Хайль Геббельс!

Йозеф Геббельс провёл вторую половину дня в тщательной, почти ритуальной подготовке. Дом опустел. Служанку, получившую исчерпывающие инструкции, он отослал пораньше. Никаких лишних глаз. Поднявшись в ванную, Геббельс первым делом занялся бритьём и провёл двадцать минут у зеркала, соскребая и без того идеальную щетину, пока кожа на челюсти не стала гладкой и слегка раздражённой. Затем он побрызгался одеколоном — не своим обычным, резким и деловым, а тем, что год назад подарили французские парфюмеры и что пахло бергамотом и сандалом. Тогда он счёл этот подарок взяткой и отложил его в сторону. Сегодня же запах показался уместным. Только после этого он направился в гардеробную и уставился на ряды безупречных, намеренно неброских костюмов — свою стандартную рабочую броню. Сегодня требовалось нечто большее. Он отверг несколько вариантов как «слишком официальные» или «слишком будничные». В конце концов выбор пал на наряд из тончайшей итальянской ткани цвета тёмного графита — почти чёрный, но с едва уловимым благородным отливом. Он надевал его медленно, ощущая прохладу материала на коже. Рубашка — белоснежная, с жёстким крахмальным воротничком. Галстук — тёмно-бордовый, шёлковый, без кричащих узоров. Каждый элемент был выверен с точностью до миллиметра, но с притворной небрежностью, будто так он одевается всегда. Спустившись в гостиную, Йозеф в третий раз поправил вазу с лилиями — и вдруг почувствовал себя идиотом. Весь этот спектакль — ради чего? Ради просмотра пропагандистского кино? Абсурд. Но стоило ему представить, как Гитлер переступит порог и увидит его таким — собранным, безупречным, — как в груди вспыхивало нечто тревожное и горячее. Он должен был выглядеть лучшей версией себя. И тут же, словно ледяной душ, накатила мысль: а если кто-то увидит? «Министр пропаганды Гитлер посетил рейхсканцлера Геббельса на его частной вилле поздним вечером. Без свиты. Наедине». Он уже слышал шепотки в коридорах Рейхстага, ловил многозначительные взгляды за столом заседаний, видел заголовки газет. О Гитлере, конечно, слухи ходили давно. Говорили, что он — 175-й. Нашёптывали о его окружении в мюнхенские годы, о болезненной чувствительности к красоте, об отсутствии женщины. Геббельс всегда отмахивался от этих сплетен с презрением. Глупости. Экзальтированность художника — не более. К тому же и про него самого в начале карьеры ходили подобные разговоры. А он? У него была Магда, были дети. Значит, и Гитлер — нет. Нет, Гитлер не гомосексуал. Он просто… другой. А слухи — лишь доказательство того, насколько он, Геббельс, был прав, видя в нём хрупкого, не от мира сего гения, нуждающегося в защите от грубых толкований. Часы пробили семь тридцать. Йозеф вздрогнул, хотя ждал этого. Он подошёл к окну, отдёрнул портьеру. Улица лежала пустой и безмолвной. Ни следов подъезжающей машины, ни того, кто должен был в ней приехать. Ничего. В восемь пятнадцать он начал ходить по гостиной, его шаги отмеряли на паркете короткие, нервные отрезки. «Опаздывает. Как всегда. Беспорядок следует за ним, как шлейф». Но в этом раздражении уже проступала трещина паники. В восемь тридцать он остановился посреди комнаты, вслушиваясь в тиканье напольных часов. Глухая, холодная тяжесть начала опускаться в желудок. Он не придёт. Передумал. Испугался. Осознал всю нелепость предприятия. Или — что было хуже — просто забыл. Увлёкся чем-то другим: новым эскизом памятника, дрессировкой Блонди, просмотром старых оперных записей. Мир Гитлера был полон ярких, отвлекающих безделушек. А Геббельс — со своим безупречными графиком и идеально подогнанным костюмом — был для этого мира слишком скучен, слишком предсказуем, слишком… Мысль ранила неожиданно остро. Словно лезвием, рассекла его холодная грусть. Ведь было приложено столько усилий. Безупречная чистота дома, тщательно подобранный костюм, вся эта подготовка — и всё это, оказывается, просто вылетело у кого-то из головы, как вчерашняя газета. Воображение тут же услужливо нарисовало картину: Гитлер, развалившись у себя на диване, листает альбом с архитектурными эскизами, уже не вспоминая о дурацкой договорённости с занудой-рейхсканцлером. Не в силах больше стоять, Йозеф подошёл к креслу и тяжело опустился в него. Прекрасный костюм внезапно показался ненужной личиной. Даже запах бергамота и сандала ощущался теперь жалкой, очевидной уловкой. Руки сжались на коленях, пытаясь подавить дрожь. Внутри всё стянулось в холодный, тугой комок унизительного провала. Возникло одно желание: встать, уйти наверх, сорвать с себя эту дурацкую одежду, зарыться с головой в бумаги, в отчёты, в реальные дела — туда, где его никогда не подводили. Забыть. Стереть этот вечер, как ошибочный карандашный номер. И в тот самый момент, когда отчаяние уже готово было смениться ледяной, спасительной злостью, раздался звонок. Геббельс замер. Одна секунда — всего одна — понадобилась, чтобы маска вновь заняла своё место. Следы паники должны были исчезнуть, а взгляд — стать привычно оценивающим и спокойным. Он медленно поднялся с кресла, поправил манжеты. Глубокий вдох должен был заглушить бешеный стук в висках. Он был здесь. Опоздал на час. Дверь открылась — и в отполированную вселенную гостиной Геббельса ворвался живой, дышащий хаос. Он принёс с собой иную атмосферу, словно вместе с вечерним ветерком с улицы просочилась вся сумбурная энергия его министерства, его пса Блонди и его невыносимых, гениальных, дурацких идей. И он был одет… не в форму. Гитлер стоял в дверном проёме, и от него будто исходило тепло. Простая, но откровенно дорогая рубашка из мягкой кремовой ткани была расстёгнута на две пуговицы у горла — на две больше, чем следовало. Рукава небрежно закатаны до локтей, обнажая тонкие, жилистые запястья. Брюки — тёмно-серые, мягкого кроя, совсем не парадные. Он выглядел частным. Мягким. Доступным. Совершенно неуместным в этой строгой обстановке — и оттого сводящим с ума. Облегчение, острое и почти болезненное, накрыло Геббельса волной, смывая накипь сорокаминутного ожидания, паники и обиды. Он пришёл. Не забыл. И сам его вид — демонстративно неформальный, расслабленный — заставил Йозефа ощутить слабость в коленях и тут же взбеситься на себя за эту слабость. Адольф заставил его ждать, мучиться, сомневаться — и теперь являлся с такой бесцеремонной, обезоруживающей простотой, что все претензии таяли, как снег на раскалённой плите. — Мой фюрер, — раздался голос Гитлера, разрезая напряжённую тишину прихожей. Он говорил чуть громче, чем требовала обстановка, словно всё ещё находился на открытом пространстве, перед толпой. Его огромные, нестерпимо синие глаза с нескрываемым любопытством скользнули по интерьеру. — Какой у вас… милый дом. Очень… упорядоченный. Это «упорядоченный» прозвучало не как комплимент. По спине Геббельса пробежал холодок стыда. В этом слове сквозила лёгкая, непреднамеренная насмешка — и от неё безупречный, вылизанный дом мгновенно показался стерильным, бездушным, музейным. — Рабочая обстановка, — буркнул он, резко отводя взгляд к тёмному паркету и для вида выискивая на нём изъян. — Не стоит тратить время. Проходи. Гитлер, казалось, не заметил резкости. Он мягко шагнул в гостиную, его взгляд всё так же с наивным интересом скользил по пространству. Он миновал строгий диван, не взглянул на портрет Бисмарка и остановился как вкопанный у лакейского столика с вазой. — А, цветы! — воскликнул он, и в голосе прозвучала неподдельная радость. Наклонился, почти касаясь лицом снежных лепестков. — Белые лилии. Классика. Очень символично, — кивнул он больше себе, чем Геббельсу, и выпрямился, обернувшись к хозяину. В его глазах мелькнул дразнящий огонёк. — Вы же не ради меня их поставили? Вопрос повис в воздухе — безобидный и смертоносный одновременно. Геббельс почувствовал, как кровь вновь приливает к щекам. — Просто цветы, — прошептал он. — О, нет, нет! — Гитлер улыбнулся шире, и в его голубых глазах вспыхнул знакомый огонь одержимости. — Это не «просто». Посмотрите: белизна — совершенная, почти неестественная. Если копнуть глубже, в дохристианские времена у греков и римлян она ассоциировалась с царственностью, с изобилием. А в нашей, немецкой, если угодно, народной традиции — это цветок чистоты, но и цветок, растущий на пороге между мирами. Он одновременно невинен и знает какую-то тайну. Совершенная, почти надменная форма. Выбор… интересный. Что это было — намёк? Йозеф ощутил внезапную, тошнотворную уязвимость, вынуждавшую вступить в эту игру против собственной воли. — Надменная? — голос прозвучал тише, чем хотелось. Он сделал шаг вперёд, уже втягиваясь. — Я бы сказал… самодостаточная. Ей не нужна пестрота, чтобы привлекать внимание. В глазах министра вспыхнул азарт знатока, нашедшего благодарного слушателя. — Именно! Самодостаточность, граничащая с отстранённостью. Но посмотрите на пестик, — он вновь указал на цветок, и Геббельс невольно проследил за движением. — Золотистый, прямой, как стержень. Скрытая сила внутри хрупкости. И этот запах… — Гитлер прикрыл глаза, делая преувеличенно глубокий вдох. — Не сладкий, а горьковатый. Траурный. Цветок парадоксов. Его любили изображать у ног Девы Марии — символ невинности, — и в то же время он был эмблемой французских королей. Жизнь и смерть. Невинность и власть. Геббельс смотрел на лилии, взятые им как нейтральный, элегантный фон, и теперь видел в них разоблачающий символ всего своего положения. — Выбирая их, вы, возможно, интуитивно чувствовали эту двойственность, — продолжал Гитлер, и его взгляд стал пристальным, испытующим. Геббельс молчал. Он не мог ни согласиться, ни возразить. — Да, — наконец выдохнул он, и это было капитуляцией. — Возможно, интуитивно… Ты принёс фильм? Гитлер, казалось, только теперь вспомнил о цели визита. Он поднял ту самую злополучную коробку из-под обуви, которую держал в руке. — Да, да, конечно. Вот он. Где будем смотреть?

***

На нижнем этаже виллы располагалась небольшая, идеально оборудованная приватная кинозала. Комната, куда они спустились, оказалась небольшой, уютной и погружённой в густую темноту бархатной обивки стен. В центре стоял ряд глубоких кресел-шезлонгов, бок о бок — чересчур близко для делового просмотра. Как только Геббельс щёлкнул выключателем и эта интимная обстановка сомкнулась вокруг них, до него со всей ясностью дошло: следующие несколько часов будут невыносимыми. Голова уже слегка кружилась от абсурдности ситуации. С механической, отработанной точностью он включил аппаратуру. Когда он взял у Гитлера коробку, их пальцы ненадолго соприкоснулись — быстрый, сухой контакт. По руке пробежал короткий, жгучий разряд. Геббельс резко отвернулся, делая вид, что поглощён настройкой проектора, лишь бы скрыть внезапный жар, заливший его уши. Каждая секунда в этой тишине, в этой нарочитой близости становилась испытанием. — Садись, — сказал он уже в темноте, когда на экране замерцали первые немые кадры. Несколько минут спустя на экране оживала «Олимпия» Лени Рифеншталь. И это было… чертовски гениально. Геббельс, со всем своим цинизмом и ненавистью к режиссёрше, не мог этого отрицать. Замедленные кадры прыгунов в высоту превращали спорт в полёт мифологических существ. Отражения пловцов в воде создавали сюрреалистические, завораживающие узоры. Толпы зрителей снимались с таких ракурсов, что превращались в абстрактную архитектуру из лиц и эмоций. Музыка — то торжественная, то тревожная — вела за собой. Фильм был полон того самого «духа», о котором так ныл Гитлер. И Геббельс это видел. Но он не мог смотреть на экран долго. Вернее, мог — но лишь краем сознания. Всё остальное, всё его существование было приковано к человеку в кресле рядом. Гитлер смотрел фильм, затаив дыхание. Его профиль вырисовывался в мерцающем свете экрана — резкий нос, упрямый подбородок, полуоткрытые губы. Он был полностью поглощён. Время от времени он вздрагивал, кивал, шептал что-то вроде: «Смотри, этот переход!» или «Какая композиция!». Его руки лежали на подлокотниках, пальцы иногда слегка постукивали в такт музыке. Он был здесь — и одновременно в тысячах километров отсюда, в своём мире красоты и эстетики, куда Геббельсу не было доступа. И от этого Геббельс сгорал. Он следил за каждой микрореакцией на этом лице. За тем, как дрожат ресницы. Как пульсирует сонная артерия на шее. Он видел, как свет от экрана играет в прядке волос, упавшей на лоб. Он вдыхал его запах, теперь смешанный с тёплым воздухом от проектора и пылью старой плёнки. Этот аромат сводил его с ума. Каждый восторженный вздох Гитлера был ударом хлыста по самолюбию. Каждое восхищённое бормотание — напоминанием о том, что существует нечто, что волнует этого человека больше, чем всё, что мог предложить он, Геббельс, со всей своей властью. Он сидел здесь, фюрер Германии, и ревновал. Ревновал к фильму. К красивым кадрам на экране. К Лени Рифеншталь, которая, даже не присутствуя, владела вниманием Гитлера полностью. Он пытался сосредоточиться на содержании, найти изъяны, точки для критики. Но либо их не было, либо его мозг отказывался работать аналитически. Йозеф видел лишь тело Гитлера — расслабленное, увлечённое, в полумраке. Видел, как тот в особенно захватывающем моменте слегка приподнимается в кресле, опираясь на локоть, и рубашка натягивается на груди, обрисовывая контуры. «Он делает это специально», — пронеслось в воспалённом сознании. Разумеется, это была паранойя. Но иного объяснения подобной пытке просто не находилось. Эта непринуждённость, полная поглощённость посторонними вещами, абсолютное неведение о буре, бушующей в сантиметрах от него, — всё выглядело как тончайшая, изощрённая провокация. Гитлер дразнил его. Заставлял ждать. Выматывал. И Геббельс, со всей своей железной волей, ломался. Даже железо в конце концов даёт трещину. На экране разворачивалась кульминация — финальная эстафета, смонтированная в бешеном ритме: искажённые усилием лица бегунов, факелы, сливающиеся в огненную реку. Музыка гремела, наполняя маленький зал вибрацией фанфар и оваций. Йозеф сидел, вцепившись в подлокотники; костяшки пальцев побелели. И тут Гитлер тихо повернул к нему голову. Отсветы финального салюта ещё играли на его лице, а в огромных голубых глазах плескалась та самая невыносимая, фальшивая наивность. — Мой фюрер, — неожиданно произнёс он, перекрывая грохот музыки тихим, доверительным тоном. — А у вас когда-нибудь бывало… что вы чего-то очень хотите, но не можете этого получить? Вопрос повис в воздухе — густой, двусмысленный. Геббельс ощутил, как его тянет к Гитлеру с утроенной силой. Ощущение было отвратительным: он не собирался совершать глупых, необдуманных и решительно неуместных поступков… Но словно назло, в полуметре от него сидел этот восхитительно расслабленный, увлечённый человек. В зале было душно, пахло пылью. И Гитлер был чертовски, пугающе красив. Что за дурь. Геббельс зло мотнул головой, отгоняя идиотские мысли. Во всём был виноват этот проклятый фильм, эта атмосфера, это вопиющее нарушение протокола. Нужно было держаться. Просто переждать. Дать этому схлынуть. Дождаться, пока финал стихнет и они не вернутся в привычный, безопасный мир отчётов и резолюций. Нужно было всего лишь немного потерпеть… Но Гитлер не отворачивался. Он смотрел внимательно, чуть склонив голову, и этот взгляд давил сильнее любого политического нажима. — Смекаете, о чём я? — мягко настаивал он. — О чём-то… маленьком, но очень важном. О таком, от чего душа ноет. Разумеется, речь шла о фильме. О комиссии. О разрешении на премьеру. Но каждое слово попадало точно в цель — туда, где жила совсем другая, невысказанная, постыдная хотелка. — Прекрати, — хрипло бросил Геббельс. Он уже не понимал, что чувствует. Ему было одновременно хорошо и мучительно тоскливо. За все эти годы он ни разу не сомневался в собственных мотивах. Теперь же ощущал себя запутавшимся подростком — и это бесило. Чёртов Гитлер. Он зажмурился, сдерживая желание впечатать костяшки пальцев в стену. — Что именно? Я просто задаю вопрос. — Адольф, чего ты от меня хочешь? — почти умоляюще. — Хочу понять, — спокойно ответил Гитлер, не моргнув. Голос был мягким и слишком близким — до безумия. — Вы же знаете, насколько это важно. Для меня. Для души. Для искусства. Для всего, что мы строим. Он кивнул в сторону экрана, где уже шли титры, а музыка сменилась на торжественно-умиротворённую. Но Геббельс их не видел. Он видел только губы и глаза, устремлённые сквозь него — к абстрактной идее красоты. — Герр Геббельс, — продолжил Гитлер настойчивее. — Вы же видели. Видели, да? Это не просто кино. Это… по-настоящему классно. Чистый талант. Он замолчал. В полумраке огромные голубые глаза требовательно не отрывались от Геббельса. — Ты не дурак, Йозеф. Ты всё видишь и всё знаешь. Значит, причина, по которой ты душишь проект, куда глубже. Гитлер наклонился вперёд, сокращая расстояние между креслами. Его рука протянулась и легла поверх руки фюрера. — Мы давно работаем вместе, — продолжил он. — Четырнадцать лет. Всё это время я был рядом. Неужели этого мало, чтобы ты сказал мне правду? Ты ведь мне доверяешь? Иначе зачем я здесь? Зачем ты вообще меня терпишь? Он придвинулся ещё ближе и смотрел пристально, почти болезненно — словно пытался просветить его насквозь, вытащить спрятанную истину. В этом взгляде не было ни страха, ни подобострастия. Только требовательное любопытство и упрямая уверенность в праве знать. В праве на доверие. В праве приближаться, касаться, вторгаться. Ладонь на его руке слегка сжалась. — Расскажи мне, Йозеф, — шёпот стал почти осязаемым, щекочущим кожу. — В чём настоящая причина? Ну что за твердолобое упрямство. Перед глазами потемнело от злости. Весь его перфекционизм, контроль, годами выстраиваемая броня рассыпались в прах под этим простым, наглым, физическим вторжением и неотступным синим взглядом. Он был пойман. Это стало последней каплей. Гнев, смешанный с болезненным, щемящим отчаянием, разгорался в груди и подступал к горлу комком слёз. — Ладно, — прохрипел он, криво усмехнувшись. — Хорошо, Адольф. Ты хочешь знать? — Да, — просто ответил Гитлер, всё так же внимательно глядя на него, всё ещё не понимая, в какую бездну заглядывает. В зале пахло пылью и озоном от проектора. Минуту назад Геббельс до боли впивался ногтями в кресло, удерживая себя в рамках приличия. Но одно это «да» — и всё исчезло. Душный воздух, титры, неловкость, стыд. Остались только бледное лицо и пронзительно-голубые, ничего не понимающие глаза напротив. Последний запретный рубеж пал от одного слова. Он не помнил момента, когда его дёрнуло вперёд. Это было не решение — срыв, обвал, падение. Резко, неловко он подался вперёд, перегнувшись через подлокотник, и вцепился руками в плечи Гитлера, прижимая к спинке кресла. Затем губы грубо нашли губы, заглушив любой возможный звук удивления. Гитлер замер. Казалось, он даже перестал дышать. Его рот был мягким, но неподвижным. Геббельс целовал отчаянно, яростно, без всякого искусства. Это было слишком хорошо и слишком страшно. Через секунду он почувствовал ладони на своей груди и внутренне взмолился, чтобы ему позволили ещё пару мгновений, прежде чем его оттолкнут с омерзением.