Religion

Возвращение было похоже на мягкое приземление в уютную берлогу. Дом встретил их запахом кофе, жареного бекона и сухим жаром печки, из которой доносилось тихое потрескивание поленьев. Сэм, выглянув из-за своего ноутбука, поднял одну бровь с немым вопросом: «Ну как?». Дин в ответ лишь хмыкнул и бросил ему пакет со спальниками: «Стирай, братец, ты у нас главный по быту». Бобби, стоя у плиты, окинул их обоих оценивающим взглядом, будто проверяя на наличие повреждений или, что более вероятно, следов «неприличного» поведения на природе. За его спиной окно было слегка заледеневшим по краям. — Не замёрзли? — спросил он, снимая с огня сковороду. — На днях обещают первый серьёзный заморозок. «Живы, — подумал Бобби, разглядывая их. — Довольные, румяные, и даже не поругались, судя по всему. Значит, всё хорошо. А то, что она какая-то задумчивая — так это её дело. Молодость, любовь, всякие мысли в голове. Сами разберутся». — Не-а, — отозвался Дин, растирая замёрзшие руки. — Рыбу поймали? — Одного окуня, — с важным видом отрапортовал Дин. — Но, по гуманитарным соображениям, отпустили обратно в естественную среду обитания. Символически. — Ага, «символически», — пробурчал Бобби, но поставил на стол две дымящиеся тарелки. — Ну, садитесь, согревайтесь. Сэм всё тут извёлся, думал, вас медведи сожрали. За столом царила лёгкая, непринуждённая атмосфера, оттенённая уютом надвигающихся холодов. Сэм расспрашивал о месте, о дороге. Дин с пафосом рассказывал о своём мастерстве в запускании «блинчиков» по воде, которая была уже ледяной. Джен больше молчала, но улыбалась, поддакивала, чувствуя, как тёплая, почти печная обыденность дома обволакивает её, как целебный бальзам. И всё же, под этой оболочкой, тикало — тихое, настойчивое чувство. «Тикает, — думала она, глядя, как Дин размахивает руками, рассказывая про свои камешки. — Внутри тикает. Как бомба. И я знаю, что однажды она взорвётся. Вопрос только — когда и кого зацепит». После завтрака Дин, к всеобщему удивлению, вызвался помочь Бобби с инвентаризацией в подвале — месте, куда даже в холода не стремилась забираться местная живность. Сэм ушёл досыпать. И у Джен появилось окно. «Окно, — подумала она, поднимаясь в свою комнату. — Время. Возможность. Надо пользоваться, пока они заняты. Пока Дин не начал задавать вопросы. Пока я не передумала». Она поднялась в свою комнату, закрыла дверь и села за старый, видавший виды стол. Достала ноутбук. Сердце билось чуть чаще, чем следовало. За окном серое, низкое небо нависало над пожухлым газоном, предвещая скорый снег. Она знала, что Бобби уже копал. Но Бобби был осторожен, методичен. У него были свои источники, свои старые связи. У неё же было другое оружие — настойчивость, цифровая смекалка и та одержимость, которую может дать только личная боль. Она начала с малого. С публичных архивов. С газетных заметок об аварии, которые Бобби когда-то давно скупил и спрятал, но которые теперь можно было найти в оцифрованных библиотеках. Она вбивала дату, место, имена — Майкл и Элиза Палмер. На экране возникали те же скупые строчки, что она знала наизусть: «Трагическое ДТП на шоссе 101… оба погибли на месте… их малолетняя дочь Дженнифер чудом выжила…». Никаких подробностей. Никаких имён свидетелей. Сухо, будто списано с пресс-релиза. «Слишком чисто, — подумала она, грызя губу. — Слишком аккуратно. Как будто кто-то специально подчистил всё. Убрал лишнее. Оставил только то, что можно показывать». Она полезла глубже. Форумы местных жителей того района, архивные группы в социальных сетях, посвящённые истории округа. Искала любые упоминания того дня, того участка дороги. «Давай, Джен, — подбадривала она себя. — Где-то там должно быть. Кто-то что-то видел. Кто-то помнит. Люди любят обсуждать чужие трагедии. Особенно старые. Особенно те, где есть дети». Через два часа упорных поисков она наткнулась на ветку старого, полузаброшенного местного форума. Обсуждение «странных происшествий на 101-м». Кто-то под ником «RoadWalker» упомянул вскользь, лет десять назад: «…а помните ту жуткую аварию с семьёй Палмеров? Моя тётка работала тогда в кафе неподалёку. Говорила, что перед этим к ним заходила какая-то пара — мужчина и женщина, вели себя нервно, всё оглядывались, как будто кого-то боялись. А потом — бац, через час — авария. И странно, говорит, что машину их потом так быстро убрали, почти сразу. Будто спешили…». Джен замерла, вчитываясь в строчки. Пара. Боялись. Спешили убрать. «Мам, пап... что вы натворили? Во что вы вляпались? И почему это до сих пор висит надо мной?». Каждая деталь была гвоздём в крышку гроба версии о «несчастном случае». Она попыталась отправить личное сообщение «RoadWalker», но аккаунт был неактивен. Тупик. Но это был след. Маленький, обрывочный, но след. «Есть, — выдохнула она. — Хоть что-то. Значит, не зря. Значит, есть куда копать. Надо найти эту тётку. Надо найти того, кто помнит». «Но как? Аккаунт мёртвый, имя неизвестно, ник — «RoadWalker». Чёрт, чёрт, чёрт». Она слышала шаги на лестнице и быстро свернула все вкладки, переключившись на безобидную статью о зимовке птиц в Орегоне. «Синицы, — усмехнулась она про себя, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Надо же было придумать. Синицы. Дин купится? Наверное, нет». Дверь открылась — это был Дин, в пыльной футболке, с потным лицом, но на щеках ещё играл румянец от холода подвала. — Бобби — садист, — заявил он, плюхаясь на её кровать. — У него в подвале температура, как на улице, и целая коробка ржавых капканов. И паук размером с мою ладонь. Я чуть не стал очередной жертвой его «коллекции». Чем занимаешься? — Читаю про синиц, — солгала она, закрывая ноутбук. — Оказывается, они зимой сбиваются в стайки, чтобы теплее было. «Синицы, блядь, — усмехнулся он про себя. — Она реально думает, что я куплюсь на синиц? Она сидит с таким видом, будто заговор раскрыла, а не про птичек читала. Ну ладно, девочка моя. Играй. Я подожду». — Умные птицы, — он улыбнулся, но взгляд его был внимательным. — Скучно? — Немного. После вчерашнего… всё кажется пресным. «Пресным, — повторил он про себя. — Ага. Или страшным. Или тревожным. Что-то у неё в голове, и это не синицы. Но лезть не буду. Сама скажет, когда будет готова». — То же самое, — он вздохнул. — Пойдём вниз. Сэм хочет устроить киномарафон всех «Звёздных войн» подряд. Говорит, лучший способ переждать хмурый денёк. Угрожает, что если мы откажемся, будет читать нам вслух свои конспекты по демонологии. Это страшнее любой Империи. Она засмеялась и пошла за ним, оставив ноутбук и тревожные мысли на столе. Но они не ушли. Они затаились, как тот паук в холодном подвале Бобби, тихо плетя паутину в углу её сознания. Киномарафон превратился в хаотичное, весёлое мероприятие с пиццей, криками на экран, «Нет, Люк, не доверяй ему!», и спорами о том, могли бы джедаи победить демона. Сэм утверждал, что Сила — это просто другая форма энергии, а Дин парировал, что световой меч — «просто дурацкая палка, рядом с хорошим дробовиком». Джен сидела, прижавшись к Дину, и позволяла шуму и теплу семьи отгонять тени за окном, где уже ранние сумерки начинали красть краски с пейзажа. Но иногда, в тихие моменты между эпизодами, её взгляд устремлялся куда-то вдаль, к окну, за которым медленно, неумолимо сгущалась холодная ночь. Дин, чувствуя, как она замерла, чуть сильнее прижал её к себе. — Всё нормально? — шепнул он ей в ухо, пока Сэм увлечённо спорил с экраном. — Да, — она улыбнулась ему в ответ. — Всё хорошо. Просто... задумалась. Когда стемнело окончательно, Сэм наконец сдался и пошёл спать, а Дин заснул прямо на диване под звуки титров, Джен осторожно выбралась из-под его руки. Она прошла в кухню, налила себе воды и стояла, глядя на чёрный, непроглядный двор. Холодок от оконного стекла щекотал кожу. Её план был прост и опасен. Она не могла копать глубоко из дома. Ей нужно было выйти в поле. Физически. Вернуться туда, где всё началось. Опрашивать старых жителей, рыться в архивах соседних городов. А приближающаяся зима усложняла всё: дороги, возможность застать людей, само настроение — все прячутся по домам. И для этого нужен был предлог. И время. «Сказать, что еду к подруге из Чикаго? — думала она. — Или что нужно в университет, забрать вещи, пока снега не намело?..». Она вздрогнула, когда сильная, тёплая рука легла ей на плечо. — Опять мысли уносят? — тихо спросил Дин. Он стоял босиком, его волосы были взъерошены, а сам он казался сонным и беззащитным. «Проснулся. Опять проснулся. Опять почувствовал, что меня нет. Как он это делает?». — Просто… холодно что-то от окна, — сказала она, оборачиваясь и прижимаясь к нему, к его теплу. Он обнял её, поцеловал в макушку. — Не перегружай себя, ладно? — прошептал он, и в его голосе снова прозвучала та самая, едва уловимая тревога. — У нас есть время. Всё время в мире. Джен закрыла глаза, пряча в его груди своё лицо. Если бы он только знал, как ей не хватало этой роскоши — времени. Она боялась, что его у них как раз может и не быть. Пока призраки прошлого не получили имена, каждый день их хрупкого счастья был украденным. А зима, со своими метелями и закрытыми дорогами, могла стать непреодолимой преградой. Она должна была успеть. Ценой тишины. Ценой лжи. Ценой того, чтобы на время снова стать охотником-одиночкой в этом засыпающем мире. — Я знаю, — солгала она ему во второй раз за день. — Пойдём спать. План Джен рухнул утром, едва успев созреть. Бобби, хмурый и озабоченный, спустился на кухню с телефоном у уха. За окном моросил холодный колючий дождь. — Да, да, слышу… Чёрт возьми. Ладно. Буду через пару часов. — Он положил трубку и обвёл взглядом стол, за которым завтракали Джен, Дин и Сэм. — В Салеме всплыло дело. Друг зовёт. Похоже на полтергейста в старом отеле, но есть нюансы. Нужна пара глаз и рук. Сэм, соберись, поедешь со мной. Надо успеть до того, как дороги замеет. Сэм, не ожидавший такого поворота, кивнул, быстро допивая кофе. Дин насторожился. — А нам что, цветочки тут нюхать? Мы впятером быстрее справимся. — Отдохните, — отрезал Бобби, смотря прямо на него. — А не скачите по новым делам. Вы тут оба остаётесь. Дрова поколоть надо — запасы подходят. И печь проверить. Дело на сутки, не больше, если погода не подведёт. Протест застыл на губах Дина. Он видел в глазах Бобби не приказ, а заботу. И усталость, которую сам носил в костях, дала о себе знать. Он кивнул, сдаваясь. — Ладно, ладно. Будем тут вашу крепость от холода оберегать. Только чтоб ты, Гулливер, — он ткнул пальцем в Сэма, — не полез в какую-нибудь дырку в стене без страховки. — Обещаю, — ухмыльнулся Сэм, уже собирая свою сумку. Через час Бобби и Сэм уехали на грузовике, оставив дом на попечение Дина и Джен. Тишина, наступившая после шума двигателя, была непривычно густой, подчёркнутой завыванием ветра в печной трубе. Дин стоял посреди кухни, скрестив руки. — Ну что, мисс Палмер? Комендант оставил нам задачи. С чего начнём? Подвиг дровокольный или подвиг пече-проверочный? Джен, чьи планы тайно свалить рассыпались в прах, вздохнула про себя. План «Б»: выждать. — Давай с дров, — предложила она. Они вышли на задний двор, где под навесом аккуратно лежали пни. Воздух был холодным и влажным. Дин, с неподдельным энтузиазмом, взял топор, размял плечи и с характерным звонким «хыть!» вогнал лезвие в первое полено. Ровные щепки летели в стороны. Джен складывала расколотые плахи в поленницу, а в голове прокручивала найденную информацию: «пара, которая боялась», «быстро убрали». Нужны были имена. Нужны были живые свидетели. «RoadWalker, — думала она. — Кто ты? Где ты? И где твоя тётка, которая работала в кафе? Если бы я могла уехать. Если бы я могла начать копать по-настоящему». — Эй, дровосекша! — крикнул Дин, на секунду останавливаясь, чтобы снять куртку. От него шёл пар. — Не замёрзла? — Пока нет, — она оторвалась от своих мыслей. — Работаем же. Они работали в слаженном, почти ритмичном молчании, прерываемом только ударами топора и шорохом переносимых поленьев. Потом пошли проверять печь и заслонки. Вечером, после ужина, который они приготовили вместе — густую похлёбку, идеальную для холодного дня, Джен почувствовала, как на неё давит груз невысказанного. Ей нужно было побыть одной. — Я, наверное, пойду в душ, — сказала она, вставая. — От щепок и угольной пыли отмоюсь. — Давай, — Дин, развалившись на диване с книгой по ремонту двигателей, что было верхом иронии, лишь кивнул. — Только горячую воду не всю израсходуй, а то котёл потом долго раскочегаривать. Душ действительно помог. Горячая вода смывала не только грязь, но и часть нервного напряжения, накопленного за холодный, наполненный тяжёлыми мыслями день. Она стояла, закрыв глаза, подставив лицо потоку, когда дверь в ванную внезапно открылась, пропуская клубы пара в прохладный коридор. В проёме возник Дин. Он вошёл, как входил в её комнату — без стука, по-хозяйски, абсолютно уверенный в своём праве. Он был уже без футболки, в одних джинсах, и его волосы были слегка взъерошены. Не было в его действиях грубой похоти, скорее… интимная уверенность, потребность в близости после дня, проведённого в труде и тишине. Он просто закрыл за собой дверь, прислонился к раковине и смотрел на неё сквозь полупрозрачную шторку душевой. — Дин! — воскликнула она, инстинктивно прикрывшись. — Что? — он поднял брови с наигранным непониманием. — Я просто зашёл… зубы почистить. Морозит что-то внизу. А тут тепло, и ты. Совпадение. Она рассмеялась, понимая его игру. — И для чистки зубов нужно было раздеваться? — Жарко, — парировал он, с ленцой проводя пальцем по запотевшему зеркалу. — И скучно одному. Можно к тебе? Он не ждал разрешения. Разделся. Отодвинул шторку и шагнул внутрь. Пространство стало катастрофически тесным. Горячая вода тут же намочила его кожу, смывая остатки древесной пыли. Он не пытался её целовать. Просто встал рядом, подставил лицо и плечи под струи, закрыл глаза. — Боже, это хорошо, — прошептал он. — Прямо в кости тепло идёт. Джен смотрела на него. Вода стекала по его лицу, по напряжённым мышцам плеч, по груди со старыми шрамами. Он выглядел уставшим, уязвимым и бесконечно дорогим. Она взяла с полки шампунь, выдавила на ладонь. — Поворачивайся. Он послушно повернулся к ней спиной. Она начала мылить его волосы, массируя кожу головы своими пальцами. Дин издал тихий, почти кошачий звук удовольствия и облокотился руками о стенку. — Вот это сервис, — пробормотал он. — Пять звёзд. Отзыв напишу. — Молчи, — она смыла пену, потом взяла мочалку и мыло, начала медленно водить ею по его спине, по плечам, смывая дневную усталость. Это был жест заботы в этом маленьком тёплом мире, отгороженном от надвигающейся зимы. — Джен, — тихо сказал он, не оборачиваясь. — Мм? — Спасибо. Она прижалась лбом к его мокрой спине между лопаток, чувствуя, как бьётся его сердце. — Не за что. Дин повернулся, взял её лицо в свои мокрые ладони. Вода стекала с его ресниц. Он посмотрел на неё так пристально, словно пытался прочесть что-то, спрятанное глубоко внутри, под этой временной, хрупкой защитой. — Всё в порядке? Правда? — спросил он, и в его глазах снова промелькнула тень той же тревоги, что была у озера. Джен, стоя перед ним обнажённая и мокрая в этом коконе тепла, чувствовала, что нет лучшей возможности для лжи. — Правда, — солгала она, целуя его в мокрые губы. — Всё прекрасно. Он, кажется, поверил. Или сделал вид. Он просто обнял её, и они стояли так под горячим душем, просто держась друг за друга, пока вода не начала остывать. Потом он вытер её большим, мягким полотенцем, как ребёнка, и завернул в него же и отнёс в спальню, где уже пахло холодом и сквозняком от старого окна. Дин лёг рядом, обнял её через толстый слой ткани полотенца, и они заснули, слушая, как за окном воет ветер и стучит по крыше начавшийся наконец снег с дождём. Джен, засыпая, думала, что, возможно, это — умение просто быть рядом, греть друг друга в надвигающийся холод — и есть самая большая роскошь и самое большое искушение. Искушение забыть обо всём и остаться в этом моменте навсегда. Но она не могла. Потому что призраки её прошлого не боялись зимы. И завтра, или послезавтра, когда Бобби и Сэм вернутся, а дороги, возможно, заметёт, она должна будет найти способ начать свою тихую охоту. И этот мирный, трудовой день, этот нежный вечер в тёплом убежище станут для неё и утешением, и горьким напоминанием о том, что она рискует потерять, если потерпит неудачу или опоздает. Недели текли с непривычной, почти мирной монотонностью. Джен продолжала свои тихие изыскания, но теперь это были лишь осторожные зондажи в интернете, совершаемые в те редкие часы, когда она оставалась одна в своей комнате. Она собирала имена, даты, обрывки слухов, складывая их в отдельный зашифрованный файл, как мозаику, которую боялась собрать воедино. Поездка куда-либо пока откладывалась — слишком много глаз, слишком много вопросов. Она решила, что сначала нужно иметь на руках нечто большее, чем смутные подозрения. А вокруг царила предрождественская суета, настолько непривычная для дома Бобби, что казалась почти сюрреалистичной. Сам Бобби ворчал, но в его ворчании сквозило странное удовлетворение. Он таскал из погреба запасы, проверял гирлянды, которые, по его словам, «ещё со времён Кеннеди», и как-то раз даже привёз из города мешок мандаринов, что было высшим знаком приближающегося праздника. Дин, к всеобщему удивлению, оказался инициатором большинства начинаний. Именно он в один из дней объявил: — Настоящая ёлка. Без вариантов. Никаких пластиковых уродцев. — И где ты её возьмёшь? — скептически спросил Сэм, не отрываясь от монитора. — Украдёшь из национального парка? — Мы её срубим, — заявил Дин с видом первопроходца. — Как наши предки. Честно, по-охотничьи. Бобби, у тебя же где-то старая пила валяется? — В сарае, — буркнул Бобби, не глядя. — Только чур, не ту, что для резки металла. И смотрите под ноги, а то вместо ёлки ногу себе отпилите, потом мне возиться. И вот, в хрустящее морозное утро, когда тонкий слой первого снега лишь «припорошил» лес, как говорил Бобби, Дин и Джен собрались на вылазку. — Одевайся теплее, Палмер, — скомандовал Дин, уже закутанный в свою тёплую серую толстовку и куртку. Джен уже натягивала фуфайку, когда он, порывшись в шкафу в прихожей, извлёк на свет божий тот самый оранжево-зелёный полосатый шарф. — А вот и главный аксессуар, — объявил он с торжеством. — Дин, нет, — застонала Джен, отступая. — Только не это. Я буду похожа на беглого клоуна или на очень неудачный дорожный знак. — Именно, — парировал он, наступая. — Знак «Осторожно, горячая штучка». Или «Внимание, охотница в процессе». Камуфляж первого сорта. Ни одно существо в лесу не поймёт, что к чему, и предпочтёт держаться подальше. Надевай. Это приказ главного лесоруба. — Ты не главный лесоруб, ты главный идиот, — огрызнулась она, но он был уже рядом. Он ловко накинул ей шарф на шею и начал обматывать, при каждом витке притягивая её чуть ближе к себе. — Терпи, это для твоего же блага, — прошептал он, его губы оказались в сантиметре от её уха. — А то замёрзнешь, и мне придётся отогревать тебя экстренными методами, а у меня с собой только холодные руки и грелка сомнительного содержания. — И знаешь, в этом есть что-то… возбуждающее, — добавил он с притворной задумчивостью. — Такая яркая помесь дорожного рабочего и эльфа. Мой личный фетиш. — Ты ужасный человек, — фыркнула она, но не отстранилась. Наоборот, потянулась и быстро чмокнула его в губы. — Это чтобы заткнуть тебя. На время. — Слабовато для заткнуть, — он ухмыльнулся, но довольный, отпустил её и шлепнул по заду. — Ладно, в путь. У нас дерево на повестке дня, а не мои развратные фантазии про тебя в этом шарфе. Пока. Воздух за дверью был ледяным и свежим. Снег хрустел, как тонкая карамель. — И как мы выбираем? — спросила Джен, спотыкаясь о присыпанную снегом корягу. — Самую одинокую и несчастную? — Самую похожую на тебя, — отстрелялся Дин, оглядываясь. — Колючую, упрямую, но с чертовски привлекательной фигурой. — Ой, как мило, — она сгребла горсть снега и швырнула ему в спину. Снег рассыпался белой пылью по его куртке. — Ага, начинается, — он обернулся, сгребая снег руками. — Предупреждаю, у меня охрененный опыт снежных боёв. Я знаю пятнадцать способов засунуть снег за шиворот. — Попробуй только! — она засмеялась, отбегая. — Я тогда эту пилу тебе в задницу затолкаю, и будешь ты свою идеальную «колючую и упрямую» зубами грызть! Они немного побаловались, как дети, пока Дин не поймал её за капюшон и не притянул к себе, зажав в объятиях. — Сдаёшься? — Иди нахер, Винчестер! — она пыталась вырваться, но он был сильнее. — Тогда получай, — он просунул руку ей за шиворот, но вместо горсти снега просто провёл холодными пальцами по шее. — Ай! Холодно! Предатель! — Это не предательство, — он прошептал, целуя её в холодную щёку, а потом в губы, уже всерьёз, глубоко и влажно, пока снежинки таяли у них на лицах. — Это тактика. Отвлекающий манёвр. Когда они наконец разъединились, оба запыхавшиеся, он указал на дерево. — Вот она. Видишь? Берём. Он встал на колени, очистил снег у ствола. Звук пилы нарушил тишину. — Знаешь, чем хорош лес зимой? — спросил он, делая первые движения. — Тишиной? — Нет. Тем, что здесь никого нет. И можно, например, громко стонать, и никто, кроме белок, не осудит. — Он бросил на неё похабный взгляд. — Дин! — она покраснела, оглядываясь по сторонам, хотя кругом и правда ни души. — Что? Я просто озвучиваю факт. — Молчи и пили, — она снова запустила в него снежком, но он лишь рассмеялся. Когда дерево с тихим треском упало в его ожидающие руки, он торжествующе поднял его. Они понесли ёлку, и яркий шарф Джен действительно резал глаз на фоне белого леса. — Надеюсь, Бобби оценит наш эстетический выбор, — сказал Дин, кряхтя под тяжестью ствола. — Он оценит, что мы не притащили медведицу вместо ёлки, — парировала Джен. — И что у нас не было «отвлекающего манёвра» в сугробе. — Эх, упустили возможность, — вздохнул он с комическим сожалением. — Но у нас есть целый вечер, чтобы… э-э-э… наверстать упущенное под шумок, пока Сэм будет разбирать гирлянды. — Только попробуй, и твой подарок окажется в самом неподходящем месте, — пригрозила она, но глаза её смеялись. — Обещаю, буду паинькой, — сказал он, но в его тоне не было и капли раскаяния. — Я тебе когда-нибудь говорил, что ты офигенно выглядишь в полосатых шарфах? — Заткнись, Винчестер. — Не могу. Это моя святая обязанность — делать тебе комплименты. Особенно дурацкие. Вернувшись, они с трудом, но водрузили ёлку в подставку в гостиной. Бобби, увидев её, хмыкнул: «Кособокая». Но тут же добавил: «Зато своя». И это было высшей похвалой. Весь день и следующий прошли в приятных хлопотах: Сэм и Бобби возились с гирляндами на улице, что вылилось в эпическую битву с перегоревшими лампочками и ворчанием Бобби на «китайский ширпотреб». И пока они воевали с гирляндами на улице под аккомпанемент отборного ворчания, Дин загорелся новой идеей. — Имбирное печенье, — заявил он, упираясь руками в боки посреди кухни. — Дом пахнуть должен. Настоящим праздником. Я видел рецепт. — Ты? Рецепт? — Джен подняла бровь, откладывая книгу. — Тот, что заканчивается словами «добавить порох для взрывного вкуса»? — Очень смешно, — он фыркнул. — Нет, нормальный. Нужна мука, мёд, специи… Всё есть. Будешь помощницей? А то я тут, знаешь ли, шеф-повар, мне нужен подмастерье. — И чем я буду заниматься, о великий шеф? — скептически спросила она, подходя. — Читать инструкции. А то я… детали пропускаю иногда. «Иногда» оказалось критическим преуменьшением. Кухня быстро превратилась в поле боя. Дин с видом алхимика, творящего философский камень, насыпал муки гораздо больше, чем требовалось. — Дин, там же чашка, а ты полпакета вывалил! — А, точно. Ну, ничего, сделаем больше. Побольше — лучше. — Это не соль сыпать! — она попыталась отобрать пакет, но он ловко увернулся, обсыпав её мукой с ног до головы. — Ой, прости, — сказал он без тени раскаяния, разглядывая её. — Зато теперь ты как сладкий призрак. Съедобный. — Я тебя сейчас сама съем, — проворчала она, отряхиваясь, но смех уже пробивался сквозь негодование. «Обещаешь? — мысленно усмехнулся он. — Я бы не против. Совсем не против». С тестом вышла отдельная эпопея. Дин замешивал его с таким остервенением, будто пытался задушить демона. — Оно должно быть… эластичным! — рычал он, а тесто липко хлюпало между его пальцев. — Дин, оно должно отдыхать, а не подвергаться пыткам! Дай сюда! — Отдыхать? — он выдохнул, передавая ей липкий ком. В конце концов, липкий ком удалось раскатать. Вырезали фигурки старыми формочками Бобби — звезды, ёлочки, зайцы. Один заяц у Дина вышел с подозрительно большими и оттопыренными ушами. — Это что? — поинтересовалась Джен. — Это… кролик, — с невинным видом сказал Дин. — Очень жизнерадостный кролик. Смотри, какой задорный. — У него уши как… — она запнулась. — Как что? — он поднял брови, делая удивлённое лицо. — Как у тебя, когда ты чего-то хочешь, — быстро нашлась она. — О, точно, — он рассмеялся. — Это автопортрет. Назову его «Голодный Винчестер». Пока печенье пеклось, заполняя дом волшебным запахом имбиря, корицы и гвоздики, они приготовили глазурь и разноцветную посыпку. И вот тут началось самое веселое. — Держи ровнее, я буду делать… узоры, — сказал Дин, взяв в руки мешочек с белой глазурью. — Какие узоры? — с подозрением спросила Джен, держа печенье. Он сконцентрировался и выдавил на печеньку корявую, но узнаваемую… ёлку. — Ну, типа, абстракция, — сказал он, оценивая. — Это похоже на то, что остаётся после полтергейста. — Зато с душой! Теперь твоя очередь. Джен взяла мешочек и на другом печенье аккуратно вывела: «D+J». — О, серьёзно? — Дин присвистнул. — Уже инициалы? Мы как подростки, которые на партах царапают. — А ты хотел бы другие инициалы? — спросила она, поднимая на него глаза. — Нет, — быстро ответил он, и его взгляд смягчился. — Эти — в самый раз. Только давай добавь ещё что-нибудь. Типа… сердечко. Но крутое. «Крутое сердечко, — усмехнулся он про себя. — Что за хрень я несу? Сердечки на печенье. Я, блядь, Винчестер, прошу нарисовать мне сердечко». Они смеялись, пачкались глазурью, обменивались похабными комментариями по поводу форм печенья. — Смотри, этот пряничный человечек явно не бегал по утрам, у него живот, — Дин ткнул пальцем в кривую фигурку. — А этот олень… у него рога какие-то слишком выразительные, ничего не напоминает? — Джен подняла бровь, глядя на него. — Намекаешь, что я рогатый? — он притворно нахмурился. — Я, между прочим, верный как пёс. — Как пёс, который готов трахнуть любую ногу, — парировала она. — Эй! — он возмутился, но смех уже разбирал. — Я только твою ногу. И не только ногу. Дин попытался намазать ей глазурь на нос, но она вовремя уклонилась, и липкая белая капля приземлилась ему на лоб. — Война объявлена! — заорал он и начал её преследовать по кухне с мешочком в руке, пока они оба не оказались загнанными в угол у раковины, оба перемазанные, смеющиеся и запыхавшиеся. — Сдаёшься? — прошептал он, прижимая её к стене, его глазурный палец был в сантиметре от её лица. — А ты? — выдохнула она, но её губы уже тянулись к его. Поцелуй был сладким и липким от сахарной пудры. Его руки уже не глазурь хотели намазать, а совсем другое — забраться ей под футболку, провести по спине, сжать, притянуть ближе. Она отвечала так же — её пальцы вцепились в его волосы, язык скользнул в рот, смешивая вкусы имбиря и желания. — Джен, — выдохнул он ей в губы. — Если мы сейчас не остановимся, печенье сгорит нахер. — Заткнись, — прошептала она, кусая его нижнюю губу. Он уже приподнял её, усаживая на край стола, когда запах горелого стал совсем уж невыносимым. — Печенье! — вскрикнула Джен, вырываясь. — Дин, печенье! — Да блядь! — он выдохнул, отпуская её, и рванул к духовке. Вторая партия на дне противня немного подгорела. «Криппи-печенье», как тут же окрестил его Дин. Остальное вышло более-менее съедобным, хоть и корявым. — Из-за тебя, между прочим, — проворчал он, выкидывая подгоревшие края. — Из-за меня? — она возмущённо упёрла руки в боки. — Кто начал войну глазурью? — Ты первой сказала про рога! — Это был комплимент! — Очешуенный комплимент, — он фыркнул, но подошёл и чмокнул её в нос. — Ладно, проехали. Печенье есть. А остальное — потом. — Обещаешь? — она прищурилась. — Обещаю, — его голос стал ниже, интимнее. — Как только эти двое свалят спать — я к тебе. И мы продолжим то, на чём нас так бестактно прервали. — Договорились, — она улыбнулась той самой улыбкой, от которой у него подкашивались колени. Когда вечером Сэм и Бобби, наконец замороженные, зашли в дом, их встретил не только запах ёлки, но и сладкий, пряный аромат, исходящий от стола. — Боже, — пробормотал Сэм, разглядывая это кулинарное безумие. — Это… страшно. — Это искусство, — с достоинством парировал Дин, обнимая Джен за плечи. — Попробуй того зайца, он, кажется, самый безобидный. Бобби взял одно печенье, покрутил в руках, хмыкнул и откусил. — Сахаром не подавитесь, — было его вердикт, что для него равнялось восторженной похвале. Он вышел из кухни, бормоча что-то себе под нос. — Слышала? — Дин подмигнул Джен. — Шедевр оценён по достоинству. — Шедевр, — повторила она, закатывая глаза, но улыбалась. — Теперь до конца жизни будешь вспоминать это печенье. — И тебя в муке, — тихо добавил он, наклоняясь к её уху. — Дин, — она толкнула его локтем, покраснев. — Не при Сэме. — А при Сэме нельзя? — он сделал удивлённое лицо. — Сэм, ты слышал что-нибудь? — Я глухой, — быстро сказал Сэм, не поднимая глаз от печенья. — И вообще меня здесь нет. — Хороший мальчик, — Дин довольно ухмыльнулся и чмокнул Джен в висок. После «трапезы», Бобби объявил, что настало время «официального украшения главного объекта». Все перебрались в гостиную. Коробка со старыми украшениями уже ждала. — Правила просты, — сказал Сэм, достав первую гирлянду. — Ничего не разбить, не перегрузить одну сторону и не использовать те шары, что Бобби называет «своей личной коллекцией 73-го года». — Это не коллекция, это свидетельства эпохи! — проворчал Бобби, но улыбка пряталась в его усах. Началось хаотично. Дин сразу взял на себя роль «главного по верхним ветвям», игнорируя стремянку. Сэм, методично вешал шары посередине, создавая подобие симметрии. Джен и Бобби занимались нижними ветками и гирляндами. Бобби время от времени выдавал ценные указания: «Левее, Дженни! Нет, это уже правее! Ох, дай я сам!» — но сам не двигался с места, лишь попивая кофе из своей вечной кружки. Когда ёлка уже сияла шарами и желтой гирляндой, оставалось последнее — звезда на верхушке. Старая, немного погнутая, картонная, обклеенная фольгой звезда из детства Винчестеров. — Кто у нас тут самый лёгкий и ответственный? — оглядел всех Дин. Его взгляд остановился на Джен. — Палмер. Твоя честь. — Я? Но я… Не дав ей договорить, Дин подошёл сзади, обхватил её за бёдра и легко поднял в воздух, как будто она весила не больше той самой звезды. — Дин! — вскрикнула она от неожиданности, хватаясь за его плечи. — Не дёргайся, а то уронишь шедевр, — он засмеялся, крепко держа её. — Бери звезду и водружай на законное место. Сэм подавал снизу звезду. Бобби, скрестив руки, наблюдал с одобрительным хмыком. Джен, чувствуя под собой твёрдую опору его рук, осторожно надела звезду на верхний побег ёлки и поправила её. — Готово? — спросил Дин снизу. — Готово! — Тогда держись! Дин сделал круг по гостиной, держа её на вытянутых руках, как трофей, под смех Сэма и её протесты. — Самолёт Винчестер-авиа доставляет победительницу на базу! — орал он. — Придурок, идиот, поставь! — хохотала Джен, вцепившись в него. Наконец он опустил её, но не отпустил, а притянул к себе и поцеловал прямо посреди гостиной, под не очень одобрительные аплодисменты Сэма и громкое ворчание Бобби: «Прекратите эту возню, а то ёлку повалите!». Рождественское утро началось с благоговейной тишины. Снег за окном перестал идти, оставив после себя хрупкий, искрящийся на солнце мир. Первым проснулся, как ни странно, Дин. Джен почувствовала, как его осторожные движения рядом прекратились, и открыла глаза. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и просто смотрел на неё. — Чего? — прошептала она, голос хриплый от сна. — Любуюсь, — так же тихо ответил он. — На свою самую дурацкую и самую лучшую рождественскую игрушку. С доставкой в постель. — Я не игрушка, — она потянулась, задев его нос кончиком своего пальца. — Я… сложный механизм. С инструкцией на латыни. — А я как раз специалист по разборке сложных механизмов, — он ухмыльнулся и поцеловал её в лоб. — С Рождеством, Палмер. На кухне уже пахло кофе и… чем-то сдобным. Бобби, облачённый в относительно чистый фартук, возился у плиты. — Небось думали, просплю? — буркнул он, не оборачиваясь. — Ага, щас. Свинку в духовку поставил ещё затемно. Чтобы к ужину была. А сейчас — оладьи. Садитесь, не мешайте. Сэм спустился минут через десять, сонный, но улыбающийся. Завтрак прошёл непринуждённо. Даже Бобби не ворчал, а лишь покрикивал на Дина, чтобы тот не растаскивал оладьи прямо со сковороды. День продолжился в приятной, ленивой суматохе. Готовили ужин все вместе. Дин и Бобби отвечали за главное блюдо — огромную запечённую ветчину с глазурью, Дин периодически пытался полить её чем-то подозрительным из бутылки со словами «для пикантности», но Бобби его вовремя останавливал. Сэм и Джен делали гарниры и десерт — картофельное пюре и вишневый пирог. Кухня гудела, как улей, пахло пряностями, вишней и праздником. За праздничным столом, когда стемнело и в окнах отражались огни гирлянд, царило тёплое, сытое умиротворение. Ели, пили сидр, вспоминали смешные случаи. Даже Бобби рассказал историю про одного охотника, который принял русалку за утопленницу и пытался сделать ей искусственное дыхание. — И чем кончилось? — спросила Джен, давясь от смеха. — Тем, что русалка его утопила, — буркнул Бобби. — Мужик был, конечно, дурак, но русалки — твари злопамятные. — Бобби, ты сам это придумал? — подозрительно спросил Сэм. — Не твоё дело, — отрезал Бобби, но в усах его пряталась улыбка. Когда ужин был окончен, посуда убрана, и все разбрелись по гостиной с чувством глубокого удовлетворения, Бобби кивнул на ёлку. — Пора, что ли, смотреть, что вам Санта приволок. А то заснёте тут все. — Ну что, — сказал Бобби, опускаясь в своё кресло с видом патриарха. — Кто у нас тут самый нетерпеливый? Винчестер-старший, наверное. Подарки были простыми, но выбранными с мыслью о каждом. Дин протянул Джен коробку. — Не подглядывай, пока полностью не откроешь. Она сняла крышку, раздвинула упаковочную бумагу и застыла. Внутри лежали ковбойские сапоги. Не декоративные, а настоящие, рабочие, из светло-коричневой замши, с классическим каблуком и изящным, но прочным носком. Они пахли кожей и… качеством. — Дин… — она не могла вымолвить ни слова. Она однажды, вполголоса, за просмотром какого-то вестерна, обмолвилась, что всегда мечтала о настоящих ковбойских сапогах. Она думала, он не запомнил. — Примерь, — мягко приказал он. — Надеюсь, размер угадал. Продавщица сказала, что лучше брать на полразмера меньше, они разносятся. Она, почти не веря, обула сапоги. Они сидели идеально. Она встала, сделала несколько шагов по ковру. Они были тяжёлыми, устойчивыми, невероятно удобными. — Как… — она смотрела то на сапоги, то на него. — Как влитые, — с удовлетворением констатировал Дин. — Моя ковбойша. — Они же должны стоить… — начала она. — Не твоё дело, — он резко перебил её. — Я охотился, я нашёл, я оплатил. Главное — чтобы нравились. И чтобы служили. Надеюсь, до нашей золотой свадьбы в этих сапогах допляшешь. «Молчи, Винчестер. Не смотри на неё. Не показывай, что сам испугался своих слов. Просто стой и улыбайся. Как будто так и надо». Джен не могла больше сдерживаться. Она бросилась к нему, чуть не сбив с ног, и крепко обняла, пряча лицо в его шее. — Спасибо, — повторяла она. — Спасибо, спасибо, спасибо. — Да не за что, — он бормотал, смущённо похлопывая её по спине, но обнимал так же крепко. И наконец, её подарок Дину. Она протянула ему две коробки: одну большую и плоскую, другую — маленькую, тяжёлую, в глупой обёртке. — Сначала весёлую, — сказала Джен, едва сдерживая улыбку. Дин с подозрением взглянул на неё, но развернул большую коробку. Внутри лежала пижама. Это был комплект в дичайшем, невообразимом узоре: на ярко-красном фоне были изображены… единороги, стреляющие радугами из глаз, а в промежутках между ними красовались надписи готическим шрифтом: «Kiss me, I'm magical!» и «Unicorn Approved». На лице Дина было полное, абсолютное недоумение. Он взял пижаму, растянул её перед собой, будто проверяя оптическую иллюзию. — Это… что это? — Это твоя официальная домашняя форма, — торжественно объявила Джен. — Для тех редких моментов, когда ты не в ботинках и кожаной куртке. Чтобы помнил, что внутри каждого сурового охотника дремлет маленькая девочка, обожающая единорогов. Сэм, увидев это, фыркнул и тут же закашлялся, стараясь подавить смех. Бобби скривился, будто увидел что-то неприличное. — Я… я это надевать должен? — спросил Дин, всё ещё ошеломлённый. — Обязательно, — кивнула Джен, её глаза блестели от весёлого злорадства. — Хотя бы раз. И я сделаю фотографию для семейного архива. Дин посмотрел на пижаму, потом на её сияющее лицо, и по его лицу медленно поползла ухмылка. — Ладно, чёрт с тобой. Надену. Но только если ты будешь в… не знаю, в пижаме с драконами, пожирающими котят. — Договорились, — парировала она. Потом он взял маленькую коробочку. Открыв её, он замер. В шкатулке лежал кулон. Он был отлит из тёмного, почти чёрного металла, который на свету отливал тёмной бронзой. Форма была странной, древней: стилизованная голова с мощными, закрученными рогами, а над ней — замысловатая спираль, уходящая вверх. Вещь дышала возрастом, тайной и необъяснимой силой. — Это… — Дин осторожно поднял его. Амулет был тяжёлым, холодным. — «Детектор Бога», — тихо сказала Джен. Все в комнате затихли. Даже Сэм перестал улыбаться. — По крайней мере, так его называют в некоторых источниках. Бобби помог найти и… проверить. Он не излучает ничего дурного. Но легенды гласят, что он может… реагировать на присутствие вещей высшего порядка. Или того, что за них себя выдаёт. Это не оружие. Это… предупреждение. Чтобы ты знал, с чем имеешь дело, прежде чем ввяжешься в драку. Дин смотрел на амулет, вращая его в пальцах. Его лицо стало сосредоточенным, охотничьим. Он видел в этом не просто украшение, а инструмент. Страховку. — Ты где это раздобыла? — наконец спросил он, не отрывая взгляда. — Это долгая история, — улыбнулась Джен. Дин молча кивнул. Он накинул длинный кожаный шнурок, на котором висел амулет, себе на шею. Тёмная металлическая голова легла поверх футболки, рядом с его серебряным амулетом-противодемонической печатью. Контраст был разительным: простой охотничий символ и древний, загадочный артефакт. — Спасибо, — сказал он, и в его голосе была неподдельная, глубокая серьёзность. — Это… это нечто. — Потом он поднял взгляд на неё, и суровость сменилась той самой, редкой нежностью. — И пижама… тоже нечто, — соврал он. — Чтобы баланс был, — улыбнулась она. — Баланс, — повторил он, и потянул её к себе, не обращая внимания на хихиканье Сэма и ворчание Бобби. Он поцеловал её, и в этом поцелуе была благодарность не только за древний металл, но и за единорогов, за смех, за эту безумную, прекрасную нормальность, которую она умудрялась вплетать в их опасную жизнь. Когда восторг от подарков улёгся в тёплую, довольную усталость, Джен почувствовала знакомый зуд под кожей. Не от тревоги, а от переполнения. Слишком много счастья, слишком много правды, спрятанной внутри, давило на рёбра. Она увидела, как Дин, Сэм и Бобби разбирали обёрточную бумагу, споря о том, куда её деть, и тихо выскользнула на заднее крыльцо. Морозный воздух ударил по лицу, как ледяная длань, очищая голову от праздничного угара. Она накинула первую попавшуюся куртку — это оказалась куртка Дина. Уткнулась носом в воротник, вдыхая знакомый запах, и достала смятую пачку сигарет. Пламя зажигалки осветило её лицо на секунду. Первая затяжка была горькой и освобождающей. Дверь скрипнула. Джен обернулась. На пороге стоял Дин. На нём была огромная, потрёпанная рабочая парка Бобби. — Эй, — сказал он, хрипло. — Украла мою броню. Пришлось реквизировать у старика. Он там ворчит. Он подошёл, выхватил у неё сигарету, затянулся и скривился. — Брось ты эту дрянь. — Брошу, — автоматически согласилась она, но тут же взяла у него обратно. — Мне нужно… поговорить. Он насторожился сразу. Его поза изменилась, расслабленность ушла, сменившись готовностью к удару. — Говори. Я слушаю. Она затянулась, выпустила дым и посмотрела прямо на него, в упор. — Я ищу. Причину смерти моих родителей. Я думаю, это была охота. Тишина, повисшая после её слов, была гулче любого крика. Дин не шевелился. Его лицо в свете, падающем из кухонного окна, стало каменным. Только глаза, зелёные и острые, горели. — Какого хрена? — выдохнул он наконец. Голос был тихим, опасным. — Когда? Как давно? — Несколько недель. Больше. — И ты… молчала. — Это было не вопрос, а констатация. В его тоне прозвучала не злость, а что-то худшее — разочарование. Горькое, глубокое. — Дин, у тебя… у тебя отец умер пару месяцев назад. У тебя на хвосте Желтоглазый, из-за которого он погиб. У тебя Сэм… весь в своих демонах. Я не хотела нагружать тебя ещё одной… — Нагружать? — он перебил её, сделав шаг вперёд. Его лицо было так близко. — Ты думала, это «нагрузка»? Джен, это твоя жизнь! Это потенциальная угроза тебе! Ты думала, я предпочту не знать? Чтобы однажды проснуться и обнаружить, что тебя… — он не договорил, сжав челюсти так, что мускулы на скулах заиграли. — Я не хотела тайн, — прошептала она. — Тайны ни к чему хорошему ещё не приводили. Ты сам знаешь. Поэтому я сказала. Он отвернулся, провёл рукой по лицу. Парка Бобби нелепо болталась на нём. — Я справляюсь осторожно, — попыталась она защититься. — Тихо. Никто не знает. — Кроме меня теперь, — резко сказал он. — И знаешь что? Мне не всё равно. Мне, блин, не всё равно, в какую петлю ты лезешь, пока я тут праздники устраиваю! Ты же видела, что делает такая охота! Отец двадцать лет искал того, кто убил маму. И это его сожрало. Это съело наши жизни. И теперь ты… ты хочешь ввязаться в то же самое? — Это не то же самое! — вспыхнула она. — Я пыталась вас защитить! — Защитить? — он рассмеялся, но смех был злым, каркающим. — Ты защищаешь нас, исключая нас из своей жизни? Ты защищаешь нас, решая за нас, что нам можно знать, а что нет? Это не защита, Джен! Это херня собачья! — А что мне было делать?! — она уже не сдерживалась. — А если бы ты сдохла? — он схватил её за плечи, встряхнул. — Если бы ты полезла в это одна и не вернулась? Что бы я делал, Джен? Что бы я, по-твоему, делал без тебя? — Ты бы жил дальше, — выдохнула она. — Как всегда. — Как всегда? — он замер, и его лицо исказилось. — Ты правда так думаешь? — Я не это имела в виду… — А что ты имела в виду?! — он почти кричал. — Объясни мне! Потому что я, блядь, не понимаю! Я думал, мы — вместе. А ты — в кусты. Одна. Тихо. Чтобы не мешать мне жить! — Я не хотела тебя грузить! — А ты не грузишь! — он отпустил её, отступил. — Ты меня просто убиваешь этим! Понимаешь? Тем, что не доверяешь! Тем, что решаешь за меня! Тем, что готова рисковать собой, даже не спросив, готов ли я рисковать тобой! — А ты готов? — она посмотрела на него в упор. — Готов рисковать мной? Или только собой? — Что? — Ты говоришь о доверии, а сам уезжаешь один, не попрощавшись! Ты говоришь о семье, а сам лезешь в каждую дыру, не думая о тех, кто остаётся! Ты требуешь от меня правды, а сам врёшь каждый раз, когда говоришь «всё будет хорошо»! — Это другое! — Почему?! — она не отступала. — Почему тебе можно рисковать собой, а мне нельзя? Почему ты можешь решать за меня, а я за тебя — нет? — Потому что я, блядь, знаю, что делаю! — А я не знаю? — она ткнула себя в грудь. — В этом дерьме — нет! — рявкнул он. — Ты не знаешь, что такое настоящая охота! Не знаешь, что такое потерять всех и остаться одной! Не знаешь, что такое годами искать тварь, которая убила твою семью! — А ты знаешь? — её голос вдруг стал тихим, ледяным. — Ты знаешь, Дин? Ты двадцать лет ищешь Желтоглазого. И что? Нашёл? Отец твой погиб. Мать сгорела. А ты до сих пор ни хера не знаешь! Он замер. Словно пощёчина. — Ты… — его голос сел. — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно, — она не отводила взгляда. — Ты говоришь мне про охоту, про потери, про то, что я не знаю. А сам? Сам ты где? В каком месте ты нашёл ответы? Ты просто бегаешь по кругу, как белка в колесе, и думаешь, что это делает тебя крутым. — Заткнись, — тихо сказал он. — Не затыкай меня! — она шагнула к нему. — Ты не имеешь права! Ты, который требует доверия, но сам не доверяет никому! Ты, который говорит о семье, но готов оттолкнуть любого, кто подойдёт слишком близко! Ты просто боишься, Дин! Боишься, что не сможешь меня защитить! Боишься, что снова не успеешь! Боишься, что потеряешь ещё одного человека! — Я сказал — заткнись! — Нет! — она почти кричала. — Ты хотел правды? Получай! Ты — трус! Ты бежишь от всего, что может сделать тебя уязвимым! Ты врёшь себе и другим, потому что правда слишком страшна! И ты смеешь обвинять меня в недоверии? — Пошла ты, — выдохнул он. Голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Пошла ты, Джен. Со своей правдой. Со своими обвинениями. Со своей охотой. Я устал. — Что? — она замерла. — Ты слышала, — он смотрел на неё, и в его глазах была пустота. — Иди на хер. Со всем, что у тебя есть. Если я для тебя — трус, если моя боль — ничего не значит, если мои страхи — просто «бег по кругу» — тогда зачем ты вообще со мной? — Дин… — Нет, — он поднял руку. — Хватит. Ты хотела поговорить? Поговорили. Теперь иди. Иди к себе. Думай о своей правде. Ищи своих убийц. — Послушай… — Нет, — он развернулся и пошёл к двери. — Сладких снов, Джен. Дверь захлопнулась. Джен стояла на крыльце, в его куртке, с сигаретой, которая давно погасла, и не знала, что делать. Внутри было пусто. Холодно. Мёртво. «Пошёл ты, — подумала она вдруг. — Пошёл ты, Дин Винчестер». Она сняла его куртку, бросила на перила. Достала новую сигарету, прикурила, глубоко затянулась. Выпустила дым в ночное небо. — Пошёл ты, — сказала она вслух. — Сам иди на хер. И пошла в дом. К лестнице, в свою комнату. Не оборачиваясь. Не надеясь. Не веря. Наверху, в своей комнате, она села на кровать и уставилась в стену. Мысли путались. Боль была такой острой, что казалось — ещё немного, и она закричит. «Что я наделала? — думала она. — Что я сказала? Про его отца... про мать... боже, Джен, ты идиотка». «Но он тоже... он тоже хорош. Послал меня. Просто взял и послал». Она сидела так, не раздеваясь, не ложась, просто глядя в одну точку. Минуты тянулись, как часы. Внизу, на кухне, Дин сидел за столом, уронив голову на руки. Его трясло. «Она права. Я — трус. Я бегу. Я боюсь. Боюсь, что не смогу её защитить. Боюсь, что потеряю. Боюсь, что снова буду виноват. И вместо того чтобы признать это — я орёл на неё. Обвинил её в своём дерьме». «Идиот. Кретин. Тысячу раз идиот». Он встал. Прошёлся по кухне. Посмотрел на лестницу, ведущую наверх. «Она там. Одна. Плачет, наверное. Ненавидит меня. Имеет полное право». «Ну и хер с ним. Пойду. Будь что будет». Он поднялся по лестнице, даже не стараясь ступать тихо. Подошёл к её двери. Без стука толкнул — заперто. — Джен, — сказал он негромко. — Открой. Тишина. — Джен, я знаю, что ты там. Открой, блядь. — Отвали, — донеслось из-за двери. Голос был глухой, уставший. — Иди спать. — Открывай, — он не просил — требовал. — Я не уйду. — Дин, серьёзно, иди на хер. Я не хочу тебя видеть. — А мне плевать, чего ты хочешь, — он упёрся лбом в дверь. — Открывай. Или я выломаю. — Руки отсохнут. — Проверим? Пауза. Потом щёлкнул замок. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы он увидел её лицо — красное, опухшее, злое. — Чего тебе? Он не ответил. Просто толкнул дверь, вошёл, закрыл за собой. Она отступила на шаг, глядя на него волком. — Ты охренел? Вламываться в чужую комнату? — Это не чужая, — он снял толстовку, бросил на стул. — И ты не чужая. — После того, что ты сказал — чужая. — Знаю, — он подошёл ближе. — Я мудак. — Это ты сейчас понял? — Я всегда знал, — он остановился в шаге от неё. — Просто иногда забываю. — И что? — она скрестила руки на груди. — Пришёл извиняться? — Нет, — он покачал головой. — Говорить не буду. Ты и так всё сказала. Всё правильно сказала. Я — трус. Я бегу. Я отталкиваю. И ты права — я требую того, чего сам не умею. — Тогда зачем пришёл? Он молчал. Смотрел на неё. Потом шагнул вперёд, обхватил её лицо ладонями и поцеловал. Жёстко, грубо, требовательно — не спрашивая, не нежничая. Она дёрнулась, попыталась оттолкнуть, ударить — но он держал крепко. А через секунду она перестала сопротивляться. Сама вцепилась в его футболку, притянула ближе, ответила — так же зло, так же отчаянно. Когда он оторвался, они оба тяжело дышали. — Это не извинение, — выдохнула она. — Знаю, — он провёл большим пальцем по её нижней губе, мокрой, припухшей. — Я не умею красиво извиняться. Не учили. — Это хреновые извинения. — Других нет, — он пожал плечами. — Бери что дают. Она смотрела на него долго. Очень долго. Потом вдруг засмеялась — коротко, нервно, сквозь слёзы, которые снова потекли. — Ты невыносим, Винчестер. — Знаю, — он стёр её слёзы большими пальцами. — Прости. — За что именно? — За всё, — он убрал руки, отступил на шаг. — За то, что послал. За то, что орал. За то, что не умею иначе. За то, что ты права, а я бешусь от этого. — Ты и сейчас бесишься. — Бешусь, — согласился он. — Но пытаюсь не показывать. Учусь. — Учишься, — повторила она. — Прямо сейчас? — Ага. Как тебе успехи? — Отвратительные. — Значит, есть куда расти, — он криво усмехнулся. — Будешь меня дальше воспитывать? Или пошлешь? — Ещё не решила, — она вытерла лицо рукавом. — Дай подумать. — Думай, — он подошёл к кровати, сел на край, снял ботинки. — Я подожду. — Ты чего делаешь? — Ждать удобнее лёжа, — он откинулся на подушку, заложил руки за голову. — Ты думай, я полежу. — Дин! — Что? — Ты не можешь просто так лечь в мою кровать! — Могу, — он закрыл глаза. — Уже лёг. — Ты... — она задохнулась от возмущения. — Встань! — Нет, — он даже не пошевелился. — Устал. Орал много. Сил нет. — А ну встал! — Сама подними, — он приоткрыл один глаз, глянул на неё. — Попробуй. Она подошла, схватила его за руку, попыталась стянуть с кровати. Он даже не дёрнулся — только усмехнулся и притянул её к себе. Она упала на него, выругалась, попыталась вырваться. — Пусти, придурок! — Не-а, — он обхватил её руками, прижал. — Будешь дрыгаться — хуже будет. — Ты охренел? — Ага, — он уткнулся носом в её волосы. — С тобой всегда охреневаю. Привыкай. Она замерла. Потом выдохнула — длинно, обречённо. — Я тебя ненавижу. — Знаю, — он поцеловал её в макушку. — Я себя тоже. — Это не смешно. — А я и не смеюсь, — он провёл рукой по её спине, успокаивающе. — Я серьёзно, Джен. Прости. За всё. Что не умею иначе. Что слова подбираю херово. Что вместо «я боюсь тебя потерять» орy «иди на хер». Это... это во мне. Такое дерьмо. Она помолчала. Потом сказала тихо, почти шёпотом: — Твоя проблема, Дин, в том, что никто не ненавидит тебя сильнее, чем ты сам. Он замер. Рука на её спине остановилась. — Что? — Ты себя ненавидишь, — повторила она. — И поэтому думаешь, что все остальные тоже должны тебя ненавидеть. Или бросать. Или предавать. Ты ждёшь этого. Постоянно. И когда я молчу — ты думаешь, что я вру. Когда я говорю правду — ты думаешь, что я обвиняю. Потому что для тебя норма — быть виноватым. Он молчал. Дышал тяжело, но молчал. — Я не ненавижу тебя, — сказала она. — Никогда не ненавидела. Даже когда ты орёшь. Даже когда посылаешь. Я просто... я просто хочу, чтобы ты перестал себя убивать. Потому что я люблю тебя. И мне больно смотреть, как ты это делаешь. — Джен... — голос у него сел, охрип. — Молчи, — она прижала палец к его губам. — Просто полежи со мной. Ладно? Он кивнул. Прижал её крепче. — Ладно, сказал он на выдохе. — Ты прекращаешь свои тихие поиски. Завтра утром мы всё, что у тебя есть, вываливаем на стол Бобби и Сэму. И разбираемся вместе. Как семья. Не как одинокие идиоты, которые тащат на себе всё бремя мира. Поняла? — Дин… — Клянись, — он прижался к ней. — Клянусь, — хрипло выдохнула она. — Завтра. Всё на стол.