Алая Роза

Небо над головой было забито звёздами. Михаэль лежал на спине, смотрел на них и не двигался. Костёр горел в нескольких метрах — тихо, ровно, без претензий. Плечо болело. Нога болела хуже. Оба ранения требовали нормальной обработки, нормального тепла, нормального всего — ничего из этого не было, и Михаэль давно перестал об этом думать. Думал о другом. Он помнил вкус его губ. Не размыто, не как что-то давнее — ярко, конкретно, как будто это было пять минут назад. Горячие губы, потому что был жар. Серьёзные. Слепые в этой серьёзности — Йоичи не понимал, кто рядом. Он тянулся к теплу, к присутствию, к чему-то живому в темноте. И прошептал чужое имя. Рин. Михаэль выдохнул. Пар растворился в морозном воздухе над его лицом. Это было ничем. Йоичи был в бреду. Это был не поцелуй — это было то, что случается, когда жар забирает контроль. Это ничего не значило. Он повторял это себе уже несколько часов. Не становилось убедительнее. Прошлое возвращалось не спрашивая. Всегда так — в темноте, в тишине, когда нет работы, нет задачи, нет ничего, что можно делать руками. Михаэль не любил такие моменты. Не потому что прошлое было страшным — оно давно перестало быть страшным. Просто оно было там, и лезло, и ничего с этим нельзя было сделать. Мурашки прошли по телу — не от холода. Отца он помнил ощущениями. Не лицом — лицо давно стёрлось, как стираются вещи, которые не хочешь помнить. Но тело помнило. Тяжёлые шаги по деревянному полу — их было слышно заранее, за несколько секунд, и эти секунды были хуже самого удара, потому что в них было только ожидание и невозможность что-то сделать. Запах алкоголя. Кулак в рёбра — не с размаха, а нехотя, как делают то, что давно стало привычкой. И в плохие ночи — пальцы на горле, сжимающиеся медленно, пока мир не начинал темнеть по краям. Михаэль не кричал. Быстро понял, что крик ничего не даёт. Мать была другим. Один раз она ударила его — пощёчиной, резко и точно, как ставят точку в конце предложения. Ему было лет девять. Пришёл домой с кровью на футболке — чужой кровью, дрался во дворе, кто-то первый начал. Она увидела футболку, обернулась и ударила. Без слов. Не за драку. За футболку. Он стоял и ждал чего-то. Может, объяснения. Может, просто взгляда. Она уже шла к шкафу. Михаэль смотрел на огонь. Та боль и нынешняя — от того, что бросил Йоичи полуживым — были одного и того же вещества. Это он понял сейчас, лёжа на промёрзшей земле под сибирским небом. Разные формы, одна природа. Пожар случился через год. Он вернулся из школы и увидел дым. Стоял и смотрел, пока кто-то не сказал ему — оба, внутри.  Михаэль ждал, пока придёт что-нибудь: горе, страх, облегчение. Ничего не пришло. Это напугало его тогда больше, чем сам пожар. Приют он вспоминал коротко, без подробностей. Первые недели — жертва. Это был просто факт, без унижения. Новый, тихий, не знает правил — такого всегда кто-нибудь находит. Трое старших, которым нужно было занять позицию. Михаэль терпел. Так, как умел — лежал, ждал, пока закончится. Не заканчивалось. На третий раз переключилось что-то внутри. Не злость — просто понимание. Никто не придёт. Никогда. Единственный человек, который мог что-то изменить, это он сам, прямо сейчас. Он ударил первым. Разбил нос одному, выбил зуб второму, третий убежал. Его заперли на три дня. Когда выпустили — к нему больше не подходили. Урок был простым, и он его запомнил: тот, кто причиняет боль, управляет пространством. Тот, кто терпит — уступает его. Михаэль перестал терпеть. В армии было проще. Структура, иерархия, чёткие правила. После приюта это давало что-то похожее на стабильность. Его продвигали быстро — он выполнял задачи, не задавал лишних вопросов, делал то, что нужно. Рейх был ясен в своих ценностях. Михаэль вырос в них — не как в убеждениях, которые выбирают, а как в воздухе, который просто есть. Немец, солдат, правильный порядок вещей. И среди этого правильного порядка — одна конкретная данность, которую не обсуждали, просто знали. Параграф 175. Лагеря. Розовые треугольники. Это была болезнь, слабость, что-то, от чего нужно держаться подальше — не потому что так написано в законе, а потому что это говорили отовсюду с тех пор, как Михаэль себя помнил. Взрослые мужчины, офицеры, товарищи. Это слово произносилось с одной и той же интонацией — брезгливой, короткой, окончательной. Михаэль принял это так же, как принял всё остальное. Не думая. Это было частью мира, в котором он жил. Алексис Несс Михаэль не произносил это имя вслух уже несколько лет. Сейчас оно пришло само. Новый солдат. Смирный, аккуратный, держался особняком. Михаэль заметил его не сразу — заметил, когда понял, что тот смотрит слишком часто. Не так, как смотрят на командира. Иначе. Это было неприятно. Конкретно, физически неприятно — как зуд, от которого нельзя избавиться. Всё вбитое с детства поднималось при каждом таком взгляде: предупреждение, брезгливость, инстинкт отстраниться. Михаэль игнорировал. Переключался на работу. Говорил себе, что само пройдёт. Не прошло. Однажды вечером, когда в казарме почти никого не было, тот подошёл. Говорил тихо. Слова были простыми, и именно от этого в груди поднялось омерзение — острое, без оттенков. Не абстрактное, не идеологическое. Физическое. Как будто что-то грязное коснулось кожи. Всё, что вбивали с детства, поднялось разом и встало стеной — и за этой стеной был только один импульс: убрать это от себя, немедленно, любым способом. Михаэль не ударил. Развернулся и ушёл. Через два дня командование уже знало. Разговор был коротким. Командир смотрел без сочувствия. Либо ты с нами. Либо нет. Выбор. Михаэль кивнул. Не потому что хотел. Потому что другого пути не было. Это было при всех. Алексис стоял посреди плаца. Смотрел прямо — не плакал, не просил. Просто стоял. Михаэль поднял пистолет. В голове было тихо. Задача. Нужно выполнить задачу. Больше ничего. Выстрел. Тело упало. Позади захлопали — громко, с воодушевлением. Кто-то кричал слова одобрения. Михаэль стоял с оружием в руке и слышал это, и думал одну простую мысль, без злости и без осуждения. Они радуются чужой смерти. Он смотрел, как кровь уходит в холодный камень плаца. Медленно, тёмными разводами. Тепло уходило из тела так же медленно, по-своему. Где-то сзади продолжали хлопать. Внутри не было ничего. Не облегчения, не тяжести. Пусто — как в комнате, из которой вынесли всю мебель. Тогда он решил, что пустота — это правильно. — Алекс Несс — прошептал Михаэль. Имя вышло в ночь тихо и осталось там. Он не произносил его с того дня — незачем было. Сейчас само нашло выход. Михаэль смотрел на огонь. Что с тобой стало бы, если бы я не выстрелил? Ничего хорошего — это была правда. Лагерь. Розовый треугольник. Он повторял себе это тогда и верил. Сейчас имя не уходило обратно. Стукача он нашёл через две недели после этого. Узнал случайно — один сказал лишнее в разговоре. Михаэль сложил части вместе: кто, когда, что передавал и куда. Не торопился. Подождал неделю, собрал, что нужно, часть подложил сам — аккуратно, без следов. Донёс командованию: советский шпион в рядах. Бумаги подтвердили. Ему дали разрешение. Михаэль не брал оружия. Когда всё было закончено, когда он стоял и слышал собственное тяжёлое дыхание в тишине, и тот человек уже не двигался — было чувство, которое он запомнил. Чистое, почти детское. Задача выполнена. Угроза устранена. Справедливость — его версия справедливости — восстановлена. Он был доволен. По-настоящему, без украшений. Его руки были в крови — тёплой ещё, стекающей с костяшек — и он смотрел на них и не испытывал ничего, кроме этого удовлетворения. Потом вытер руки о снег. Методично. И пошёл дальше. Ему ничего не сделали. Конечно. Михаэль смотрел на свои руки у костра. Те же руки. Кожа, пальцы, шрамы на костяшках, которые никуда не делись с приюта. Снаружи ничего не изменилось. Но он знал, что в них. Знал точно. И впервые за очень долгое время это знание вызывало не удовлетворение. Он думал об Йоичи — о том, как тот смотрел на него. Без страха. Без отвращения. Как на человека, а не на инструмент. Именно это и было проблемой. Михаэль не умел с этим обращаться. Не было опыта. Не было инструкций. Всю жизнь рядом было либо страх, либо использование, либо пустота — и он знал, как жить с каждым из этих вариантов. А с тем, что давал Йоичи — не знал. — Йоичи… Слово вышло само. Тихое, почти не слышное. И в нём было что-то, от чего Михаэль немедленно почувствовал злость на себя — потому что звучало оно не как имя человека, а как что-то другое. Что-то, что он не собирался называть вслух. Он закрыл лицо ладонями. Темнота под ними была горячей. Бросил его. Полуживого, с раной и жаром, который к утру должен был стать хуже. Ушёл в метель, потому что не мог оставаться там и одновременно не мог оставаться собой. Усталость была во всём — в плече, в ноге, в голове, в том месте глубже, которому Михаэль так и не дал имени за все эти годы. Он убрал руки с лица. Лёг на спину. Смотрел на звёзды — на их холодный, равнодушный свет — и в какой-то момент среди них что-то почудилось. Лицо, может быть. Или просто форма, которую он придумал сам. Он закрыл глаза. И попытался уснуть. Йоичи не спал. Не потому что не хотел — хотел. Тело требовало сна так настойчиво, что это было почти физической болью: давление за глазами, тяжесть в голове, ощущение, что мышцы работают через что-то густое и вязкое. Каждая мысль давалась с трудом, обрывалась на середине, уплывала куда-то. Шидо не спал тоже. Этому не было объяснения, которое Йоичи мог бы понять, — тот просто сидел у костра совершенно бодрый, время от времени подбрасывал ветку, смотрел в огонь. Живой, незатронутый, как человек, у которого с ночью принципиально другие отношения, чем у всех остальных. Он предупредил в начале — ровно, без интонации: засну — сломает что-нибудь. Йоичи поверил. Он видел, как этот человек работает. Было логично верить. Поэтому он держался. Считал звёзды сквозь ветви — одну, другую, третью. Думал о матери, о Рине, о конкретных вещах, за которые можно держаться. Сосредотачивался на боли в правой руке — та была хорошей болью, не давала уплыть. Но усталость брала своё постепенно, тихо, без предупреждений. Глаза закрылись сами. Он не почувствовал момента — просто вдруг не стало ни холода, ни верёвки, ни Шидо. Секунда тишины и темноты, почти тёплой. Потом — шаги. Йоичи дёрнулся резко. Верёвка натянулась, плечо отозвалось болью, и мир вернулся разом — дерево за спиной, мороз, огонь, и Шидо, который уже подходил. Спокойный. Неторопливый. С тем выражением человека, у которого есть время. Йоичи смотрел на его руки. Правая. Два сломанных пальца. Третий — Шидо подойдёт и возьмёт руку, и будет ещё один хруст, и Йоичи уже знал, как это звучит, и знал, что больно, — это будет больнее предыдущего, потому что рука уже повреждена, уже— — Перестань, Рюсей. Голос пришёл из-за спины Шидо. Спокойный и ровный голос, заставил Йоичи поежиться.