Хайль Геббельс!

Берлин, 1938 год. Дом Геббельса, в отсутствие Магды и детей, отправившихся на три недели к озеру Тегернзее, походил на пространство под стеклянным колпаком. Тишина в нём была не умиротворяющей, а напряжённой, выжидающей — как в окопе перед началом боя. Сам хозяин совершал свой вечерний обход. Его худые пальцы скользнули по верхней кромке дверного косяка в гостиной — ни пылинки. Затем он отрегулировал угол лампы на письменном столе в кабинете ровно на три градуса, добившись абсолютно симметричного освещения. И это было совсем не потому, что Геббельс был хроническим перфекционистом. Просто сегодня был особенный день. Он спустился на кухню. Уборщица, фрау Винклер, застыла у раковины, словно солдат на плацу. — Пол в прихожей, — произнёс Геббельс, не глядя на неё, разглядывая блеск смесителя. — Полоска. — Сейчас устраню, господин рейхсканцлер! — женщина бросилась к швабре с таким рвением, будто от чистоты этой конкретной половицы зависела судьба Западного фронта. — И проверьте, политы ли цветы в зимнем саду, — добавил он уже из коридора. Он вернулся в кабинет. Порядок был восстановлен. Всё находилось на своих местах: папки — под прямым углом, карандаши — остро заточены, ковёр — безупречно пропылесосен так, чтобы ворс лёг в одном направлении. Он мог, наконец, выдохнуть. На несколько часов вселенная сузилась до размеров этого дома и подчинялась исключительно его воле. Здесь не было непредсказуемых толп, тупых генералов, капризных режиссёров или… Адольфа Гитлера. Йозеф открыл глаза и вдруг осознал, что стоит посреди гостиной собственного дома и чувствует себя марсианином, высадившимся на незнакомой, подозрительно чистой планете. Обычно этот дом был милым, шумным и слегка хаотичным бастионом его семьи — детские крики, запах обедов от Магды, разбросанные игрушки, которые он в редкие минуты снисхождения мог даже не заметить. Но сейчас семья была на озере Тегернзее, наслаждалась горным воздухом и здоровым отпуском, предписанным, возможно, не совсем случайно именно на эти даты. Дом опустел, затих и превратился в идеальную, стерильную, пугающую оболочку. И он, рейхсканцлер Германии, стоял в центре этой оболочки и проверял, нет ли пыли на раме картины над камином. Это было абсурдно. Повторюсь, он не был перфекционистом в быту. Пыль на картине? Какая разница? Она не попадала в газетные заголовки. Но сегодня — сегодня всё было иначе. Он снова поправил уже идеально стоящую вазу с белыми лилиями (лилии, кстати, были его идеей — нейтральные, элегантные, без намёка на ту пафосную тирольскую вычурность, которую обожал… кое-кто). Затем прошёл к фонографу и в десятый раз проверил, все ли нужные пластинки на месте и в правильном порядке. Вагнер. Только Вагнер. Причина этого внезапного, почти клинического приступа домашнего педантизма витала в воздухе плотнее, чем запах политуры и лилий. Она звалась Адольф Гитлер. И он должен был сюда прибыть. Сюда. В этот дом. Сегодня вечером. Мысль всё ещё казалась Геббельсу слегка галлюцинаторной — даже теперь, после того как он лично проинспектировал содержимое каждой пепельницы, чтобы его министр вдруг не заподозрил своего фюрера в таком постыдном занятии, как курение. Всё началось — вернее, достигло своего нелепого апогея — несколько недель назад. После того холодного вечера в «Тиролер Хофе» и его мгновенных, железных решений. Комиссия по проверке финансов Рифеншталь начала работу с немецкой обстоятельностью. Фильм «Олимпия» был заморожен, архивы опечатаны, бюджетные потоки перекрыты. И тут из министерства пропаганды полезла, словно навязчивая, живучая плесень, одна и та же жалобная нота. Гитлер. Он пробивался к Геббельсу со всех мыслимых и немыслимых сторон. Это напоминало изощрённую, идиотскую тактику осады. На официальных совещаниях по внешней политике, когда уже обсуждались пункты о Судетской области, он поднимал руку, как несмышлёный школьник: — Мой фюрер, позвольте вернуться к одному внутреннему вопросу… о культурном достоянии… о фрау Рифеншталь… В коридорах Рейхсканцелярии, ловя Геббельса в трёх шагах от двери в уборную, он хватал его за локоть: — Мой фюрер, одну минуту, только о Лени… мы же не можем просто… Даже по внутреннему телефону, втискиваясь в пятнадцатисекундную паузу между докладом министра экономики о выплавке чугуна и звонком от начальника генштаба, раздавался этот надтреснутый, настойчивый голос: — Адольф на проводе. Вы не передумали насчёт Лени? Ответ Геббельса был всегда одним и тем же. Холодная, отточенная сталь. «Решение принято». «Вопрос исчерпан». «Комиссия работает». «У меня нет времени». Он отмахивался от него, как от назойливой мухи, но муха была невероятно живучей. Она жужжала в ушах, портила аппетит, заставляла по вечерам, в тишине кабинета, сжимать кулаки от бессильной ярости. У Гитлера отняли игрушку, и он, как капризный ребёнок, не мог с этим смириться. А потом был тот день в Рейхстаге. Геббельс засиделся за бумагами; солнце уже клонилось к закату, окрашивая мраморные полы в кровянистый цвет. И без приглашения дверь кабинета медленно приоткрылась. — Мой фюрер, — начал Гитлер, остановившись на пороге, как школьник, вызванный к директору. Он неловко переминался с ноги на ногу. — Вы были на той встрече с профсоюзными делегатами? Я слышал, ваша речь была просто… — Герр Гитлер, не нужно. Я знаю, зачем вы здесь, и я не хочу этого слышать. Лучше скажите мне, где отчёт по информационному сопровождению партсъезда? — перебил Йозеф, даже не поднимая головы от бумаг. Его голос был ровным, усталым. Он слышал этот вступительный вой гитлеровской скрипки и заранее настраивал на него свой камертон. — Он должен был быть у меня ещё неделю назад. Где он, Адольф? Гитлер застонал — протяжно, с каким-то надрывным придыханием, будто его внутренности выкручивали медленно и безжалостно. Он схватился за спинку ближайшего стула, словно ища опоры. — Мой фюрер, ради всего святого! Мне не до отчётов! Совсем! У меня… — он сделал паузу, подбирая слово, — творческий кризис. Весь отдел сидит на валериане. Мы не можем просто штамповать тексты о маршевых колоннах, когда душа требует… — Вот именно что твоя душа только и требует, — Геббельс не поднял головы от бумаг. Его взгляд оставался прикованным к разграфлённым столбцам цифр, но глаза уже не видели их. Сквозь утомлённое сознание пробивалось лишь одно: этот разговор — снова. Он уже даже не злился. Только глубокая досада щипала его — досада от необходимости вновь говорить «нет», от необходимости наблюдать, как потухнет это глупое, надеющееся выражение на лице Гитлера. Но ещё острее, следом, вонзалась другая мысль, ядовитая и чёткая: воспоминание о том, как тот же самый голос, сейчас умоляющий, всего пару недель назад звучал совсем иначе — взволнованно и оживлённо, обсуждая с Рифеншталь его «понимание». Мускул на его скуле дёрнулся. Он сильнее надавил пером на бумагу, почти процарапывая строчку. — И я тебе сказал: я больше не хочу слышать это имя. Ни в кабинете, ни в коридоре, ни в служебных записках. Пока я не увижу тот самый отчёт, который ты должен мне с прошлого вторника, мы не обсуждаем ничего. Понятно? Где он, кстати? Гитлер закатил глаза к потолку, словно взывая к небесам о помощи. Потом опустил взгляд, уставившись на собственные блестящие сапоги, и его губы непроизвольно надулись, принимая виноватое выражение. — Отчёт… — он выдохнул, сдаваясь. — Его съела Блонди. В кабинете воцарилась такая тишина, что стало слышно тиканье настенных часов в приёмной. Геббельс медленно, очень медленно поднял взгляд. Он смотрел на это чудное лицо перед собой, переваривая информацию. — Повтори, — тихо сказал он. — Блонди его съела, — уже безо всякого пафоса, раздражённо подтвердил Гитлер. — Вернее, прожевала. Она у меня сейчас… знаете, всё грызёт. Обувь, ножки стульев… А папка была из такой хорошей кожи, толстой, пахла… — он замолчал, увидев выражение лица Геббельса. Тот закрыл глаза на секунду, собираясь с силами. Весь Судетский вопрос — а его министр пропаганды не может обеспечить элементарную сохранность документов, потому что у него дрессированная гиена вместо собаки. — Ты перепишешь, — сказал он наконец, с трудом выговаривая слова. — Сегодня ночью. И пришлёшь мне к восьми утра. — Я не могу! — простонал Гитлер, и в его голосе послышались нотки истерики. — У меня голова не этим забита! Я не могу думать об отчётах, когда… когда губят искусство! Вот оно. Пошло-поехало. Геббельс откинулся в кресле, чувствуя, насколько тяжёлой стала его голова. — Мы это уже обсуждали десять раз. — Обсуждали, но ты ещё не смотрел! — вдруг выпалил Гитлер, делая шаг вперёд и хватая со стула коробку. Геббельс смотрел на неё, как на мину. — Что это? — Фильм. «Олимпия». Вернее, его рабочая копия. Лени… она отдала мне лично. Ты должен это посмотреть, Йозеф. Должен. Когда ты увидишь — ты всё поймёшь. И тогда отзовёшь эту ужасную комиссию! Геббельс чувствовал, как по вискам начинает стучать знакомая, ненавистная головная боль. Опять. Снова. И дурацкая коробка на его столе — как материальное воплощение всего, что он презирал в этой ситуации. — У меня нет времени смотреть кино, герр Гитлер. — Но вы можете найти время! Я помогу! — настаивал Гитлер, и его голос снова набрал ту настойчивую, вибрирующую ноту, которая всегда предшествовала очередному эмоциональному взрыву. Но вместо этого он сделал нечто иное. Гитлер резко шагнул вперёд и наклонился над массивным столом, опершись на него ладонями. Расстояние между их лицами сократилось до полуметра — может, меньше. Геббельс инстинктивно откинулся в кресле, но стол был широк, и отступить дальше было некуда. — Сегодня вечером, — сказал Гитлер уже целеустремлённо. Его голубые океаны, обычно такие рассеянные, теперь были прикованы к Геббельсу с невероятной интенсивностью. — Вы будете дома? Мы посмотрим там. Тихо. Без адъютантов, без секретарш, без этих… — он скривился, будто пробуя что-то горькое, — протоколов. Только вы и я. Геббельс замер. Он видел каждую деталь: слегка расширенные зрачки Гитлера, напряжённые морщинки в уголках глаз, шелковистые волосы, блестящие под люстрой, чуть румяные щёки. От него пахло не табаком и не бумагой, как от всех в этом здании, а чем-то другим — дешёвым одеколоном, шерстью, потом и… красками? Или это ему только показалось? — Я же… — продолжил Гитлер, и его голос дрогнул, стал ниже, интимнее, — я же никогда не был у вас дома. Ни разу. Это была констатация факта, произнесённая с такой странной, горькой интонацией, будто речь шла о несправедливости вселенского масштаба. И он словно предлагал её исправить. Сейчас. Сегодня. С Геббельсом случилось нечто, чего он никак не мог предвидеть и что ненавидел больше всего — потеря контроля над собственной нервной системой. Вся накопленная за последние недели ярость, всё леденящее раздражение и профессиональное презрение мгновенно испарились. Их место заняла чисто физическая, животная реакция. По спине, от основания черепа до поясницы, пробежала волна мурашек — холодная и обжигающая одновременно. В солнечном сплетении что-то болезненно ёкнуло и сжалось в тугой, горячий комок. Он почувствовал, как кровь, предательски быстрая, ударила в виски и хлынула к лицу. Щёки, уши, шея — всё горело. Он знал, что краснеет. Этот детский, неконтролируемый рефлекс, которого он не испытывал с тех пор, как его дразнили в школе. Сейчас, под этим пристальным голубым взглядом, чувство вернулось с удвоенной силой. Лицо, годами отточенное для бесстрастности, он заморозил в каменной маске, но внутренне был абсолютно голым и ужасно смущённым. Близость была невыносимой. Сам факт этого вторжения в его личное пространство, навязчивое предложение, прошептанное на грани приличия, — всё это сплелось в один плотный, удушающий клубок. Это было неправильным. Опасным, чёрт побери, — но до головокружения соблазнительным. Адольф. В его доме. Вечером. Мысль пронеслась обжигающим импульсом. Не официальный визит, не рабочее совещание в окружении свиты, а там — за стенами канцелярии. Смотреть кино. «Только вы и я». Разум кричал об абсурде. Это была ловушка — грубая, наивная, но оттого не менее эффективная манипуляция. Он видел все нитки, которые Гитлер так неумело дёргал. И всё же… его тело отреагировало раньше разума. Лёгкий озноб под одеждой, предательский жар под кожей, сухость во рту. Гитлер всего лишь хотел протолкнуть свой проклятый фильм. А Йозеф сидел и чувствовал, как у него горят уши. Он должен был отказаться — резко, жёстко, окончательно. Поднять трубку, вызвать охрану, велеть вывести этого идиота. Так же, как много лет назад, когда он должен был его уволить. Но язык будто прилип к нёбу. Перед ним стоял не министр, а красивый живой парень с пронзительными глазами — неловкий, навязчивый, пахнущий собачьей шерстью, — и предлагал провести с ним вечер. Долгая, тяжёлая пауза повисла в комнате. Тиканье напольных часов звучало как удары молота. — Вы будете дома? — повторил Гитлер, непонимающе оглянувшись по сторонам, словно ища причину замешательства фюрера. Йозеф вдруг увидел, как на лице министра мелькнула неуверенность, и страх потерять эту призрачную возможность заставил его говорить прежде, чем он сам понял, что делает. Геббельс откашлялся. Звук вышел сухим, неестественным. — Дом… должен быть в порядке, — сказал он наконец, и собственный голос показался ему чужим. — Уборщица уходит в семь. — Я приду в половине восьмого! — выдохнул Гитлер, и его лицо озарилось такой внезапной, детской радостью, что Геббельсу пришлось отвести взгляд. — Я принесу проектор, плёнку — всё! Вы не пожалеете, мой фюрер. Клянусь! Он уже суетился, подхватывая коробку. — В половине восьмого… да… Я буду, — прошептал Йозеф, потупив взгляд, когда Гитлер уже выскользнул из кабинета, оставив за собой сладковатый запах беспорядка. Йозеф закрыл папку, над которой сидел. Работать всё равно больше не имело смысла. Он знал — ничего не получится. И вот, спустя несколько часов, он стоял в своей безупречно чистой гостиной, чувствуя себя полнейшим идиотом. Фюрер, только что оторвавший от карты Европы целый кусок, теперь нервничал из-за предстоящего визита, как гимназист перед свиданием. Он злился на себя за эту слабость. Злился на Гитлера — за то, что тот довёл его до такого унизительного состояния. Злился на Рифеншталь — за то, что из-за её дурацкого фильма всё это вообще произошло. Геббельс подошёл к окну, отодвинул тяжёлую портьеру. Улица была пустынна, охрана замерла на постах в тени деревьев. Всё было под контролем. Снаружи. Внутри бушевал шторм из противоречий. Одна его часть кричала, что это ловушка, глупость, непрофессионализм. Другая — тёмная и молчаливая — трепетала от предвкушения чего-то такого, чему не следовало и не должно было произойти. Он думал о том, как будет сидеть Гитлер, куда положит свои вечно беспокойные руки, что скажет. Он надеялся, что тот заметит лилии. И боялся, что тот не заметит ничего, кроме экрана, на который будет проецироваться плёнка.