Алая Роза

Белый. Первое, что увидел — белый снег вплотную к глазам. Такой близкий, что отдельные кристаллы были различимы — каждый со своей формой, каждый отдельный, идеальный в своей геометрии. Он смотрел на них, и разум не сразу понял, что это значит. Потом моргнул. И всё вернулось разом — как возвращается звук, когда убирают руки от ушей. Сибирь. Снег. Он лежит на земле. Лежит уже долго — солнце было высоко, слишком высоко для раннего утра. Значит, часы. Несколько часов в снегу, на морозе, без движения. Йоичи дёрнулся — попытался встать резко, телом, прежде чем разум успел оценить состояние. Тело не дало. Руки ушли в снег по запястья, не нашли опоры, и он повалился обратно лицом вниз. Попробовал ещё раз. Медленнее. Перевернулся на бок, потом сел. Огляделся. Лес вокруг стоял тихий и мёртвый — сухие стволы без коры, без ветвей, без жизни. Просто кости леса, торчащие из снега. Небо над ними было белым, ровным, без единого облака. Он попытался пошевелить пальцами ног. Не почувствовал их. Страх пришёл острый, конкретный — не абстрактный страх смерти, а очень предметный, очень ясный. Обморожение. Чернеющие пальцы. Ампутация в полевых условиях — без анестезии, без инструментов, просто нож и воля не потерять сознание. Он видел такое. Один раз, ещё на базе, когда привезли солдата с зимнего рейда. Тот солдат смотрел на свои руки так, будто они принадлежали кому-то другому. Йоичи сжал кулаки. Почувствовал. Слабо — как сквозь несколько слоёв ткани — но почувствовал. Пальцы отозвались болью при сжатии, и эта боль была хорошей новостью. Встал. Тело протестовало каждым суставом, каждой мышцей. Рана в боку, которая к утру превратилась из тупой пульсации в горящую, постоянную — дала о себе знать немедленно. Но ноги держали. Пока ты в движении — ты выживаешь. Это не было красивой мыслью. Это было просто правило — как закон природы, как температура замерзания воды. Движение давало тепло. Тепло давало время. Время давало шанс. Он пошёл. Ноги несли сами, пока голова была где-то ещё. Он смотрел на лес вокруг — и впервые за долгое время смотрел просто так. Не оценивая укрытия, не считая расстояния, не прислушиваясь к каждому звуку. Просто смотрел. Сибирь была красивой. Эта мысль пришла неожиданно и почти неуместно — но она была правдой. Свет между стволами уходил вглубь и там становился синим, почти фиолетовым в тени. Снег на земле лежал нетронутым — ровный, без следов, без чужого присутствия. Небо над кронами было огромным и бледным. Красивое место, чтобы умереть. Потом пришли другие мысли. Он вспомнил девочку. Стеклянные глаза. Снег под ней, который краснел по кругу, расширяясь медленно. Удивление на лице — вечное, замороженное удивление, которое больше никуда не денется. Подождал боли. Привычного жжения, которое всегда приходило с этим образом. Ничего. Внутри было тихо. Не пусто в том смысле, когда пусто от потери. Просто — тихо. Как бывает тихо в комнате, откуда убрали что-то, что давно уже мешало. Он думал об этом, пока шёл. Все, кого убили — или кого убивал он сам — были чьими-то. Это была правда. Муж. Сын. Чей-то ребёнок, чья-то потеря, чьё-то пустое место за столом. Каждый из них, даже тот каннибал с гнилыми зубами, даже та женщина с ножом, даже девочка — каждый из них был живым человеком до момента, когда перестал им быть. Но любой из них мог рассказать. Мог разболтать советским солдатам — из страха, из случайности, просто потому что слова выходят сами, особенно у детей. Одно слово не тому человеку — и его нашли бы. И то, что от него осталось бы после, не стоило бы жалости никому. Жалеть их — значило жалеть собственную смерть. Это не было жестокостью. Это была арифметика, которую Сибирь записывала прямо в кровь через холод и страх и недели выживания. Простая, чистая, без украшений. Йоичи выдохнул. Пар растворился в морозном воздухе. Он шёл. День перевалил за середину, когда местность стала знакомой. Не сразу. Просто что-то зацепило — изгиб между деревьями, форма холма вдалеке, конфигурация стволов. Он остановился. Огляделся. Нора нашлась быстро. Вход был почти полностью засыпан снегом — ещё день-два, и она исчезла бы совсем. Но сейчас ещё читалась — тёмный прямоугольник под корнями, примятый снег вокруг. Йоичи замер перед ней. Сердце сжалось. Не метафорически — физически, как будто что-то взяло его в кулак и стиснуло. Он смотрел на вход и видел то, чего там не было — тепло маленького огня, два силуэта в темноте, плечо рядом с его плечом. Следы уже почти исчезли. Но он видел их — или думал, что видел. Два направления. В разные стороны. Постоял. Выдохнул. Отвернулся и пошёл в другую сторону. Когда нас атаковали — мы шли по открытой местности. Нора была уже позади. Значит, вещи там — дальше, на открытом. Он пошёл быстрее — насколько позволяло тело. Снег цеплялся за сапоги, рана в боку отзывалась на каждый шаг, но появилась цель, а цель давала то, чего не давало ничто другое. Лес закончился. Открытое пространство ударило светом. После деревьев небо было огромным и ослепляющим. Он прищурился, огляделся. Увидел. В нескольких сотнях метров снег был другим. Не белым. Бурым, тёмным, слежавшимся — старая кровь, которую не замело до конца. Слишком много её было, чтобы просто занести снегом. Место боя. Йоичи подошёл. Следы — почти исчезнувшие, едва угадываемые под новым слоем снега — расходились от центра в разные стороны. Советские сапоги. Много. Они приходили сюда после — подбирали оружие, проверяли тела. Тел не было. Забрали. Рюкзаков тоже не было видно. Он обошёл место по кругу, смотрел под ноги, в снег, под наметённые края. Ничего. Пусто. Он прошёл этот путь зря, и холодная, трезвая часть его начала уже принимать это — когда нога зацепила что-то твёрдое. Йоичи упал вперёд — руки в снег, лицо чуть не следом. Быстро перевернулся, посмотрел. Рюкзак. Ушедший под поверхность почти полностью, засыпанный, невидимый сверху — но он. Его рюкзак. Он опустился на колени и начал копать руками — быстро, отгребая снег в стороны, не чувствуя, как холод режет пальцы сквозь тонкие перчатки. Ткань. Лямка. Он потянул — рюкзак поддался с трудом, примёрз снизу. И тогда краем глаза — рукоять. Она торчала в полуметре в сторону. Деревянная, обмотанная тонким шнуром, почти полностью засыпанная — но рукоять. Его рукоять. Именно она, с этой маленькой выщербиной у основания, которую он сделал ещё на первой тренировке после покупки. Йоичи взял катану в руки. Держал — и не двигался. Думал о матери. О том дне на рынке — запах масла и металла, её руки на ножнах, её голос. Эта. Эта подходит тебе. Она отдала за неё почти всё, что было отложено. Он знал это, хотя она никогда не говорила прямо. Потом увидел второй предмет. Лежал рядом — там, где была катана. Рукояткой вверх, частично в снегу. Люгер. Йоичи не двигался несколько секунд. Просто смотрел на него — на этот пистолет, который он видел столько раз в руке Михаэля, который звучал оглушительно в тишине сибирского леса, который бил точно и без колебаний. Взял. Металл был ледяным — он почувствовал это даже сквозь онемевшие пальцы. Повернул в руке. Проверил механически, как проверяют то, что проверяли тысячу раз. Пустой. Магазин пустой, в патроннике ничего. Михаэль выпустил всё. Пока бежал. Пока нёс его на руках под выстрелами. Пока прикрывал. Он держал этот пустой пистолет и думал о разговоре — о том, как говорил Михаэлю о матери, о Рине, о доме. Как немец слушал, не перебивая, не торопя. Как что-то в его лице становилось в такие моменты другим — не мягче, нет, но как-то иначе. Как будто где-то очень глубоко что-то оттаивало. Рука дрогнула. Он почти отбросил пистолет — рефлекторно, чтобы не нести лишнее — когда— БАМ. Звук разорвал тишину так резко, что тело среагировало раньше мысли. Йоичи бросился в снег. Пуля прошла там, где была его голова — он слышал воздух, рассечённый металлом, слышал этот особый звук, который запоминается навсегда после первого раза. БАМ. Второй выстрел. Дыра в снегу в полуметре левее — снег взметнулся коротким фонтаном. Крики. Русские слова, которых он не понимал, но интонацию понимал отлично — приказы, координация, бег. Несколько голосов. Несколько пар ног. Он не поднялся. Распластался в снегу, прижался насколько мог. Пустой пистолет бросил — он был бесполезен и только обозначал, что у него было оружие. Катану зажал в правой руке, плотно, до боли в пальцах. Ждал. Шаги становились громче — быстрые, тяжёлые, по снегу. Он слышал их приближение и считал — два, трое, может больше. Считал и не двигался. Лежал неподвижно. Раненый. Без сил. Без видимого оружия. Так выглядела лёгкая добыча. Первый подбежал и остановился над ним. Советская форма, тяжёлые сапоги, запах пота и табака. Солдат смотрел на него секунду — на неподвижное тело в снегу, на кровь, просочившуюся сквозь куртку, на руки, которые не держали ничего видимого. Его ошибка была в этой секунде. В том, что он поверил. Солдат схватил Йоичи за воротник и дёрнул вверх — сильно, резко, с тем небрежным усилием, с которым поднимают что-то неодушевлённое. Йоичи не встал. Остался на уровне его пояса, почти у земли, и солдат на мгновение потерял баланс, неожиданно удерживая вес, который не поднялся туда, куда должен был. Этого мгновения хватило. Йоичи потянул катану снизу вверх — одним движением, без замаха, просто резко вверх, в то пространство между ними, которое открылось, когда солдат дёрнул его на себя. Клинок вошёл в живот снизу под рёбра. Он почувствовал это рукой — сопротивление, слои ткани и плоти, потом момент, когда сопротивление ушло и клинок нашёл пустоту внутри. Что-то горячее и влажное потекло по пальцам. Пальцы на его воротнике разжались. Медленно. По одному, как будто каждый отдельно получал сообщение о том, что держаться больше нет смысла. Солдат смотрел на него. Не с ненавистью, не с болью — с тем особым выражением, которое бывает только в первые секунды, когда тело ещё не приняло информацию, которую уже принял разум. Удивление. Почти детское. Потом колени подогнулись. Он падал медленно — вперёд, на Йоичи, тяжело. Йоичи успел отойти в сторону, и тело рухнуло в снег рядом, лицом вниз. Из-под него начало расходиться тёмное — медленно, пульсирующими толчками, каждый слабее предыдущего. Йоичи не смотрел на него. Он смотрел на второго. Второй видел всё. Он подходил осторожнее — уже не бежал, держал дистанцию, держал оружие. Глаза были внимательными, расчётливыми. Этот не совершит ту же ошибку. Катана застряла. Йоичи потянул — раз, другой, с нарастающим усилием. Клинок держался — ребро, или мышца, или что-то ещё, что держало металл крепче, чем должно было. Не шёл. Второй был уже в нескольких метрах. Он налетел — не аккуратно, а всем весом, плечом вперёд, как налетают, когда хотят сбить и прижать. Они оба упали — вместе, в клубке, снег взорвался вокруг них. Йоичи успел выпустить рукоять катаны, чтобы освободить руки, успел развернуться в падении, но солдат был тяжелее — килограммов на двадцать, не меньше, и это имело значение. Они возились в снегу. Солдат нашёл его запястье — правое, то, что только что держало катану — и начал выкручивать. Методично. С профессиональным знанием о том, что делает боль и что делает потеря сознания. Хруст. Боль пришла белой волной, которая смыла всё остальное. Не острая, не жгучая — именно белая, всепоглощающая, как будто кто-то выключил весь мир и оставил только это. Вывих. Он знал это звук, знал это ощущение, хотя никогда раньше не испытывал его так — когда кость выходит из сустава и сустав перестаёт быть тем, чем был. Мир мигнул. Он почти потерял сознание. Почти — но не совсем. Солдат потянулся за ножом — движение руки к поясу, знакомое, быстрое. Левая рука Йоичи — та, что ещё слушалась — нашарила в снегу что-то. Пальцы сомкнулись. Камень. Угловатый, тяжёлый, промёрзший насквозь. Он ударил. Не рассчитывал точку. Не думал об угле. Просто ударил туда, куда дотянулся — и попал в висок. Голова солдата мотнулась. Он не упал — ещё держался, ещё двигались руки, нож наполовину вышел из ножен. Йоичи ударил снова. Камень встретил скулу — с другой стороны, по инерции, неловко. Но встретил. Снова. Снова. Он не считал. Не следил за тем, что происходит с человеком под ним. Просто бил, пока рука поднималась, пока тело давало на это разрешение. Звук был такой, какого он не хотел запоминать — глухой, влажный, с каждым разом всё более глухой. Потом — тишина снизу. Тело под ним перестало двигаться. Руки, которые только что выкручивали его запястье, лежали в снегу безвольно. Нож выпал в сторону, лезвием вниз. Йоичи поднял голову. Снег вокруг него был тёмным. Камень в левой руке был тёплым — он чувствовал это через перчатку, этот странный, неправильный, чужой жар. Правая рука висела — он видел это, даже если не чувствовал толком, под каким углом она висит. Третий солдат стоял в нескольких метрах. Просто стоял. Смотрел на первого — мёртвого, с катаной, торчащей из живота, снег под ним уже не белый, а цвета ржавчины. Смотрел на второго — мёртвого, со снегом вокруг головы, который был тёмным и неровным. Смотрел на пространство между ними, на бурые разводы, на камень в руке японца. На японца, который не встал. Который сидел в этом снегу и крови — одна рука под неправильным углом, вторая держит камень — и смотрел в ответ. Просто смотрел. Третий солдат сделал шаг назад. Медленно. Без паники. С тем выражением человека, который оценил ситуацию и принял решение — не трусливое, а рациональное. Инстинкт выживания, который иногда умнее приказа. Ещё шаг назад. Потом развернулся и пошёл прочь. Не побежал. Именно пошёл — прямо, ровно, как человек, который сделал выбор и не стыдится его. Тишина вернулась. Йоичи сидел в снегу между двумя мёртвыми телами и дышал — тяжело, со сбоями, дыхание никак не могло найти ритм. Ждал. Тело всё ещё ждало — готовилось к следующей атаке, держало остатки готовности, которой уже некуда было идти. Никто не приходил. Прошло время — он не знал сколько. Минута. Может, пять. Третий ушёл. И тогда пришло понимание — холодное, ясное, без малейшего облегчения. Если ушёл — приведёт других. Нужно уходить. Сейчас. Прямо сейчас, пока есть хоть какое-то время. Он попробовал встать. Тело ответило — нет. Не с сопротивлением. Просто нет. Ноги не разогнулись так, как должны были. Равновесие не нашлось там, где ожидалось. Он снова оказался в снегу — только теперь на коленях, не на боку. Посмотрел на правую руку. Она висела под тем углом, которого у рук не бывает. Предплечье не отвечало на команды. Пальцы чуть двигались — едва, как через несколько слоёв чего-то плотного — но рука не была рукой. Катана лежала в снегу рядом с первым телом. Он потянулся левой, взял. Пальцы держали, но рука дрожала. Встать. Нужно было встать. Он попробовал — нога ушла в снег, рука без опоры, и снова колени. Стиснул зубы. Взял повреждённую руку левой. Потянул — медленно, через боль, которая при каждом сантиметре становилась острее. Выровнял предплечье насколько мог. Подтянул к себе. Потянул резче. Хруст. Боль пришла такая, что мир на долю секунды стал только белым — без неба, без снега, без звука. Только белая пульсирующая пустота. Потом вернулся цвет. Рука встала на место. Тело не выдержало этого последнего расхода. Просто прекратило. Не потеря сознания — что-то чуть менее милосердное. Он упал в снег и остался там, не в силах дать команду подняться, не в силах даже повернуть голову. Лежал лицом в снег. Боль в руке пульсировала — горячая, глубокая, с каждым ударом сердца отдающая от плеча до пальцев. Снег холодил щёку. Справа лежал первый солдат — он слышал, как кровь под ним перестаёт быть жидкой, замерзает. Я так сойду с ума. Мысль пришла спокойно. Без истерики. Просто факт, который он зафиксировал и отложил. Небо над ним было синим. Очень синим. Очень далёким. Шаги. Он услышал их — один человек, ровный шаг по снегу, без спешки. Приближающийся. Я мертвец. Третий вернулся. Или привёл кого-то. Или это был кто-то совсем другой, хуже. Шаги остановились рядом. Йоичи не мог встать. Он поднял взгляд — медленно, с трудом, как поднимают что-то непосильно тяжёлое. Сначала — обувь. Тяжёлые военные сапоги. Кожаные, высокие. Обрызганные кровью — свежей, тёмной, ещё не замёрзшей. Значит, недавно. Значит, эти сапоги были там, где была кровь, совсем недавно. Выше — ноги в военных брюках. Пояс. На поясе — тесак. Широкий, с тёмной рукояткой, лезвие открытое. И лезвие тоже было в крови — засохшей частично, свежей там, где кровь ещё не успела потемнеть. Руки опущены вдоль тела. Кожа была не совсем светлой - скорее загорелой, с теплым оттенком. Сильные руки, спокойные. Выше. Лицо. Молодое — его возраст, может чуть старше. Светлые волосы, странная причёска — такой он не видел раньше ни на ком. Выражение лица такое, которое трудно сразу прочитать. Не страх — страха не было. Не угроза — угрозы тоже. Что-то между спокойным удивлением и тем особым состоянием человека, который видел достаточно и перестал остро реагировать на большинство вещей. Незнакомец смотрел на него. Потом медленно, без резких движений — переводил взгляд. На первого солдата, лежащего в потемневшем снегу, с катаной между рёбер. На второго, у которого снег вокруг головы был тёмным и неровным. На кровь, расплывшуюся широкими кругами — замерзающую по краям, ещё жидкую в центре. На камень, всё ещё зажатый в левой руке Йоичи. На самого Йоичи — лежащего в этом снегу и крови, с правой рукой, которая висела пока ещё неправильно, с катаной в левой, с кровью — чужой, не своей — на куртке и на щеке. Незнакомец помолчал секунду. Потом произнёс — просто, без интонации, как человек, который нашёл единственно точное слово: — Охуеть.​​​​​​​​​​​​​​​​