Алая Роза

Огонь горел ярко. Слишком ярко для такой маленькой кучки хвороста — или просто глаза привыкли к темноте настолько, что любой свет казался избыточным. Языки пламени тянулись вверх, отбрасывали оранжевые отсветы на корни дерева над головой, на снег рядом, на лицо Саэ напротив. Йоичи смотрел в огонь. Не думал. Просто смотрел — туда, где пламя было самым белым, самым горячим, где всё сходилось в одну точку. Это была та особая пустота в голове, которая приходит после слишком долгого напряжения, когда мозг просто отказывается продолжать и останавливается, как остановившиеся часы. Но потом — мысли всё равно пришли. Они всегда приходили. Тихие. Нежеланные. С той настойчивостью, с которой вода находит трещины в камне. Он думал о себе. О том, каким был раньше. До Сибири, до снега, до всего этого — каким был Йоичи Исаги, когда садился на транспорт и смотрел, как берега Японии уходят за горизонт. Серьёзным. Сосредоточенным. С той холодной ясностью в голове, которая была его главным инструментом — не катана, не тренировки, а именно эта ясность. Способность смотреть на задачу и видеть только задачу, без лишнего. Амбициозным. Это слово подходило. Он хотел выполнить миссию. Хотел вернуться. Хотел доказать — себе, командованию, никому конкретно — что был способен. Где это всё было сейчас? Он попытался найти это в себе — нащупать, как нащупывают стену в темноте — и не нашёл. Вместо этого было что-то другое. Что-то мягче. Что-то, что не должно было там быть. Михаэль. Это началось с него. Или — нет, нечестно так говорить — это началось раньше. С той женщины в лагере. С девочки, которая упала в снег с таким удивлением на лице, будто смерть была для неё новостью. После каннибалов что-то сломалось внутри. Не сразу. Медленно, как ломается лёд под ногами — сначала только потрескивает, потом уходит. Он будто начал терять самого себя. По кусочку. Незаметно. И Михаэль был рядом, и от этого было хорошо — вот в чём была проблема. В том, что было хорошо. Что рядом с немецким солдатом, который разрывал людей голыми руками, Йоичи чувствовал себя в безопасности. Не логично. Не правильно. Но — было. А теперь Михаэля не было. И Йоичи чувствовал себя так, словно вытащили что-то, на что он опирался, не осознавая этого. Просто шёл, опирался, и вдруг — ничего под ногой, только воздух. Беспомощность. Слово было отвратительным. Он вертел его в голове и морщился, как от горького. Столько лет тренировок. Сколько он помнил — с детства, с того момента, как мать впервые вложила ему в руку деревянный меч и сказала, что у него есть дар. Сколько рассветов он встретил на тренировочном дворе, пока остальные спали. Сколько раз не позволял себе остановиться, когда тело говорило: достаточно. И всё это — зачем? Чтобы получить пулю и лежать в земляной норе, пока немец перевязывал рану? Чтобы идти сейчас с чужим человеком, которому не доверяешь, потому что один не справишься? Катана. Мысль пришла отдельно, острее остальных. Катана была потеряна. Вместе с рюкзаком, вместе со всем остальным, когда они бежали от советских солдат. Просто осталась где-то в снегу, и он даже не видел, в какой момент это произошло. Но это была не просто катана. Они выбирали её вместе с матерью. Он помнил этот день — рынок, запах металла и масла, руки матери, которые держали ножны, пока он пробовал баланс клинка. Её лицо, когда она сказала: эта. Именно эта. Она отдала за неё почти всё, что было отложено. И он потерял её в снегу где-то в Сибири, в панике, под выстрелами. Что-то внутри скрутилось — острое, почти физическое. Чувство вины, которое не было похоже на сожаление. Сожаление было тихим. А это жгло. Он приехал сюда выполнять миссию. Не находить людей, которые становились важными. Не зависеть от них. Не терять катану, потерянную вместе с собой. Если это так и пойдёт дальше — если он продолжит вот так, по кусочку — он не сойдёт с ума. Нет. Хуже. Он просто перестанет быть собой. Станет чем-то другим, чему он сам не мог дать имя. Йоичи встал. Не резко. Просто встал — медленно, как встают, когда решение уже принято и объяснять его никому не нужно. Колени были жёсткими от холода. Рана в боку дёрнула болью. Он проигнорировал и то, и другое. Пошёл. Не в сторону — вперёд. По следам, которые они оставили раньше, по едва различимым вмятинам в снегу, которые уже начинало заметать, но которые ещё были видны. Саэ смотрел ему вслед. Йоичи это чувствовал спиной — этот взгляд, холодный и внимательный, который не останавливал и не звал обратно. Просто смотрел. Как смотрят на что-то, исход которого уже известен, но интересно проверить. Глупо ли это? Да. Безусловно. Он знал это сам. Ночью, в мороз, с раной, без еды, без оружия — уйти от единственного живого человека поблизости и идти одному. Это было именно той глупостью, за которую умирают. Но он устал. Устал чувствовать себя ягнёнком, которого нужно вечно спасать. Устал быть тем, кого несут на руках, перевязывают, удерживают от того, чтобы упасть. Устал видеть в глазах других — пусть даже скрытое, пусть даже только угаданное — это лёгкое снисхождение к тому, кто слабее. Он не был слабым. Не должен был быть. А сейчас — был. И это было невыносимо. Темнота была почти абсолютной. Луна появлялась и исчезала за облаками, давая свет только рывками — несколько секунд серебристой видимости, потом снова тьма. Деревья по краям превращались в тёмные силуэты, потом растворялись. Йоичи шёл по следам. Или по тому, что думал, что были следы. В темноте граница между вмятиной и просто неровностью снега была почти неразличимой. Он ориентировался скорее инстинктивно — туда, где снег был чуть более утоптан, чуть темнее. Дыхание сбилось быстро. Не потому что было далеко идти — просто тело не было рассчитано на это сейчас. Рана в груди дышала вместе с ним — каждый вдох отзывался там тупой пульсирующей болью, которая не была острой, но была постоянной. Как удары метронома. Как напоминание, которое невозможно выключить. Снег лез везде. В рукава, в воротник, под край куртки там, где ткань немного разошлась. Мелкий, сухой, холодный — он не таял сразу, просто лежал на коже и медленно забирал тепло. Ноги еле волочились. Он не позволял себе думать об этом. Смотрел на следы — туда, где они ещё были видны — и шёл. Один шаг. Ещё один. Ещё. "Я позволил себе стать зависимым." Мысль пришла сама, без приглашения. Чёткая. Резкая. Как диагноз. Он шёл и думал об этом. Зависимым. От присутствия, от близости, от ощущения что рядом кто-то есть — кто остановит, если упадёшь. Кто подберёт, перевяжет, скажет "не засыпай" в темноте. Когда это случилось? В какой момент он перестал быть человеком, который справляется сам, и стал человеком, которому нужно, чтобы кто-то был рядом? Не в один день. Постепенно. Незаметно. Как привыкают к чему-то тёплому — не замечаешь, пока оно не исчезнет. Луна вышла из-за облаков на несколько секунд. Йоичи увидел следы — они уходили чуть левее, чем он шёл. Скорректировал направление. Снова тьма. Он шёл. Не думал о времени. Время в такой темноте было абстракцией — только движение, только следующий шаг, только это. Ненависть в груди тлела ровно, без вспышек. Он не мог назвать её адрес. На кого злился — на себя, на Михаэля, на миссию, на мать, которая выбрала вместе с ним катану, которую он потерял — он не знал. Просто злился. Тупо. Как тупо болела рана. Ноги становились тяжелее. Не метафорически — буквально. Снег налипал на сапоги, ткань промокла снизу, мышцы работали против нарастающего сопротивления. Каждый шаг требовал чуть больше, чем предыдущий. Он не останавливался. Солнце поднялось незаметно. Сначала просто посветлело — небо из чёрного стало тёмно-синим, потом серым, потом бледным. Деревья приобрели очертания, снег перестал быть тьмой и стал снегом. Потом вышло солнце. Яркое, зимнее, без тепла — просто свет, резкий и белый, который отражался от каждой снежной поверхности и бил в глаза. Йоичи почти не видел его. Он шёл. Или думал, что шёл — ноги двигались, но уже не вперёд, а как-то сбоку, неровно, как будто земля под снегом была наклонной. Когда он в последний раз ел? Мысль пришла откуда-то издалека, как будто принадлежала кому-то другому. Он попытался вспомнить. Не смог. Что-то было — кусок чего-то, когда ещё с Саэ шли. До того? Не помнил. Тело давно уже не просило. Просто работало — медленнее, тяжелее, с каждым шагом расходуя то, чего не было. Рана пульсировала. Уже не тупо — остро, горячо. Воспаление. Он знал это без слов, просто знал — так же, как знал, что ноги сейчас упадут. Он попытался выровнять шаг. Не получилось. Земля качнулась. Нет — он качнулся. Шагнул в сторону, нога ушла глубже, чем ожидал, снег принял её по колено, и инерция сделала остальное. Йоичи упал. Не назад, не вперёд — просто вбок, медленно, как падают деревья, которые подгнили изнутри. Снег встретил его холодом — резким, всеобъемлющим, со всех сторон сразу. Лицо зарылось в белое, руки не успели или не смогли поставить себя. Он лежал. Пар выходил из губ — частый, маленькими облачками, которые таяли мгновенно в морозном воздухе. Солнце светило прямо в глаза сквозь прикрытые веки — оранжевое, далёкое. Он должен был встать. Это было понятно. Это было очевидно. Лежать в снегу — умереть. Постепенно, без драмы, просто перестать чувствовать холод и уснуть. Йоичи попытался поднять руку. Рука не отозвалась так, как должна была. Не сразу. Словно сигнал шёл через что-то густое, вязкое. Он собрал всё, что осталось, и попробовал привстать. Локоть упёрся в снег. Сдвинулся. Снег принял его вес и ушёл вглубь, не дав опоры. Он снова лежал. Солнце было ярким. Слишком ярким. Он подумал о матери — не как мысль, а как образ. Её руки, которые держали ножны той катаны. Тепло кухни, запах еды, звук её голоса, когда она звала его по имени из другой комнаты. Подумал о Рине — его лицо, которое никогда не было добрым, но всегда было настоящим. "Вернись." Одно слово, без объяснений. Подумал о Михаэле. Почему именно о нём — он не знал. Просто пришло — светлые волосы, холодные глаза, рука на затылке в темноте норы. "Не умирай." Произнесённое так тихо, что почти не было слышно. Веки были тяжёлыми. Он не хотел закрывать глаза. Знал, что не надо. Но тело принимало решения без него — давно уже, с того момента, как упал. Глаза закрылись. Солнце за веками стало оранжевым пятном, потом бледным, потом ничем. Снег вокруг него был тихим. Лес стоял так, как стоял всегда — равнодушный, вечный, без интереса к маленькой человеческой фигуре, которая лежала в белом и не двигалась. Ветер прошёл между деревьями. Пошевелил ветви. Снова стих.​​​​​​​​​​​​​​​​