в одеяло и не слышал. Юнги опустился на колени. Одна рука упала на мокрое и липкое, кольцо тихо звякнуло о пол, а другая коснулась горячей и твердой кожи.        — Милый мой, это я…       Но едва почувствовав прикосновение, Чимин вскочил, одним движением ринулся к нему. Короткий крик разрезал тишину. Клыки вцепились в руку. Юнги успел подставить ее и не одернул. Надавил, чтобы зубы вошли в мясо глубже.        — Чимин, вернись…       Юнги хотел закричать, чтобы он услышал, но вырвался лишь хрип. Кровь пропитала ткань за секунды и полилась на колени. Но кошачьи глаза увидели его. Расширились, и хватка вмиг ослабла.        Чимин разжал челюсть. Клыки быстро спрятались, и черная синева сошла волной, возвращая бледную, мягкую кожу. Чимин хватанул воздух, отшатнулся и ударился спиной о стену.        — Чимин-и, я здесь, здесь.       Юнги забыл дышать, когда Чимин поднял дрожащие руки и коснулся воздуха, не дотянувшись. Небо залило дождем. Все другое стерлось, стало неважно. Юнги потянулся к Чимину, схватил его за плечи и прижал к себе. Дыра в груди затянулась. Хоть и ненадолго.        — Все хорошо, я рядом, слышишь меня? Чимин-и, я здесь, я с тобой…        Но он и сам себя не слышал. Только сбитое судорожное дыхание, которое вдруг исказилось. Чимина затрясло сильнее, он попытался ухватиться за Юнги, но руки не слушались, и заскулил сдавленно, вжимаясь в него из последних сил.        — Тише, тише, все хорошо, — шептал Юнги поглаживая его по голове и спине, но дрожь проходила сквозь них обоих и терзала все больше. — Я здесь. С тобой. С тобой.        Сердце било болью по вискам, в ушах шумело, огонь растекался по телу лесным пожаром. Чимин плакал, но пытался замолчать, глотал стоны и скулеж и давился ими, дергаясь бесконтрольно. Юнги прижимал его к себе, а внутри все ныло и застревало криком в горле. Он сжал зубы, чтобы его сдержать, проглотил вместе с лезвиями, а потом поцеловал Чимина в шею, в мокрую щеку и посмотрел на него.        Казалось, жизнь ускользала из небесной синевы, и не удержать ее было, но Чимин впился взглядом в глаза Юнги и не отпустил.        — Чимин-и… ребенок…        И вдруг совсем рядом тишина вспыхнула. Закряхтела и захныкала недовольно. Глаза Юнги закатились на мгновение, все рассыпалось перед ними и тут же собралось заново. Медленно он опустил взгляд на ворох одеяла и увидел, как оно пошевелилось.        Чимин всхлипнул, уронил руку рядом, но не смог дотянуться. Юнги посмотрел на него, то ли спрашивая, то ли умоляя. Проклятая кожа осталась очагом на щеке и шее, но глаза стали совсем человеческими. Чимин поджал дрожащие губы и кивнул едва заметно.        Юнги сделал вдох, осторожно прислонил его к стене и потянулся к одеялу. Страх дергал пальцы за нити, резко, судорожно. Юнги заставил себя собраться, взялся за ткань и осторожно приоткрыл одеяльный кокон.        Крохотный розовый младенец вскинул ручки и заплакал, громко и навзрыд. Юнги замер на мгновение, едва не рассыпался на части, будто все кости переломали, но глянул на Чимина, поймал на себе его болезненно нежный взгляд и аккуратно взял ребенка в руки. Как Нина учила, придерживая под голову.        Он вытащил его из укромного гнездышка вместе с простыней и чуть не упал на спину, прижимая его к груди. Малыш захныкал, но перестал кричать. Открыл глаза и посмотрел на Юнги голубыми, как небо, глазами. Такими же кошачьими, как у Чимина.        Юнги открыл рот, но ничего сказать не смог. Слезы смазали все, заслонили собой небо, а потом полились по щекам. Юнги закрыл глаза и улыбнулся, тяжело и шумно выдыхая.        Живы. Они оба живы и…        — Юнки… — едва слышно прошептал Чимин. — Это… девочка.