Religion

Записка была нацарапана на обрывке квитанции и прилеплена магнитом к холодильнику: «Уехал на суточную проверку по наводке Глена. Призрак в Бейкерсвилле. Ерунда. Вернусь завтра к вечеру. Не скучайте. Д». Джен проснулась оттого, что солнце било прямо в лицо. Она зажмурилась, перевернулась, привычно потянулась рукой в сторону Дина — и наткнулась на пустоту. — Дин? — позвала она, не открывая глаз. Тишина. Она села. Простынь с его стороны была холодной — ушел давно. На подушке — вмятина от головы. В воздухе — слабый запах его одеколона, уже почти выветрившийся. Она натянула майку, спустилась вниз. В кухне уже гремел посудой Бобби. Сэм сидел за столом с ноутбуком и кружкой кофе. Увидев Джен, он поднял голову и понимающе усмехнулся. — Ищешь кого-то? — Он уехал? — спросила Джен, проходя к холодильнику за соком. — Судя по записке — да. Джен замерла. На холодильнике, прилепленный синим магнитом в форме медведя, болтался обрывок бумаги. Она прочитала. Коротко. Сухо. «Ерунда. Не скучайте». — Ерунда, — повторила она вслух, и голос предательски дрогнул. — Он всегда так говорит. А потом оказывается, что ерунда чуть не стоила ему жизни. Бобби отложил сковородку, внимательно посмотрел на нее. — Дочка, ты же знаешь Винчестеров. Они как тараканы — живучие. — Я не про живучесть, Бобби. — Джен обернулась, и в ее глазах плескалась смесь злости и тревоги. — Я про то, что он опять один. После смерти Джона он вообще с катушек слетел. Сэм закрыл ноутбук. В его глазах мелькнуло понимание — и своя, личная боль. — Он всегда так делал, Джен. С тех пор как я себя помню. Когда отец уходил на охоту — он тоже оставлял записки. "Вернусь через пару дней. Присматривай за Сэмом". Дин просто копирует его модель поведения. — Но Джона нет, — тихо сказала Джен. — И он должен... — Она осеклась, понимая, что сама не знает, что именно должен Дин. «Должен быть рядом? Должен советоваться? Должен перестать быть охотником? Но тогда это будет не Дин. А Дин без охоты — как Импала без двигателя. Красиво, но не едет». Она вздохнула, отпила сок прямо из пакета, Бобби покосился, но промолчал. — Бейкерсвилль, — сказала она, глядя в стену. — Это же час езды? Не больше? Сэм насторожился. — Джен. Не смей. — Я ничего не говорю. — Ты думаешь. Это хуже. Бобби крякнул, убирая сковородку. — Девчонка права, Сэм. Если там что-то серьезное — ему может понадобиться подмога. А если нет — ну, съездит, проветрится. Тоже полезно. Джен посмотрела на него с благодарностью. — Я быстро. Просто проверю, что он не влез в очередное дерьмо. Сэм закатил глаза, но спорить не стал. Он знал этот взгляд — когда Джен что-то решала, переубедить ее было невозможно. — Я с тобой, — сказал он, вставая. — Вдвоем быстрее. И если Дин там реально влип — лишняя пара рук не помешает. Через десять минут они уже грузились в пикап Джен. Сэм сел за руль. Бобби стоял на крыльце, глядя вслед удаляющейся машине. — Винчестеры, — проворчал он себе под нос. — И те, кто их любит. Сплошное беспокойство на мою голову. Утро. Четыре часа назад. Дин лежал на спине, глядя в потолок. Рядом, свернувшись калачиком, спала Джен. Одна рука закинута на подушку, темные волосы разметались по белой наволочке, губы чуть приоткрыты. «Спит, — подумал Дин, осторожно поворачивая голову. — Не злится, не смотрит на меня этим своим взглядом — "ну что ты опять натворил, Винчестер". Просто спит». Он осторожно, едва касаясь, провел пальцем по ее щеке. Теплая. Мягкая. Живая. На тумбочке лежал телефон. Сообщение от Глена пришло еще вчера вечером: «Бейкерсвилль. Больница на окраине. Трое пропавших за неделю. Местные говорят — призрак. Можешь глянуть?». Призрак. Ерунда. Справится один. «Именно то, что нужно, — подумал Дин, медленно, миллиметр за миллиметром, выбираясь из-под одеяла. — Никаких сложных ритуалов. Никаких демонов. Просто призрак. Просто работа. То, что я умею лучше всего. То, в чем я — не ущербный. То, где я — Дин Винчестер, охотник, а не просто мудак, который обижает девушку, потому что не умеет говорить о чувствах». Он натянул джинсы, нащупал в темноте футболку. Перед тем как уйти, он остановился у кровати. Смотрел на нее долго. Очень долго. «Если я ее разбужу — начнутся вопросы. "Куда? Зачем? Почему один? Дин, давай я с тобой". А я не хочу». Он наклонился. Медленно, осторожно, коснулся губами ее виска. Поцелуй — легче выдоха. Почти невесомый. Джен вздохнула во сне, что-то пробормотала, перевернулась на другой бок. Дин замер. Сердце колотилось так, будто он только что сбежал от стаи оборотней. «Господи, Винчестер. Ты как подросток. Стыдно же». Он вышел. Внизу, в прихожей, нацарапал записку на обрывке квитанции. Коротко, сухо, по-деловому. Чтобы не волновались. Чтобы не рванули следом. Дверь закрылась беззвучно. Импала завелась с пол-оборота, ее двигатель урчал довольно, будто радовался ночной дороге. Дин вырулил со двора, не включая фар, пока не отъехал на безопасное расстояние. В зеркало заднего вида дом Бобби становился все меньше, пока не исчез совсем. Трасса в четыре утра — это отдельный мир. Пустая, бесконечная, подсвеченная только фарами и редкими звездами, которые все-таки пробивались сквозь тучи. Дин вел Импалу на скорости под сто, но ему казалось, что он ползет. В салоне играло радио — старый рок, который он любил. AC/DC, кажется. Дин не вслушивался. Мысли были далеко. «Отец, — думал он, глядя на убегающую под колеса ленту асфальта. — Что бы ты сказал сейчас? Сказал бы, что я размяк?». За окном потянулись поля, редкие фермы, темные силуэты леса. Дин достал сигарету, прикурил от прикуривателя. Затянулся глубоко, с наслаждением. До Бейкерсвилля оставалось еще полчаса. Дин прибавил газу. Дин припарковался у закусочной — единственного места, где в шесть утра уже горел свет. Зашел внутрь, заказал кофе и яичницу с беконом. Официантка — полная женщина лет пятидесяти с усталыми глазами — принесла заказ без лишних слов. — Простите, — Дин остановил ее, когда она собралась уходить. — Я слышал, у вас тут люди пропадают. Она насторожилась. — Вы из полиции? — Журналист, — соврал Дин с обаятельной улыбкой. — Пишу статью о нераскрытых делах в маленьких городах. Официантка поколебалась, потом вздохнула и присела на соседний стул. — Трое за последний месяц, — сказала она тихо. — Молодые. Два парня и девушка. Все из местных. Уходили гулять — и не возвращались. — Где их видели в последний раз? — У старой больницы. Там на окраине, за лесом. Еще с шестидесятых закрыта, раньше психушка была. Местные туда лазают — по приколу, страшилки рассказывают. А теперь... — Она поежилась. — Теперь туда никто не ходит. Дин кивнул, запоминая. — Полиция что говорит? — А что полиция? Поискали, ничего не нашли. Говорят, может, уехали, может, заблудились в лесу. Только наши тут все знают друг друга. Никто бы не уехал, не попрощавшись. — А призраки? — спросил Дин в лоб. — Местные легенды есть? Официантка посмотрела на него странно. — Вы верите в призраков? — Я верю в то, что люди иногда видят то, чего не могут объяснить. Она помолчала. Потом сказала: — Говорят, в той больнице раньше пациентов мучили. Токи пропускали, в ледяную воду сажали. Кто не выживал — тех закапывали прямо в лесу. Местные старики рассказывают, что по ночам там крики слышны. И свет в окнах бывает. Но я думаю — это ветер и глюки. Людям свойственно придумывать. — Спасибо, — Дин оставил щедрые чаевые и встал. — Вы мне очень помогли. Официантка проводила его взглядом. — Странный какой-то журналист, — пробормотала она себе под нос. Солнце уже поднялось, но небо оставалось серым, тяжелым. Пахло дождем. Он открыл багажник Импалы и перебрал арсенал. «Призрак, значит. Соль, железо, огонь. Только вот... не похоже на призрака». Он вспомнил старые записи отца. Джинны. Они любят такие места — заброшенные, старые, с темной историей. Они приходят во сне, создают иллюзии, кормятся мечтами. А жертвы лежат в отключке, пока тварь высасывает из них жизнь. Перед тем как закрыть багажник, он достал телефон. Посмотрел на экран. Ни одного сообщения. Ни одного пропущенного. «Спят еще, — подумал он. — Джен, наверное, уже проснулась. Ищет меня. Нашла записку. Злится, наверное, уже бесится там. Глаза свои зеленые таращит, губы поджимает... блядь, даже злится красиво». Он набрал сообщение: «Все нормально. Скоро вернусь. Не скучайте». Палец завис над кнопкой «отправить». «Нет. Не надо. Лучше молчать. Вернусь — тогда объяснюсь. Если захочет слушать». Он уже почти убрал телефон, когда в голову пришла другая мысль. Колкая, раздражающая, от которой захотелось закатить глаза. «А с какой стати я вообще должен отчитываться? — подумал Дин, и где-то внутри заскрежетало знакомое: гордость, упрямство, старая охотничья привычка быть одному. — Что я, мальчик, который должен докладывать, куда пошел и когда вернусь? Она мне кто — мамочка? Жена? Мы даже не женаты. И вообще, я Винчестер. Я сам по себе. Всегда был сам по себе. И если я захочу свалить на рассвете на дело — я свалю. Без согласований и разрешений». Он сжал телефон в руке. «Отец никогда ни у кого не спрашивал, мать его. Просто уходил. И мы ждали. И не ныли. Потому что знали — он вернется. И я, блядь, вернусь. Всегда возвращался. А если Джен это не устраивает...». Он осекся. Мысль повисла в воздухе, неприятная, как заноза под кожей. «Если Джен это не устраивает — что? Что я сделаю? Пошлю ее? Скажу "либо принимай как есть, либо вали"?» — Блядь, — выдохнул он. «Она просто волнуется. Потому что я ей не безразличен. Потому что она любит меня идиота, который не умеет даже сообщение нормальное отправить». Он посмотрел на экран. Набрал другое сообщение: «Прости, что уехал без предупреждения. Хотел побыть один, разобраться в голове. Все будет хорошо. Целую». Прочитал. Поморщился. «Сопли, — подумал он. — Какие-то сопли. "Целую". Как подросток, честное слово». Стер. «Ладно. Вернусь — тогда и поговорим. Обниму, поцелую, скажу все лично». Он убрал телефон в карман и захлопнул багажник. Звук получился громче, чем хотелось — будто поставил точку в этом внутреннем споре. «Не мальчик, — повторил он про себя, залезая в Импалу. — Ни перед кем не должен отчитываться. Даже перед ней». Он включил зажигание. Двигатель зарычал, перекрывая мысли, перекрывая страхи, перекрывая этот противный голос, который шептал, что он все делает не так. Импала рванула с места, поднимая гравий. Дорога к старой больнице петляла между деревьями, постепенно превращаясь из грунтовки в тропу, а потом и вовсе исчезла. Дин оставил Импалу на обочине и пошел пешком. Лес встретил его тишиной. Не той спокойной, природной, когда слышно пение птиц и шорох листвы. А мертвой, давящей, когда кажется, что все живое затаилось или сбежало. Дин шел осторожно, прислушиваясь. Под ногами хрустели ветки, чавкала сырая земля. Воздух был тяжелым, пахло прелью и еще чем-то сладковатым — неестественным, тошнотворным. — Красота, — буркнул он. — Лес, птички не поют, воздух как в морге. Прямо курорт для сталкеров с суицидальными наклонностями. Больница появилась внезапно — выросла из-за деревьев серой громадой. Трехэтажное здание из красного кирпича, почти целиком увитое плющом. Окна — черные провалы, часть забита досками, часть просто зияет пустотой. Крыша местами провалилась. Дин остановился, разглядывая. Он подошел ближе. У входа валялись банки из-под пива, окурки, обертки — местные все-таки лазали. Но следов недавнего пребывания не было — все припорошено пылью и листвой. — Подростки, — хмыкнул Дин, пиная банку. — Вечно им неймется. Нервишки пощекотать, пивка попить, а потом орать, что призрак за ногу схватил. Хотя тут без призраков тоска смертная. Он толкнул дверь. Она поддалась с жутким скрипом. — Классика, — прокомментировал Дин. — Скрипучая дверь. Прямо как в фильмах ужасов. Следующим номером программы — внезапно выпрыгивающая кошка. Или психопат с бензопилой. Жду с нетерпением. Внутри было темно, хоть глаз выколи. Дин включил фонарик, луч выхватил из мрака ободранные стены, перевернутые каталки, груды мусора. Воняло сыростью, крысиным пометом и той же сладковатой гнилью, что и в лесу. — Эй! — крикнул Дин. — Есть кто живой? Эхо заметалось по коридорам. Никто не ответил. — Ну да, — проворчал он. На третьем этаже запах стал сильнее. Сладкий, приторный, как от переспелых фруктов, которые уже начали гнить. — Бинго, — прошептал Дин, чувствуя, как напрягаются мышцы. — Джинн. Точно джинн. Потому что так вонять может только одна тварь. Он прошел по коридору. Двери были закрыты. Дин заглядывал в каждую — пусто. — Надо было дневник отца полистать перед выездом, — пробормотал Дин. — Но нет, я же крутой, я на память надеюсь. Винчестер, блядь, мать твою. Три часа спустя. Дорога в Бейкерсвилль тянулась бесконечной серой лентой. Сэм вел пикап Джен, вцепившись в руль так, будто тот пытался вырваться. Джен сидела рядом, уткнувшись в телефон. — Не отвечает, — сказала она в десятый раз за последние полчаса. Голос звучал ровно, но Сэм слышал в нем то, что Джен пыталась спрятать: страх. — Может, глушилка? Или сеть плохая, — Сэм попытался сказать это уверенно, но получилось хреново, и он сам это знал. — Сэм. — Джен повернулась к нему. В глазах — смесь злости и тревоги. — Мы оба знаем, что это не сеть. Он уже час как должен быть на месте. Он всегда отвечает. Даже когда бесится и пишет «отвали», но отвечает. А тут — тишина. Она снова уставилась в экран. Набрала еще одно сообщение: «Дин, блин, ответь. Я не злюсь. Просто скажи, что ты жив. Пожалуйста». Отправила. — Твою мать, — выдохнула она. Сэм покосился на нее. — Джен... Она отвернулась к окну. За стеклом мелькали мокрые ели, серое небо, редкие фермы. Обычный орегонский пейзаж. Тоскливый, как ее мысли. — Ладно, — сказала она вслух, резко выпрямляясь. — Давай думать. Что там Глен сказал? — Призрак, — ответил Сэм, радуясь смене темы. — Трое пропавших за неделю. — Призрак, — Джен покачала головой. — Не похоже. — Согласен. Я пока ехал, порылся в заметках. — Сэм кивнул на телефон, лежащий на приборной панели. — Три исчезновения, все в районе старой больницы. Люди уходят — и не возвращаются. Ни тел, ни следов борьбы. Просто исчезают. — И кто так делает? — Джинн, — сказал Сэм. — Только джинны забирают людей живыми. Усыпляют, кормятся. Жертвы лежат в отключке, пока тварь их не высосет. Джен помолчала, переваривая. — И как их убивать? Сэм нахмурился, вспоминая. — Серебряный нож, смоченный в крови ягненка. Джен уставилась на него. — В крови ягненка? Сэм, мы в гребаной глуши! Где нам, блин, взять кровь ягненка? Ты предлагаешь найти ферму и попросить: «Извините, не одолжите немного крови для убийства монстра»? — Я не предлагаю, я просто говорю, что было написано в дневнике отца! — Сэм повысил голос, но сразу сбавил. — Извини. Я просто... тоже волнуюсь. — Знаю, — Джен вздохнула. — Ладно. Что-нибудь придумаем. Они въехали в город через пятнадцать минут. Маленький, серый, с одной главной улицей. Дождь моросил, делая и без того унылый пейзаж еще более депрессивным. — Тормози, — сказала Джен, заметив вывеску закусочной. — Единственное место, где можно поесть. Если он здесь был — могли запомнить. Сэм припарковался. Они зашли внутрь. В закусочной пахло старым жиром и дешевым кофе. За стойкой стояла полная женщина лет пятидесяти с усталыми глазами и засаленным фартуком. — Чего хотите? Джен подошла к стойке, достала телефон с фотографией Дина. — Мы ищем человека. Он должен был быть здесь сегодня утром. Высокий, зеленые глаза, темные волосы, кожаная куртка. Красивый такой. Наглый. Официантка посмотрела на фото, и ее лицо чуть оживилось. — А, этот. Да, был. Рано утром, часиков в шесть. Завтракал. Яичницу с беконом заказывал. И кофе. — Куда он пошел? — спросил Сэм, подаваясь вперед. — Расспрашивал про пропавших. Про больницу старую. Я ему сказала, где это. Он ушел. Больше я его не видела. Джен кивнула, бросила на стойку щедрые чаевые. — Спасибо. На выходе Сэм задержался на секунду. — А вы ничего странного сегодня не замечали? В городе? Официантка пожала плечами. — Да какая тут странность. Тишина. Люди пропадают — вот и вся странность. А этот ваш... вы его найдите. Хороший вроде парень. Жалко будет, если с ним что. — Найдем, — сказал Сэм и вышел. Час назад. Сознание возвращалось медленно, тягуче, как патока. Мягкая постель, уютное одеяло, подушка, в которую хочется зарыться лицом и не вылезать никогда. И наконец — тело. Чье-то тело рядом. Теплое, расслабленное, прижимающееся к нему со спины. Рука, обнимающая его за грудь. Дыхание, щекочущее шею. Дин замер. «Где я, мать вашу?». Он открыл глаза. Потолок был белым. Чистым. Без трещин, без пятен плесени, без облупившейся краски. Дорогой такой потолок, с лепниной по краям. Из-за штор пробивался солнечный свет. «Солнечный? — Дин моргнул, пытаясь сфокусироваться. — В Орегоне? Да ну нахер». Он осторожно, стараясь не разбудить того, кто лежал рядом, повернул голову. И сердце пропустило удар. Джен. Она спала. Спокойно, безмятежно, уткнувшись носом ему в плечо. Темные волосы разметались по подушке, ресницы чуть подрагивали во сне, губы приоткрыты. На ней была только тонкая шелковая майка на бретельках, сползшая с плеча. — Джен? — выдохнул Дин еле слышно. Она вздохнула во сне, крепче прижалась к нему, что-то пробормотала. Дин сглотнул. В горле пересохло. «Так. Спокойно. Давай по порядку. Где я? Как я сюда попал? Что за хрень вообще происходит?». Он огляделся внимательнее. Спальня. Большая, светлая, с дорогой мебелью. Комод из темного дерева, трюмо с зеркалом, шкаф-купе во всю стену. На комоде — фотографии. Дин прищурился, пытаясь разглядеть. Он сам. Джен. Вместе. Улыбаются. На одной — в обнимку на фоне моря. На другой — дома, с тортом, задувают свечи. — Твою мать, — выдохнул Дин. — Ммм... — Джен заворочалась, приоткрыла глаза. — Дин? Ты чего не спишь? Рано же. Дин смотрел на нее. На живую, настоящую, теплую Джен, которая только что проснулась и смотрит на него заспанными глазами. Которая лежит рядом в одной постели. Которая... «Стоп. А мы где вообще?». — Джен, — сказал он хрипло. — Где мы? Она моргнула. Потом улыбнулась, потянулась, как кошка. Майка задралась, открывая полоску живота. — Дома, глупый. В Лоуренсе. Ты чего? Приснилось что-то? — Лоуренс? — Дин чувствовал себя полным идиотом. — Канзас? — Ну да. — Джен приподнялась на локте, всмотрелась в его лицо. Провела рукой по щеке. — Ты бледный. Опять кошмары? «Кошмары, — подумал Дин. — Были бы кошмары. А это... что это?». — Я в порядке, — автоматически ответил он. — Просто... странный сон. — Расскажешь? — Потом. Он поцеловал ее в лоб. Просто чтобы что-то сделать. Джен довольно зажмурилась, прильнула к нему. — Ди-и-ин, — протянула она сонно. — А может, не будем вставать еще? Мы ж никуда не торопимся. Она провела рукой по его груди, вниз, по животу. Пальцы скользнули под одеяло. Дин перехватил ее запястье. — Джен. Подожди. Она удивленно подняла брови. — Чего? — Я... мне нужно в душ. И позвонить. — Кому? — Сэму. — Сэмми? — Джен удивилась еще больше. — Он же приедет вечером, на ужин к Мэри. Забыл? Дин замер. — К кому? — К Мэри. Твоей маме. День рождения, помнишь? Мы подарок еще не купили, между прочим. «Мэри. Мама. Жива». У Дина перехватило дыхание. — Дин? — Джен нахмурилась. — Ты точно в порядке? — Да. Точно. Просто... голова болит. — Давай я таблетку принесу. — Не надо. Я сам. Ты спи. Он выбрался из постели, чувствуя себя неуклюжим подростком. Джен смотрела на него с легким беспокойством, но спорить не стала — только вздохнула и снова уткнулась в подушку. — Ладно. Сваришь кофе? — Сварю, — пообещал Дин. Он вышел из спальни, закрыл за собой дверь и прислонился к стене. — Твою мать, — выдохнул он. — Твою мать, твою мать, твою мать. Дом оказался большим. Двухэтажным, с широкой лестницей, дорогой мебелью, кухней-гостиной, откуда пахло кофе и ванилью. Дин прошелся по комнатам, трогая вещи, вглядываясь в детали. Все было настоящим. Слишком настоящим. На кухне — холодильник, забитый едой. На столешнице — кофемашина, дорогая, как в хороших отелях. На стене — календарь с отмеченными датами. «День рождение Мэри» — обведено красным. Дин подошел к окну. За окном — тихий улочка, зеленые лужайки, соседские дома. — Лоуренс, Канзас, — пробормотал он. — Я в Лоуренсе, блядь. Он потер лицо руками. «Джинн. Это джинн. Я помню. Больница, запах сладкий, тварь эта... она меня уколола чем-то. И я отрубился. А теперь... это. Идеальный мир. Мои самые лучшие сны». Он посмотрел на свои руки. Руки как руки. Шрамы на месте, мозоли на пальцах. Он вспомнил дневник отца. Джинны. Создают иллюзии. Кормятся мечтами. Жертва не хочет просыпаться. — Не хочет, — повторил Дин вслух. — А если я не хочу? Он зажмурился, тряхнул головой. Он нашел телефон. Свой старый, знакомый, только экран целый без трещин. Набрал номер Сэма. — Дин? — голос брата звучал удивленно. — Ты чего звонишь? Что-то случилось? — Сэмми, слушай меня внимательно. На меня напал джинн. Я в иллюзии. Мне нужна помощь. Пауза. — Дин, — осторожно сказал Сэм. — Ты пил вчера? — Что? Нет! — Потому что звучит как бред. Какой джинн? Какая иллюзия? Ты в Лоуренсе, дома. Я позвоню Джен, пусть проверит, не температуришь ли ты. — Сэм, твою мать, слушай меня! Мы охотники! Мы убиваем тварей! Папа погиб от демона, мама сгорела на потолке, когда мне было четыре! Сэм молчал несколько секунд. Потом вздохнул. — Дин. Папа умер от инсульта пять лет назад. Мама жива и здорова. Мы не охотники, мы нормальные люди. Ты работаешь в автомастерской, я учусь в колледже. Мы видимся по праздникам. И это, твою мать, нормально. — Сэм... — Дин, я занят. У меня пара через час. Увидимся вечером у мамы. Поговорим тогда. И... проспись, а? Тебе хреново видимо. — Сэмми, пожалуйста... — Всё, давай. Пока. Гудки. Дин уставился на телефон. Руки дрожали. Он оделся. Вещи нашлись в шкафу — его любимые джинсы, чистые футболки, даже куртка кожаная висела, только новая, без потертостей. «Джинн постарался, — подумал Дин. — Все детали учел. Молодец, тварь». Он вышел на улицу. Лоуренс встретил его солнцем и тишиной. Дорогие дома, ухоженные лужайки, соседи, которые машут руками. — Дин! — окликнул его кто-то. — Как там Импала? Запустил уже двигатель? Мужик из соседнего дома, в шортах и с газонокосилкой. — А? Да... нормально, — выдавил Дин. — Заходи, если что! Пивка попьем! — Ага. Обязательно. Он дошел до дома, который ему показывал навигатор. Мамин дом. Тот самый, где они жили когда-то. Только не сгоревший, не разрушенный, а живой. Дверь открыла Мэри. Дин замер. Она была... живая. Настоящая. Чуть старше, чем на фотографиях, с сединой в волосах, с морщинками у глаз. Но живая. Стоит на пороге, улыбается, вытирает руки о фартук. — Дин! — Она распахнула объятия. — Заходи, сынок. Я пирог испекла. Дин стоял как вкопанный. — Мама? — голос сорвался. — Что? — Мэри удивилась. — Ты чего? Соскучился? Она обняла его сама. Крепко, по-матерински. От нее пахло яблоками и корицей. Дин обнял ее в ответ. И понял, что по щекам течет что-то мокрое. — Мама, — прошептал он. — Мам... — Дин, что с тобой? — Мэри отстранилась, всмотрелась в его лицо. — Ты плачешь? — Нет. — Он вытер глаза рукавом. — Пыльца. Аллергия. — Аллергия? У тебя никогда не было аллергии. — Появилась. Мэри покачала головой, но спорить не стала. Повела его на кухню. Кухня пахла счастьем. Пирог, кофе, чистота. Мэри суетилась, накрывала на стол, рассказывала про соседей, про то, как прошел ее день. — А Сэм с Джессикой приедут вечером, — говорила она. — В ресторан пойдем, я заказала столик. Джен тоже придет, да? — Да, — кивнул Дин. — Она говорила. — Ты ее береги, Дин. Лучше не найдешь. Как она тебя бедная терпит то. — Берегу, — сказал Дин и сам не понял, соврал или нет. Мэри села напротив, налила ему кофе. — А теперь рассказывай. Что случилось? — Ничего. — Дин Винчестер, я твоя мать. Я вижу, когда ты врешь. Он смотрел на нее. На живую, настоящую мать, которой у него не было почти всю жизнь. — Мам, — сказал он тихо. — Ты не представляешь, как я по тебе скучал. — Глупости, мы же виделись на прошлой неделе. — Знаю. Но все равно. Мэри улыбнулась, погладила его по руке. — Ты на отца похож. Все переживаешь внутри. А надо иногда говорить. Я здесь, сын. Я всегда здесь. У Дина снова защипало в глазах. «Мама. Живая. Господи, мама живая. Я могу обнять ее, поговорить, услышать ее голос. Я столько лет мечтал об этом. А теперь — и уйти? Вернуться в мир, где ее нет? Где она сгорела на потолке, и я ничего не мог сделать?». Он вернулся домой ближе к вечеру. Джен уже была там — на кухне, что-то готовила, напевала под нос. — О, явился, — она обернулась, улыбнулась. — Где был? — У мамы. — Ну и как она? — Нормально. Пирогом накормила. — Мэри всегда пирогами кормит, — Джен засмеялась. — Я скоро как шарик буду от ее стряпни. Она подошла к нему, обняла за шею. — Ты сегодня странный. Все в порядке? — Ага. — Точно? — Точно. Она посмотрела на него. В ее глазах было что-то теплое, родное, отчего внутри все переворачивалось. — Ладно, давай собирайся. Вещи погладила. В спальне висят. Ресторан был уютным — с мягким светом, белыми скатертями, живыми цветами. Дин сидел за столом, пил виски и смотрел на мать. Мэри смеялась, разговаривала с Джен. Джен улыбалась в ответ, но иногда бросала на Дина странные взгляды — вопросительные, тревожные. Вошел Сэм. С ним — Джессика. Высокая, светловолосая, красивая. Она улыбалась, держала Сэма под руку, и смотрела на него так, как Джен иногда смотрела на Дина. — Мама! — Сэм подошел, обнял Мэри. — С днем рождения! — Спасибо, милый. — Мэри расцеловала его, потом Джессику. — Джесс, ты прекрасно выглядишь. — Спасибо, миссис Винчестер. — Сколько раз говорить — просто Мэри. Дин смотрел на них. Брат — спокойный, расслабленный, без той вечной напряженности в плечах. Джессика — живая, счастливая. Никто не умер. Никто не сгорел. «В этом мире Сэм счастлив. У него есть Джесс, есть мама, есть нормальная жизнь. А в том мире... что у него в том мире? Охота, смерть, постоянный страх. И я, который тащит его за собой». — Дин. — Джен коснулась его руки. — Ты какой-то отсутствующий. Все хорошо? — Да. — Он посмотрел на нее. — Просто рад, что мы все вместе. Она улыбнулась. Та самая улыбка — теплая, родная. Но теперь Дин видел в ней что-то другое. Какую-то неправильность. Идеальность. Ужин прошел хорошо. Говорили о пустяках — о работе Дина, о занятиях Джессики, о планах на лето. А потом Сэм встал, постучал вилкой по бокалу. — Можно слово? Все замолчали. Сэм взял Джессику за руку. Посмотрел на нее. Потом на мать. Потом на Дина. — Мы с Джесс хотели сказать... точнее, объявить... — Он запнулся, улыбнулся. — Мы решили пожениться. Джессика просияла. Мэри ахнула, всплеснула руками. Джен захлопала. А Дин замер. «Поженятся. Сэм и Джессика. Свадьба, дети, дом, нормальная жизнь. Все, о чем он всегда мечтал. Все, чего у него никогда не будет в том мире. А здесь — будет». — Дин! — Мэри трясла его за плечо. — Ты слышал? Сэм женится! — А? Да. — Он встал, подошел к брату, обнял его. — Поздравляю, Сэмми. — Сэмми? — Сэм удивленно поднял брови. — Ты меня так в детстве звал. — Привычка, — буркнул Дин. — Странная привычка. — Сэм посмотрел на него как-то странно, но тут же отвлекся на поздравления. Дин отошел к окну. Стоял, смотрел на ночной город, и чувствовал, как внутри разрастается пустота. Он обернулся. Сэм стоял в кругу семьи, обнимал Джессику, смеялся над шутками. Красивый, молодой, счастливый. И совершенно чужой. «В этом мире я ему не нужен, — понял Дин. — У него есть Джесс, есть мама, есть друзья в колледже. А я... я просто брат, с которым они видятся раз в полгода. Которому можно позвонить, если сломается машина. Который не в курсе его жизни, не знает его проблем, не участвует в его планах». Дом встретил их тишиной. Джен сразу ушла в душ — набегалась за день, устала. Дин сидел в гостиной, смотрел в стену и пил виски. Второй стакан. Третий. Не помогало. Мысли путались, натыкались друг на друга, разбегались. «Мама жива. Сэм женится. Джен рядом. Работа нормальная. Никто не охотится, никто не умирает. Спокойная, обычная жизнь». «А если я не хочу просыпаться? Если я хочу остаться здесь?». Вошёл Сэм. Один. В руках — бутылка пива. Он плюхнулся в кресло напротив, вытянул ноги. — Не спится? — спросил он. — Ага. Сэм молчал. Смотрел на брата. Потом сказал: — Что с тобой, Дин? — В смысле? — В прямом. Ты сегодня сам не свой. Сидел за ужином как привязанный. На маму смотрел так, будто год не видел. Меня Сэмми называешь. Джен сказала, ты утром не в себе был. Дин молчал. Смотрел в свой бокал. — Дин. — Сэм подался вперед. — Ты пил? Или... что-то случилось? Ты можешь мне сказать. — А ты хочешь слушать? — Дин поднял на него глаза. — Ты вообще когда в последний раз меня слушал? Сэм нахмурился. — Что значит — слушал? Мы же разговариваем. — Мы треплемся, — Дин поставил бокал на стол. — Мы треплемся о погоде, о работе, о всякой херне. Мы не разговариваем по-настоящему. Ты не спрашиваешь, как у меня дела. Ты не знаешь, что у меня в голове. Ты вообще меня не знаешь, Сэм. — Дин, ты чего? — Сэм выглядел растерянным. — Ничего пойду спать, — огрызнулся он. «Это не по-настоящему. Я должен выбраться». Под утро он нашел в кабинете старые книги. Не охотничьи — обычные. Но среди них, на дальней полке, стоял потрепанный том — «Мифы и легенды Северной Америки». Дин пролистал его, нашел главу про джиннов. «Создают иллюзии, кормящиеся желаниями жертвы. Человек погружается в идеальный мир и не хочет просыпаться. Со временем джинн высасывает из него жизнь, и жертва умирает во сне, так и не поняв, что реальность была где-то там...». Дин отложил книгу, потер лицо. «Какого хрена я не прочитал это до того, как поперся в ту больницу? — думал он. — В дневнике отца было. Сэм рассказывал. Бобби втирал про то, что надо готовиться, а не лезть на рожон. А я... я же Винчестер, блядь. Я всегда сам. Я всегда знаю лучше. И вот результат — сижу в раю и не знаю, как оттуда свалить». Он встал, прошелся по комнате. «Как они выбираются? В легендах... надо разрушить иллюзию. Понять, что это нереально. Но я и так знаю, что это нереально. А ничего не меняется. Значит... значит, надо сделать что-то, что выбьет меня отсюда. Что-то, что джинн не сможет контролировать». Он вспомнил разговоры с Сэмом в реальности. Тот как-то рассказывал про сны — что если во сне умереть, то проснешься. Тело дергается, мозг выкидывает тебя наружу. — Умереть, — прошептал Дин. — Если я умру здесь — я проснусь там. Мысль была страшной. И единственно логичной. Следующие два дня Дин искал. Он перерыл весь кабинет, нашел еще несколько книг по фольклору. Стоя на кухне он посмотрел на кухонный нож, лежащий на столе. — Твою мать, — выдохнул он. Джен замечала. Она замечала все — как он смотрит на нее, как вздрагивает, когда она подходит, как избегает прикосновений. Как роется в книгах по ночам. Как говорит во сне — какие-то странные фразы про охоту, про тварей, про Сэма. — Дин, — сказала она на третий день, когда он снова сидел за столом с книгой. — Поговори со мной. — О чем? — О том, что с тобой происходит. Ты сам не свой. Ты на меня не смотришь, не прикасаешься, спишь в гостиной. Что случилось? — Ты не она, — сказал он тихо. — Что? — Ты не моя Джен. Джен смотрела на него. В ее глазах мелькнуло что-то — боль? страх? — но она справилась с собой. — Дин, я — это я. Ты совсем с ума сошел? — Может и сошел. Она молчала. Долго. Потом встала и вышла из комнаты. Сэм приехал на следующий день. — Джен звонила, — сказал он без предисловий. — Сказала, что ты с катушек съезжаешь. Что происходит? — Ты не поверишь. — А ты попробуй. Дин смотрел на брата. На этого Сэма — спокойного, сытого, счастливого. Который ни хрена не понимает в охоте. Который не был с ним в огне. — Сэм, — сказал он. — Ты когда-нибудь слышал про джиннов? — Про кого? — Про тварей, которые создают иллюзии. Заманивают людей в идеальный мир и кормятся ими, пока те не умрут. Сэм смотрел на него как на сумасшедшего. — Дин, ты чего? Какие твари? Ты пил? — Не пил. — Дин встал, подошел к окну. — Я в иллюзии, Сэм. Я охотник. Мы с тобой охотники. Настоящие. Мы убиваем тварей. Папа погиб от демона. Мама сгорела на потолке, когда мне было четыре. А здесь... здесь все идеально. Слишком идеально. Потому что это сон. — Дин, — Сэм подошел к нему, осторожно коснулся плеча. — Ты болен? Может, в больницу? — В больницу? — Дин усмехнулся. — Сэм, я в тюрьме. В красивой, удобной, идеальной тюрьме. И мне надо выбраться. Он повернулся к брату. — Я знаю как. Если я умру здесь — я проснусь там. Сэм побледнел. — Что? Нет. Дин, нет. Ты не знаешь, что будет. Может, ты просто... просто уснешь навсегда. Может, это бред. Не смей. — Я должен. — Дин! Сэм схватил его за плечи, встряхнул. — Послушай меня. Я не знаю, что с тобой происходит. Может, это стресс. Может, ты просто сломался. Но убивать себя — не выход. Ты понял? Не выход! — А какой выход, Сэм? — Дин сбросил его руки. — Сидеть здесь и ждать, пока эта тварь высосет из меня жизнь? Ждать, пока я умру по-настоящему? Нет уж. Я лучше рискну. — Дин... — Хватит. Дин прошел на кухню. Взял нож. Тот самый, большой, с длинным лезвием. Сэм замер в дверях. — Дин, положи нож. Пожалуйста. — Не могу. — Ты... ты хоть представляешь, что будет с мамой? С Джен? Если ты это сделаешь? — Они — не настоящие, — тихо сказал Дин. — Они — морок. Иллюзия. Я люблю их, но они — не те, кого я люблю. Он поднял нож, глядя на лезвие. — Прости, Сэмми. Правда. — Дин! — выкрикнул Сэм. Дверь распахнулась. На пороге стояла Мэри. За ней — Джессика и Джен. Все трое — бледные, испуганные, с глазами полными ужаса. — Дин, — Мэри шагнула вперед, протягивая руки. — Сынок, положи нож. Пожалуйста. — Ты не настоящая, — голос Дина дрогнул. — Ты — морок. Моя мама умерла, когда мне было четыре. Она сгорела на потолке. Я видел это. — Дин, я здесь. Я живая. Я твоя мать. — Мэри плакала, слезы текли по щекам. — Пожалуйста, не делай этого. Мы все тебя любим. Мы все хотим, чтобы ты был счастлив. — Счастлив? — Дин усмехнулся горько. — Мам, я не был счастлив ни дня с тех пор, как ты умерла. А здесь... здесь я счастлив. Правда. Но это не по-настоящему. Это ложь. А я не могу жить во лжи. — Дин, — Джен выступила вперед. В ее глазах тоже были слезы. — Я люблю тебя. Я здесь, с тобой. Разве этого мало? — Мало, — прошептал он. — Потому что настоящая ты — там. И она ждет меня. И если я не вернусь — она будет страдать. А я не могу сделать ей больно. — А нам? — спросила Джессика тихо. — Нам ты можешь сделать больно? — Вы — не настоящие, — повторил Дин, но в голосе не было уверенности. Дин смотрел на них. На мать, которую потерял в четыре года. На Джен, которую любил больше жизни. На Джессику, которая могла бы стать его невесткой в другом мире. Их лица. Их слезы. Их мольбы. — Пожалуйста, — прошептала Джен. — Останься. Будь счастлив здесь. Там, в той жизни, что тебя ждет? Горе, смерть, страдания. Ты сам говорил. А здесь — мы. Любовь. Счастье. Разве это не стоит того, чтобы остаться? — Стоит, — сказал Дин. — Очень стоит. Он поднял нож. — Но я не могу. — Дин! Нет! — закричал Сэм. Но было поздно. Дин вонзил нож себе в сердце. Боль была — короткая, острая, обжигающая. А потом — темнота. И голоса, уходящие куда-то далеко-далеко. Потом — холод. Тело затекло, мышцы сводило судорогой. Воздух пах сыростью и той самой сладковатой гнилью — запахом джинна. И наконец — звуки. Голоса. Знакомые. Родные. — Дин! Дин, твою мать, очнись! Сэм. Дин попытался открыть глаза. Веки были тяжелыми, будто к ним привязали гири. Но он справился. Картинка плыла, но постепенно фокусировалась. Он висел. Буквально — висел в воздухе, привязанный за запястья к какой-то трубе под потолком. Руки затекли так, что он их не чувствовал. Из вены на локтевом сгибе торчала игла капельницы. — Дин! — Сэм был прямо перед ним, пытался отцепить веревки. — Джен, помоги! — Я пытаюсь! — Голос Джен доносился откуда-то сбоку. — Здесь узлы, мать их, даже не подберешься! Дин моргнул, прогоняя пелену. Увидел Джен — она стояла на каком-то ящике, пытаясь дотянуться до узлов на его левой руке. Лицо бледное, глаза красные — то ли плакала, то ли не спала. — Джен... — прохрипел он. Голос звучал как у больного старика. Она замерла. Повернулась к нему. В глазах — сначала облегчение, а потом такая злость, что Дин невольно дернулся. — Живой, значит? — выдохнула она. — Джен, я... — Молчи! — рявкнула она. — Молчи, блядь! Ты у нас теперь говорить будешь, когда я скажу! Она дернула узел с такой силой, что веревка затрещала. Сэм даже отшатнулся. — Джен, ты чего? — осторожно спросил он. — Чего? — Она повернулась к нему, и Сэм увидел ее лицо — злое, мокрое от слез, с трясущимися губами. — Я тебе скажу чего! Этот придурок свалил один, без предупреждения, без плана, без нас! — Джен, успокойся... — прошептал Сэм. — Не успокоюсь! — Она снова вцепилась в узел. Дин смотрел на нее и чувствовал, что лучше бы он еще поспал. Хотя бы минут пять. — Джен, — начал он. — Я... — Я сказала — молчи! Узел наконец поддался. Джен рванула веревку, и правая рука Дина освободилась. Он дернулся, пытаясь удержаться левой, но сил не было. — Сэм, держи его, — скомандовала Джен, переходя к другому узлу. — Чтоб не рухнул, придурок. Сэм подхватил брата под мышки. — Джен, он же бледный как смерть, может, не надо... — Не надо чего? — Она распутывала левый узел с такой яростью, что узел сдался за секунду. — Не надо его бить? Надо, Сэм. Очень надо. Для профилактики. Левая рука освободилась. Дин повис на Сэме, пытаясь понять, стоят ли у него ноги. Джен спрыгнула с ящика. Подошла к нему. Встала прямо перед ним. И врезала ему по плечу. — Ай! — Дин дернулся. — Ты чего? — Это за то, что свалил один! — Она ударила снова — по груди. — Это за то, что не отвечал на звонки! — Джен, блядь! Еще удар. — Это за то, что я думала, ты сдох! — Еще. — Это за то, что ты придурок! — Джен, хватит! — Сэм попытался ее остановить, но она отмахнулась. — Не хватит! — Она замахнулась снова, но Дин перехватил ее руку. — Хватит, — сказал он тихо. — Я понял. Виноват. Идиот. Прости. Она выдернула руку. Резко выдернула иглу из вены. Тот поморщился, но промолчал. Джен зажала ранку пальцем, потом достала платок, перетянула. И тут сзади раздался звук. Тихий, шелестящий, как сухая трава на ветру. Все трое замерли. Дин обернулся первым. В дверях стоял джинн. Высокий, бледный, с синими глазами без зрачков. — Охотники, — прошелестел он. Времени на разговоры не было. Сэм рванул к рюкзаку, который бросил у входа. Джен уже держала в руке нож — серебряный, с темными разводами запекшейся крови ягненка. Джинн шагнул вперед, поднимая руку. Сэма отбросило к стене — он врезался спиной в бетон, охнул, но не выпустил из руки пистолет. Джен уже бежала вперед. Дин рванул к ней, перехватывая ее за плечо. — Сзади! — крикнул он, толкая ее в сторону. Она развернулась, уходя от очередной атаки. Сэм выстрелил — пуля прошла сквозь джинна, не причинив вреда, но отвлекла его ровно на секунду. Этой секунды хватило. Джен прыгнула. Нож вошел джинну в спину — по самую рукоятку. Тот закричал — страшно, пронзительно, зашатался. Джен выдернула лезвие. Джинн рухнул на колени. Его тело начало тлеть — распадаться на куски, превращаться в пепел. Через минуту на полу осталась только серая пыль и вонь паленой плоти. Джен стояла над ним, тяжело дыша, сжимая окровавленный нож. Сэм поднялся, потирая ушибленную спину. Дин опирался о стену, пытаясь отдышаться. — Готов, — выдохнула Джен. — Да, — кивнул Сэм. — Похоже на то. Дин огляделся. В комнате, кроме них, были еще трое — подвешенные к потолку люди. Двое парней и девушка. Бледные, худые, без сознания. — Их надо снимать, — сказал он. — Снимем, — Джен уже подходила к ближайшему. — Сэм, помоги. Три часа спустя. Они доехали до дома к ночи. И когда Дин, всё ещё шатаясь, вышел из машины, он не пошел к дому, а обернулся и крепко, до хруста в рёбрах, обнял их обоих — Сэма и Джен. Свою настоящую, дурацкую, неидеальную, единственно верную семью. — Простите, — прошептал он им в плечи. — Мы подумаем, — буркнул Сэм, хлопая его по спине. Джен, прижимаясь к нему сильнее. Дом погрузился в сонную, исцеляющую тишину. Сэм, едва переступив порог, пробормотал что-то невнятное и поплёлся в свою комнату, чтобы вырубиться часов так на двенадцать. Бобби, дождавшийся их, лишь кивнул, оценивающе оглядел бледное, осунувшееся лицо Дина, хлопнул его по плечу — жест, заменявший «рад, что живой» — и удалился в кабинет, гася свет. Джен чувствовала странную, нервную бодрость. Она молча поднялась наверх, в свою комнату, где пахло её мылом, книгами. Сбросила грязную, пропахшую дымом и потом одежду, приняла быстрый душ, смывая с себя остатки того проклятого места. Надела чистые, мягкие пижамные штаны и большую футболку, снова Дина, она уже не могла спать в других. Потом подошла к тумбочке. В ящике, под стопкой журналов, лежала небольшая коробочка. Она достала её, открыла. Внутри, на бархате, лежали очки в тонкой стальной оправе. Не модные, а самые обычные, купленные в аптеке после того, как она впервые в жизни не смогла разобрать мелкий шрифт в старом дневнике Бобби. Минус полтора и астигматизм, сказал врач в Портленде. Несильный, но читать без них теперь было напряжно. Она стеснялась их. Очки казались ей признаком слабости. Ни Бобби, ни Сэму, ни тем более Дину она о них не сказала. Надевала только наедине с собой. Она устроилась в кровати, укутавшись в плед, и открыла книгу. Страница двадцать третья. Она не помнила, что было на двадцать второй. Мысли были не здесь. Не прошло и двадцати минут, как дверь тихо открылась, без стука. В проёме возник Дин. Он тоже помылся, сменил одежду на чистые клетчатые штаны и тёмную футболку. Волосы были ещё влажными. На лице — та же усталость, но в глазах стояло нечто неспокойное, требующее присутствия. «Не спится, — подумал Дин, входя в комнату. — Конечно не спится. Нужно её видеть. И не просто видеть. Нужно объясниться. Она злая, я знаю. По глазам видел, когда обнимал. Сейчас будет скандал. Ладно. Пусть скандал. Пусть орёт. Заслужил». Он вошёл, как входил последнее время — по-хозяйски, без спроса, как будто это была и его комната тоже. Его взгляд скользнул по ней, и он замер. Не потому что она в его футболке. А потому что на её носу сидели очки. «Очешуеть, — только и успел подумать Дин. — Очки. У неё очки. С каких пор? Она их прятала. Стеснялась, что ли? Дура. Это же... это сексуально. Это как голая, только умная. Твою мать, Дженни, ты меня сейчас просто убьёшь нахер». Джен застыла, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар. Она машинально потянулась к ним, чтобы снять. — Не надо, — тихо сказал Дин. Голос сел, стал хриплым. Он закрыл дверь, медленно, смакуя движение, и сделал несколько шагов вглубь комнаты. — Не снимай. «Не снимай. Дай посмотреть. Дай запомнить. Ты в моей футболке, с мокрыми волосами, в этих очках... я сейчас кончу просто от вида, даже не прикасаясь». — Это… я просто читаю, — она опустила руку. — Мелкий шрифт. — Я вижу, — он подошёл ближе, сел на край кровати напротив неё. Его взгляд раздевал её медленно, сантиметр за сантиметром. — Оставь. Мне нравится. Очень... профессорско. «Профессорско, блядь. И одновременно — шлюховато. Как будто ты сейчас лекцию прочтешь, а потом раздвинешь ноги. Господи, о чем я думаю?». — Спасибо, кажется, — она сняла очки всё-таки, но не убрала, вертела в руках. — Дай-ка. Она протянула. Он взял их, аккуратно протёр линзы об край своей футболки — медленно, глядя ей в глаза, — и протянул обратно. — Надевай. Она надела. Он смотрел, не отрываясь. — Так лучше, — выдохнул он. — Дай сюда свои ноги. — Что? — Ноги, Палмер. Ты на них весь день бегала, за рулём сидела. Они сейчас как деревянные. Дай сюда. «Ноги, — подумал Дин, беря её ступни в ладони. — Самый безобидный предлог прикоснуться к ней. Хотя какая разница. Я буду трогать её хоть за пятки, хоть за что. Мне нужно кожей чувствовать, что она — есть». Она вытянула ноги. Он положил их себе на колени и начал массировать. Его пальцы, грубые, с мозолями, вминали подушечки стоп, давили на пятки, скользили между пальцев. Она ахнула, откинула голову. — Боже… Откуда ты это умеешь? — У отца после охоты ноги болели, — сказал он, не останавливаясь. — Расслабься. — Ты... ты была там. Она медленно повернулась. В глазах — смесь любопытства и боли. — Я? — Да. Другая ты. В платьях. С пирогами. Идеальная домохозяйка. «Которая пахла ванилью и не пахла сексом. Которая ложилась спать в десять и вставала с улыбкой. Которую хотелось трахнуть разве что из вежливости. Не то что тебя — тебя хочется трахать всегда, даже когда ты злая, даже когда орёшь». — Звучит скучно, — сказала она. — Ага, — он усмехнулся. Она открыла глаза, посмотрела на него поверх очков. Взгляд — тёмный, тяжёлый. — Ты её трахал? Он замер. Потом медленно поднял голову. — Что? — Ту, идеальную. Ты с ней спал? — Нет, — сказал он. — Не успел. — Не успел или не хотел? — спросила Джен подняв брови. — Не хотел. Они помолчали. — В том мире у тебя, наверное, были какие-нибудь секси-очки. С стразиками. — Прекращай, — она бросила в него маленькую подушку, но засмеялась. — Я представляю… «О, дорогой Динни, как прошёл твой день в автосалоне? Хочешь пирожок?» — «Конечно, дорогая, — передразнил он её фальшивым голосом. — А ты не забыла погладить мои рубашки? И вынести мусор?» — Ага, и пока ты там выносишь мусор, я звоню своему любовнику-сантехнику, — парировала Джен, уже хохоча. — О, вот это поворот! — Дин рассмеялся по-настоящему, громко и свободно. — Значит, в том мире ты ещё и шлюшка! — А ты думал. Идеальная домохозяйка, у которой пироги сами пекутся, а муж вечно в гараже с машинками возится — конечно, у неё будет любовник. Жизненная необходимость. — Жестокая ты, Палмер, — Дин покачал головой, но в глазах плясали смешинки. — Разрушаешь мои иллюзии об идеальном браке. — Это не иллюзии разрушаются, это реальность в дверь стучится, — она поправила съехавшее одеяло, укутываясь обратно. — Ну сантехник — это ещё нормально, — Дин задумчиво почесал подбородок. — А если бы почтальон? Или хуже — библиотекарь? Представляешь, приходит такой с книжками, очкастый, вежливый, и пока я там масло в двигателе меняю... — Очкастый, говоришь? — Джен прищурилась, глядя на него поверх оправы. Потом, не говоря ни слова, сняла очки и протянула ему. — На-ка, примерь. — Чего? — Примерь, говорю. Хочу посмотреть, как ты будешь выглядеть в роли библиотекаря. Дин с подозрением посмотрел на очки. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Он вздохнул, взял очки, неуклюже нацепил на нос. Мир немного расплылся — диоптрии были не его, — но он старательно сделал серьёзное лицо. — Ну как? — спросил он голосом интеллигента в хамском исполнении. Джен захохотала, запрокинув голову. — Боже, ты похож на учителя химии, который втайне варит метамфетамин. — Иди на хрен, — беззлобно огрызнулся он, но улыбнулся. Девушка перелезла к нему на колени. Дин даже не понял, как это случилось — секунду назад она лежала в подушках, а уже через миг оказалась сверху, верхом, прижимаясь бёдрами к его бёдрам. Мужчина замер, руки автоматически легли ей на талию, пальцы сжались. — Джен... — Тихо, — она смотрела на него сверху вниз, изучая лицо. Очки на нём, её очки, сидели криво, одна дужка съехала, линзы запотели от его дыхания. Она протянула руку, поправила их, аккуратно, медленно, глядя ему прямо в глаза. — Знаешь... — Что? — А ведь правда сексуально, — её голос стал ниже, тягучее. — Учитель химии, который варит мет. Есть в этом что-то... опасное. — Ты чего творишь? — спросил он, и голос сел, охрип окончательно. — Ничего, — она наклонилась ближе, почти касаясь губами его губ. — Просто сижу. «Сидит, блядь, — подумал он. — На мне. Трётся. Дышит в рот. И говорит, что просто сидит. Дженни, ты меня сейчас в могилу сведёшь. Или в психушку. Но сначала — в стояк, в котором мне уже больно». В какой-то момент она оторвалась него. Посмотрела в глаза. Улыбнулась — медленно, хищно, довольно. А потом просто слезла с него. Он даже не сразу понял, что произошло. Секунду назад она была на нём, тёплая, тяжёлая, желанная — и вдруг её нет. Она легла рядом, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. — Джен? — голос у него охрип окончательно, в нём звучало такое непонимание, что даже смешно. — М? — она не открывала глаз. — Ты чего? — Спать, — сказала она спокойно. — Поздно уже. — В смысле — спать? — он подвинулся к ней, оперевшись на локте. — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно, — она зевнула, демонстративно, смачно. — Устала. Спать хочу. — Джен... — Спокойной ночи, Дин. «Спокойной ночи, блядь, — пронеслось у него в голове. — Она сейчас издевается? Она меня завела до состояния «срочно нужен холодный душ», а теперь — "спокойной ночи"?» — Ты охренела? — спросил он прямо. — Нет, — она открыла один глаз, посмотрела на него. — А что? — А то! — он указал рукой вниз. — Ты видишь это? — Вижу, — она посмотрела вниз, потом снова ему в глаза. Спокойно, без тени смущения. — И что? — И что?! Джен, я сейчас лопну! — Ну, — она пожала плечами. — Переживёшь. Не в первый раз. — Дженнифер. — Дин. — Ты издеваешься? — Немного, — она улыбнулась, и в улыбке этой было что-то кошачье, сытое, довольное. — Ладно, не немного. Сильно. — Ты меня убиваешь, — выдохнул он. — Нет, — она поправила очки на его носу, нежно, почти ласково. — Я тебя воспитываю. Чтобы в следующий раз думал, прежде чем свалить в одиночку. — Джен… — Если совсем невтерпёж, — она улыбнулась, — ванна там, дальше по коридору. Можешь сходить. Передёрнуть. Я не обижусь. — Чего?! — Ты слышал. Ванна. — Джен! — Дин, — она снова зевнула. — Я спать. А ты иди, разбирайся со своим счастьем. Мужчина сидел, глядя на неё, и в голове не укладывалось. — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно, — она закрыла глаза. — Спокойной ночи. — Ты... ты... — он задыхался от возмущения и желания. — Ты монстр! — Я знаю, — девушка улыбнулась, не открывая глаз. — Иди уже, а то лопнешь. «Лопну, — подумал он. — Блядь, реально лопну. Она завела меня до такого состояния, что я готов кончить просто от мысли о ней. И теперь отправляет в ванну. Одного. С самим собой. Как подростка». — Джен, ну пожалуйста, — голос у него был жалобный, почти скулёж. — Ты же понимаешь... — Понимаю, — она открыла один глаз. — Именно поэтому и отправляю. Чтобы ты запомнил. Чтобы в следующий раз, когда соберёшься уехать один, вспомнил эту ночь и подумал — а стоит ли оно того? — Жестоко. — Я предупреждала, — она снова закрыла глаза. — Иди. Ванна ждёт. Он посидел ещё минуту, глядя на неё. Потом вздохнул, откинул одеяло и встал. Стояк никуда не делся — торчал гордо и болезненно, натягивая штаны. — Я пойду, — сказал он обречённо. — Иди-иди, — она махнула рукой, не открывая глаз. — И буду думать о тебе. — Ожидаемо. — И материться. — Это святое. Он дошёл до двери, остановился, обернулся. — Джен? — М? — Я тебя люблю. Даже когда ты такая стерва. — Я знаю, — она улыбнулась в подушку. — Я тебя тоже. А теперь иди, обрадуй свою руку. — Господи, — выдохнул Дин и вышел в коридор.