Алая Роза

Мир превращался в царство льда. С каждым часом, с каждым пройденным километром температура неумолимо падала, как будто сама Сибирь решила показать свою истинную, безжалостную природу. Воздух становился плотнее, холоднее, каждый вдох превращался в испытание. Утром термометр, который Михаэль носил в кармане, показывал минус двадцать восемь. К полудню — минус тридцать два. К вечеру, по ощущениям, было ещё холоднее. Это был тот вид холода, который убивает не драматично, не быстро, а медленно, методично. Холод, который сначала крадёт чувствительность в пальцах и носу, потом забирается глубже — в мышцы, в кости, в сам мозг, затуманивая мысли и замедляя реакции. Холод, который превращает человеческое тело в хрупкий сосуд, готовый расколоться при малейшем ударе. Небо над ними было странным — не серым, как в предыдущие дни, а каким-то молочно-белым, светящимся изнутри призрачным светом. Солнце превратилось в тусклое пятно, едва различимое сквозь пелену высоких перистых облаков. Вокруг него образовалось гало — радужный круг, предвещающий ещё большее похолодание. Ландшафт изменился. Они покинули относительное укрытие редколесья и вышли на открытое пространство — бесконечную белую равнину, прерываемую лишь редкими всхолмлениями и одинокими, искривлёнными деревьями, которые стояли как чёрные скелеты на белом полотне. Снег здесь был другим. Не мягким и пушистым, а твёрдым, спрессованным ветрами в почти ледяную корку. Каждый шаг проламывал эту корку с хрустом, проваливаясь на десять-пятнадцать сантиметров, прежде чем найти опору. Это делало ходьбу мучительной — постоянное сопротивление, постоянное напряжение мышц. Ветер усилился. Он дул с севера, пронизывающий и безжалостный, неся с собой мелкие кристаллы льда, которые били по открытой коже, как тысячи крошечных игл. Михаэль и Исаги закутали лица шарфами, оставив лишь узкую щель для глаз, но даже так холод находил пути — просачивался сквозь малейшие щели в одежде, проникал везде. Видимость была обманчивой. Белизна снега, белизна неба сливались на горизонте в единое полотно, стирая границы между землёй и небом. Это создавало странное ощущение — как будто они шли в пустоте, в мире, где не существовало ничего, кроме белизны и холода. Деревья, которые встречались на пути, были мертвы или умирали. Чёрные стволы, лишённые коры, с обломанными ветвями, торчали из снега, как обвинительные пальцы, указывающие в небо. Некоторые были покрыты изморозью — миллионами крошечных ледяных кристаллов, превращавших их в призрачные скульптуры. Тишина была абсолютной, нарушаемой только звуками их собственного движения — хруст снега под ногами, тяжёлое дыхание, скрип ремней рюкзаков. Даже ветер не выл — он просто дул, постоянный и холодный, как дыхание чудовища. Исаги шёл за Михаэлем, держась на расстоянии нескольких метров. Каждый шаг давался с трудом. Ноги были тяжёлыми, как свинец. Лицо онемело, несмотря на шарф. Пальцы в перчатках потеряли чувствительность часа два назад. Он шевелил ими постоянно, сжимая и разжимая, боясь обморожения. Мысли текли медленно, как патока. Холод забирался в мозг, затуманивая сознание. Иногда Исаги ловил себя на том, что просто идёт, не думая, не чувствуя — автомат, механизм, функционирующий по инерции. Михаэль впереди двигался с той же методичной настойчивостью. Его широкая спина, покрытая снегом и инеем, была маяком, за которым следовал Исаги. Иногда немец оглядывался, проверяя, что Исаги всё ещё идёт, всё ещё держится. Их взгляды встречались — два комплекта глаз, окружённых обмороженной кожей и инеем на ресницах — и это было достаточно. Продолжай. Ещё немного. Солнце — то бледное пятно в небе — начало опускаться к горизонту. Свет стал ещё более тусклым, приобретая голубоватый оттенок. Тени удлинились, стали глубже, фиолетовыми. Температура упала ещё сильнее. Они должны были найти укрытие. Скоро. Или ночь в таком холоде убьёт их. И тогда Михаэль остановился. Исаги чуть не врезался в него, так внезапно немец замер. Он обошёл Михаэля, собираясь спросить, в чём дело, но потом увидел. Впереди, в небольшой низине, защищённой с трёх сторон невысокими снежными холмами, виднелся лагерь. Это было убогое зрелище. Палатка — скорее, натянутый между столбами кусок брезента, провисающий под тяжестью снега. Небольшой костёр, еле тлеющий, дающий больше дыма, чем тепла. Несколько фигур, закутанных в тряпьё. Михаэль вытащил бинокль, изучил сцену. — Трое, — прошептал он, его дыхание превращалось в облачка пара. — Женщина. Подросток, мальчик или девочка — не разберёшь. И мужчина, лежит. Раненый, похоже. Исаги щурился, пытаясь разглядеть детали без бинокля. Люди двигались медленно, как будто каждое движение причиняло боль. Один — женщина — склонилась над лежащей фигурой. Подросток подбрасывал что-то в костёр. — Беженцы? — спросил Исаги. — Может быть, — голос Михаэля был ровным, но в нём звучала настороженность. — А может быть, ловушка. — Ловушка? — Исаги повернулся к нему. — Здесь? Зачем? — Партизаны используют подобные приёмы, — Михаэль опустил бинокль, его лицо было жёстким. — Выставляют приманку — беззащитных людей, раненых. Ждут, пока кто-то подойдёт помочь. А потом нападают из засады. Исаги посмотрел обратно на лагерь. Что-то в нём казалось… неправильным. Слишком открытым. Слишком уязвимым. Как будто приглашал подойти. — Что будем делать? — спросил он. Михаэль молчал долгое время, его глаза изучали окрестности — холмы, редкие деревья, любые места, где могла скрываться засада. — Безопаснее убить их сейчас, — наконец сказал он, и его голос был лишён эмоций. — На расстоянии. Я могу застрелить всех троих. Быстро. Они даже не поймут, что произошло. Исаги почувствовал, как что-то сжалось в желудке. — Но… если они действительно беженцы? Невинные люди? — Тогда они мертвы в любом случае, — Михаэль посмотрел на него, и в голубых глазах была холодная логика. — В таком холоде, с раненым, без нормального укрытия? Они не переживут ночь. Мы просто ускорим неизбежное. — Это… — Исаги запнулся, ища слова, — это убийство. — Это выживание, — парировал Михаэль. — Если это ловушка, и мы подойдём — нас убьют. Если это не ловушка, но мы не подойдём — они умрут сами. Единственная разница — рискуем ли мы собой. Логика была неопровержимой. Холодной, безжалостной, но неопровержимой. И всё же… Исаги смотрел на далёкие фигуры. Женщина склонилась ещё ниже над раненым, её плечи тряслись — плакала? Или просто дрожала от холода? Подросток обернулся, и даже с расстояния было видно, насколько худым, изможденным было лицо. — Мы не можем просто… — начал Исаги. — Можем, — жёстко сказал Михаэль. — Должны. Или ты хочешь рискнуть обоими нами ради незнакомцев? Он уже поднимал пистолет, прицеливаясь. — Подожди, — Исаги схватил его за руку. — Давай хотя бы проверим. Подойдём осторожно. Если увидим что-то подозрительное — отступим. Михаэль смотрел на него долго, и в его взгляде было что-то похожее на разочарование. — Твоя доброта убьёт тебя, японец. — Может быть, — Исаги не отпускал его руку. — Но я не могу стрелять в людей, которые, возможно, просто нуждаются в помощи. Долгая пауза. Ветер выл. Холод кусал. Наконец, Михаэль опустил пистолет с вздохом. — Хорошо. Но мы делаем это по-моему. Я иду первым. Ты прикрываешь. При малейшем признаке угрозы — стреляем. Понял? — Понял. Они начали спускаться к лагерю, двигаясь медленно, осторожно. Михаэль держал руку на пистолете. Исаги — на рукояти катаны. Глаза сканировали окрестности, ища признаки засады. Когда они были метрах в двадцати, женщина услышала их. Она резко обернулась, лицо исказилось страхом. Закричала что-то на русском — предупреждение или мольба, невозможно было определить. Подросток вскочил, схватив палку — жалкое оружие. — Мы не причиним вреда, — Михаэль поднял свободную руку в умиротворяющем жесте, говоря на русском. — Мы путники. Увидели ваш огонь. Женщина смотрела на них дикими глазами. Она была молодой — может, тридцать — но выглядела на пятьдесят. Лицо изможденное, губы потрескавшиеся, щёки впалые. Одежда — лохмотья, слои тряпок, едва держащиеся вместе. — Уходите, — прохрипела она. — Уходите, здесь смерть. — Мы видим, — Михаэль подошёл ближе, и Исаги последовал за ним, всё ещё настороженный. — Вам нужна помощь? Женщина рассмеялась — звук был истеричным, граничащим с безумием. — Помощь? Здесь нет помощи. Только голод. Холод. Смерть. Исаги посмотрел на лежащую фигуру — мужчину. Он был без сознания, лицо серое, губы синие. Одна нога обмотана окровавленными тряпками. Обморожение. Или гангрена. Или и то, и другое. Подросток — оказалось, девочка, лет четырнадцати — смотрела на них с тем же диким страхом в глазах. Её руки дрожали, но палку она не опускала. Что-то было неправильно. Исаги чувствовал это — инстинкт, кричащий об опасности, хотя явной угрозы не было видно. Михаэль тоже это чувствовал. Его тело было напряжено, готово к действию. — Откуда вы? — спросил он, всё ещё поддерживая спокойный тон. — Деревня, — женщина махнула рукой куда-то на юг. — Сожгли. Немцы. Или русские. Не знаю. Все мертвы. Мы убежали. Её история могла быть правдой. Война не щадила никого. Но что-то… что-то было не так. Исаги посмотрел на костёр. Он был слабым, но горел. Рядом стояла кастрюля, из которой поднимался пар. Варилось что-то. В таком холоде, с такими скудными ресурсами, у них была еда? Его взгляд упал на мешки, сложенные у края палатки. Один был приоткрыт, и из него виднелось… что-то. Ткань? Нет, не ткань. Михаэль заметил направление его взгляда и тоже посмотрел. И в этот момент девочка-подросток бросилась вперёд. Не на них. В сторону. К одному из холмов. — Сейчас! — закричала она. — Они здесь! Время замедлилось. Из-за холма поднялись фигуры. Трое мужчин, грязных, вооружённых — один с винтовкой, двое с ножами. Мародёры. Или дезертиры. Разницы не было. Засада. Михаэль среагировал мгновенно. Его пистолет взметнулся, грохнул выстрел. Один из мужчин упал, схватившись за грудь. Но другие уже бежали, крича, размахивая оружием. Женщина тоже двинулась — вытащила нож, спрятанный в складках одежды, и бросилась на Исаги с искажённым яростью лицом. Исаги отреагировал инстинктивно. Катана вышла из ножен в плавном движении. Женщина набегала на лезвие, её собственный импульс работал против неё. Клинок вошёл в живот, прорезая слои тряпок, кожу, мышцы. Женщина застыла, глаза расширились. Рот открылся, но вышел только бульканый звук. Исаги видел это с ужасающей ясностью. Как её тело обмякло, повисая на клинке. Как кровь начала сочиться — тёмная, почти чёрная в холодном свете. Как жизнь угасала в её глазах, превращая их из яростных в пустые, стеклянные. Он отдернул катану. Тело рухнуло в снег. Вокруг бушевал хаос. Михаэль стрелял снова и снова. БАМ! БАМ! БАМ! Второй мародёр упал, половина головы снесена. Третий пытался добраться до Михаэля, но пуля в колено остановила его. Он рухнул, крича от боли. Ещё один выстрел — в голову — и крик оборвался. Раненый мужчина на земле оказался не таким беспомощным. Он поднялся, в руке блеснул нож, и бросился на Исаги с хр​​​​​​​​​​​​​​​​ипом ярости. Исаги развернулся, катана взметнулась в блоке. Металл звякнул о металл, нож отлетел в сторону. Мужчина не остановился — бросился вперёд, пытаясь сбить Исаги с ног голыми руками, его лицо было искажено безумием и отчаянием. Исаги отступил, обрёл баланс и нанёс удар. Горизонтальный разрез, на уровне шеи. Лезвие прошло сквозь горло мужчины с ужасающей лёгкостью. Кровь хлынула фонтаном — алым гейзером, который окрасил белый снег, брызнул на лицо и одежду Исаги, тёплым и отвратительным. Мужчина схватился за горло обеими руками, пытаясь удержать жизнь, которая вытекала сквозь пальцы. Из разреза вырывался хрип — воздух, смешанный с кровью, создающий пузыри и брызги. Глаза были широко раскрыты, полны ужаса и непонимания. Он сделал шаг к Исаги, потом ещё один, руки всё ещё протянуты, как будто прося о помощи. Потом колени подогнулись. Он упал лицом вниз в снег, его тело дёрнулось несколько раз в конвульсиях, и затихло. Кровь продолжала течь, образуя расширяющуюся лужу вокруг головы. Исаги стоял, тяжело дыша, катана всё ещё в руке, окровавленная по всей длине лезвия. — Исаги! Слева! Крик Михаэля заставил его обернуться. Девочка-подросток. Она не убежала. Вместо этого подняла нож — маленький, но смертельный в отчаянных руках — и бежала к нему, крича что-то нечленораздельное. Ребёнок. Это был ребёнок. Исаги замер. Катана опустилась. Он не мог… она была ребёнком… — ИСАГИ! Бах! Выстрел грохнул. Девочка споткнулась в середине шага. Маленькое красное пятно расцвело на её груди, расширяясь, окрашивая грязную одежду. Нож выпал из ослабших пальцев. Она посмотрела вниз на рану, потом на Исаги. Её лицо — такое молодое, изможденное голодом и страхом — выражало удивление. Губы шевелились, пытаясь что-то сказать. Потом она упала. Маленькое тело рухнуло в снег и не поднялось. Тишина обрушилась на сцену резни. Только ветер продолжал выть, и тяжёлое дыхание двух живых людей, стоящих среди мёртвых. Исаги стоял неподвижно, катана всё ещё в руке, взгляд прикован к маленькому телу в снегу. Кровь просачивалась из-под неё, медленно, окрашивая белизну в тёмно-красный. Ребёнок. Он позволил убить ребёнка. Не сам убил, но позволил случиться, замерев, не действуя. Что-то внутри него треснуло. — Исаги. Голос Михаэля был близко, но казался далёким, как будто доносился сквозь толщу воды. — Исаги, смотри на меня. Рука на его плече, крепкая, заставляющая повернуться. Исаги медленно оторвал взгляд от тела девочки и посмотрел на Михаэля. Лицо немца было жёстким, но в глазах было что-то похожее на понимание. — Это была не твоя вина, — сказал Михаэль. — Она напала. Я должен был выстрелить. Слова доходили, но не имели смысла. Исаги смотрел на свои руки. Они были покрыты кровью — на перчатках, на рукавах, брызги на лице, которые он чувствовал, остывающие на коже. Катана выпала из его рук, воткнувшись в снег. — Я… — голос не слушался, слова застревали в горле. — Я убил женщину… — Да, — Михаэль не смягчал правду. — Ты убил. Мы оба убили. Потому что должны были. Потому что они пытались убить нас. — Но женщина… девочка… Исаги почувствовал, как руки начинают дрожать. Сначала слегка, потом сильнее, неконтролируемо. Дрожь распространялась по всему телу — плечи, ноги, даже челюсть тряслась, зубы стучали. Шок. Это был шок. Михаэль схватил его за оба плеча, заставляя сосредоточиться. — Дышь. Медленно. Вдох. Выдох. Исаги пытался слушаться, но дыхание вырывалось короткими, прерывистыми всхлипами. Михаэль вёл его прочь от тел, к краю лагеря, где снег был ещё белым, не окрашенным кровью. Усадил на землю, опустился рядом. — Руки, — сказал он. — Дай мне руки. Исаги протянул трясущиеся руки. Михаэль стянул окровавленные перчатки, отбросил их в сторону. Взял пригоршню чистого снега и начал тереть ладони Исаги, смывая кровь. Снег становился розовым, потом красным. Михаэль брал новую пригоршню, снова тёр. Движения были методичными, почти нежными. — Первое убийство таких безобидных людей всегда такое, — говорил он тихо, продолжая очищать руки Исаги. — Не в бою, не в жаре сражения, а вот так. Вблизи. Видя их лица. Видя момент, когда жизнь уходит. Он взял ещё снега, очищая запястья, между пальцами. — Я убил первого человека в шестнадцать, — продолжал Михаэль, его голос был ровным, почти монотонным. — Старик. Я думал, он был партизаном. Может, он и был. А может, просто защищал свой дом. Я не знал тогда. Не знаю и сейчас. Он закончил с руками, взял свой собственный шарф и вытер лицо Исаги, убирая брызги крови. — После меня рвало. Три дня я не мог есть. Видел его лицо каждый раз, когда закрывал глаза. Михаэль отбросил шарф, посмотрел Исаги прямо в глаза. — Но я продолжил. Потому что должен был. Потому что война не останавливается на твоё горе. И ты продолжишь тоже. — Я не знаю, могу ли я… — голос Исаги дрожал. — Можешь, — твёрдо сказал Михаэль. — Ты уже сделал. — Пауза. — Теперь ты такой же, как я. Слова повисли в холодном воздухе, тяжёлые и окончательные. Такой же, как я. Убийца. Человек, пересёкший черту, от которой нет возврата. Человек, чьи руки навсегда будут помнить тепло чужой невинной крови. Исаги посмотрел на свои очищенные руки. Снег смыл кровь с поверхности, но он всё ещё чувствовал её — фантомное ощущение, впитавшееся в кожу, в поры, глубже, в саму душу. Он повернул голову, взгляд случайно упал на лагерь. На кастрюлю, всё ещё стоящую у костра, из которой поднимался пар. Что-то в ней блестело. Что-то белое и… неправильной формы. Исаги встал, как зомби, и пошёл к кастрюле. Михаэль окликнул его, но он не слушал. Подошёл, заглянул внутрь. И мир перевернулся. В кипящей воде плавала рука. Человеческая рука — от запястья до кончиков пальцев. Кожа была бледной, варёной, слезающей с костей. Ногти всё ещё были на месте. На безымянном пальце виднелось кольцо — простое, медное. Рука. Человеческая рука. В кастрюле. Варящаяся. Мозг Исаги отказывался обрабатывать информацию. Это не могло быть реальным. Это был кошмар. Галлюцинация от холода и шока. Но запах. Сладковатый, отвратительный запах варящегося мяса. Это было реально. Каннибализм. Они ели людей. Желудок Исаги вывернулся. Он едва успел отвернуться, прежде чем его стошнило. Всё, что он съел за день — скудный паёк, вода — вырвалось наружу, болезненными спазмами, снова и снова, пока не осталось ничего, кроме жёлчи. Он стоял на четвереньках, его тело сотрясалось сухими позывами, слёзы текли по щекам, замерзая на обветренной коже. Михаэль подошёл, посмотрел в кастрюлю. Его лицо потемнело — не удивлением, а чем-то похожим на отвращение и усталое понимание. — Голод, — сказал он тихо. — Он делает людей чудовищами. Он отвернулся от кастрюли, опустился на колени рядом с Исаги. Рука легла на спину японца, медленно поглаживая. — Выдохни, — голос был мягким, почти нежным. — Просто дыши. Исаги не мог остановить дрожь. Не мог остановить слёзы. Всё — убийства, кровь, мёртвая девочка, варящаяся рука — обрушилось на него одновременно, огромной волной, сметающей все защиты. — Я не хотел… — всхлипывал он. — Я не хотел убивать ту женщину… она была матерью… — Я знаю, — Михаэль продолжал гладить его спину, движения медленные, успокаивающие. — Я знаю. — Женщина… она просто… она была голодна… — И она пыталась убить тебя. — Девочка… она была ребёнком… — Она напала с ножом. Логика. Холодная, неопровержимая логика. Но она не помогала. Ничто не помогало заглушить крики в голове Исаги, образы мёртвых лиц, ощущение клинка, входящего в плоть. Михаэль позволил ему выплакаться. Не торопил, не говорил “хватит”, не требовал взять себя в руки. Просто сидел рядом, рука на спине, молчаливое присутствие в хаосе эмоций. Время шло. Рыдания постепенно стихли, превратившись в тихие всхлипы, потом в неровное дыхание. Исаги выпрямился, вытер лицо тыльной стороной ладони. Глаза были красными, опухшими. Он чувствовал себя опустошённым, как будто весь плакал до тех пор, пока внутри не осталось ничего. Михаэль смотрел на него с выражением, которое Исаги не мог определить. Не жалость — что-то глубже. Понимание. Сочувствие. И что-то ещё, что делало голубые глаза мягче, чем Исаги когда-либо видел. — Готов идти? — спросил Михаэль тихо. Исаги кивнул, не доверяя своему голосу. Они встали. Михаэль поднял катану Исаги из снега, очистил лезвие снегом, вложил обратно в ножны и протянул. — Возьми. Ты ещё понадобишься. Исаги взял катану. Вес был знакомым, но теперь казался тяжелее. Не физически — морально. Вес того, что было сделано. Вес того, что ещё придётся делать. Они покинули лагерь, не оглядываясь назад. Оставили тела лежать где упали, оставили варящуюся руку в кастрюле, оставили всё это — кошмар, запечатлённый в снегу и крови. Шли молча. Ветер усилился, принося с собой новые снежные вихри. Их следы быстро заметались, стирая доказательства их присутствия. Исаги шёл автоматически, один шаг за другим, разум был далеко. Он думал о матери. О её мягких руках, о том, как она учила его каллиграфии, терпеливо направляя его детскую руку. “Будь добрым, Йоичи,” — говорила она. “Мир жесток, но ты можешь быть добрым.” Но доброта умерла сегодня, вместе с той женщиной, тем мужчиной, той девочкой. Он думал о Рине. О последней ночи на базе, о словах: “Обещай, что сделаешь всё, чтобы выжить.” Он выжил. Но какой ценой? Рин видел смерть, видел её много раз. Смотрел ли он на Исаги сейчас, узнал бы того мальчика, который тренировался с катаной на рассвете? Или увидел бы убийцу? Исаги прикоснулся к мешочку с травами под одеждой. Амулет матери. Защита. Но от чего он защищал? От врагов? Или от того, кем Исаги становился? — Исаги. Он поднял голову. Михаэль остановился, обернулся. В сгущающихся сумерках его лицо было наполовину в тени, но глаза отражали последний свет дня. — Ты в порядке? Вопрос был простым, но в нём была искренняя забота. Исаги хотел сказать “да”. Хотел быть сильным, как Михаэль, который убивал и продолжал идти, не оглядываясь назад. Но ложь застряла в горле. — Нет, — прошептал он. — Не в порядке. Михаэль смотрел на него долго, потом медленно подошёл ближе. Его рука поднялась, на мгновение задержалась в воздухе, потом легла на голову Исаги. Погладила волосы. Медленно, нежно, почти по-отцовски. Жест был неожиданным, интимным. Исаги замер, не зная, как реагировать. — Это пройдёт, — сказал Михаэль тихо. — Не полностью. Ты всегда будешь помнить. Но боль притупится. Ты научишься жить с ней. Рука всё ещё гладила волосы, и в этом жесте было столько тепла, столько понимания, что что-то в груди Исаги сжалось. — Как ты живёшь? — спросил Исаги, голос дрожал. — С этим грузом? Михаэль усмехнулся — грустно, без веселья. — Один день за раз. Одна миссия за раз. — Пауза. — И иногда… иногда находишь кого-то, кто делает груз чуть легче. Их взгляды встретились, и в голубых глазах Михаэля было что-то мягкое, уязвимое, что заставило сердце Исаги биться быстрее. Момент растянулся, наполненный невысказанным. Потом Михаэль отдёрнул руку, отступил на шаг, восстанавливая дистанцию. — Идём, — его голос вернулся к обычной прагматичности. — Нужно найти укрытие до полной темноты. Исаги кивнул. Они продолжили путь, две фигуры в белой бесконечности, их тени удлинялись в последних лучах угасающего дня. Позади них лагерь смерти медленно заносился снегом, превращаясь в белый холм, неотличимый от тысяч других. Ветер завывал свою вечную песню, равнодушный к человеческой трагедии. А впереди… впереди тянулась неизвестность. Больше холода. Больше опасностей. Больше испытаний. Но сейчас, в этот момент, Исаги не был один. Рядом шёл Михаэль, и в его присутствии была странная, противоречивая комфортность. Человек, который убивал без колебаний, но который также гладил волосы и мыл окровавленные руки. Человек холодный и расчётливый, но способный на моменты неожиданной нежности. Сложный. Противоречивый. Человеческий. Как и сам Исаги, который теперь тоже стал сложнее. Больше не просто солдат, выполняющий долг. Не просто сын, желающий вернуться к матери. Убийца. Выживший. Человек, пересёкший черту и обнаруживший, что по другую сторону мир выглядит иначе — темнее, жёстче, но парадоксально также более ярким. Каждый вдох, каждое биение сердца ощущались острее, когда знаешь, насколько хрупка жизнь. Температура продолжала падать. Исаги замечал это краем сознания — как воздух становился плотнее, как каждый вдох обжигал всё сильнее, как иней образовывался на шарфе вокруг рта всё быстрее. Небо темнело, переходя из бледно-голубого в глубокий индиго, потом в чёрный бархат. Первые звёзды пробивались сквозь разрывы в облаках — яркие, холодные точки света в бесконечности. На севере начинало играть северное сияние — призрачные зелёные и фиолетовые завесы, танцующие в небе. Красиво и жутко одновременно, как всё в этой земле. Ветер усиливался, принося с собой ощущение, что худшее ещё впереди. Холод становился не просто дискомфортом. Он превращался в противника — молчаливого, терпеливого, безжалостного. Противника, который не отступит. Который будет давить, сжимать, забирать тепло и силу, пока не останется ничего. Исаги поёжился, притянул одежду плотнее к телу, хотя знал, что это мало поможет. Впереди Михаэль остановился, осматривая горизонт, ища укрытие, которое может спасти им жизнь этой ночью. А температура падала. И падала. И падала.​​​​​​​​​​​​​​​​