Хайль Геббельс!

Но этого не случилось. Гитлер… обмяк. Пальцы не оттолкнули, а лишь беспомощно сжали ткань идеального пиджака. А потом — о боже — губы дрогнули и чуть приоткрылись, впуская его. Геббельс был уверен, что сошёл с ума. Что бредит. Что окончательно потерял рассудок. Потому что Адольф позволял. Позволял сжимать плечи, вторгаться в рот, вылизывать его так, будто через мгновение наступит конец света и Йозеф больше никогда никого не успеет поцеловать. В ушах стоял гул; музыка превратилась в отдалённый шум, а мир сузился до точки соприкосновения губ и вкуса собственного всепоглощающего страха. Он оторвался, когда перехватило дыхание. Отдёрнулся, как ужаленный, и в ужасе посмотрел на Гитлера. Тот тяжело дышал и глядел на него с нечитаемым выражением. — Вот это да, — почти шёпотом выдохнул он. А Йозеф Геббельс, рейхсканцлер Германии, вмялся в кресло и ждал, пока дрожь толчками проходит по его рукам. Ждал крика, пощёчины, презрения, конца света. Ждал, что этот хрупкий, странный мальчик сейчас встанет, скажет что-нибудь жестокое — и навсегда исчезнет из его жизни. А вместе с ним исчезнут редкие улыбки, доверительное «Йозеф», это безумное, мучительное чувство, что где-то рядом есть кто-то живой. И тогда вся его вселенная, выстроенная из стали и льда, рухнет в беззвёздную, абсолютную пустоту. — Так вот… так вот оно что, — начал он. Его голос был хриплым, непривычно тихим… но не злым. Геббельс решил не давать ему договорить. Увидев, что мир не рухнул, что его не отвергли мгновенно, он ощутил новую, слепую, животную решимость. Если уж он перешёл эту черту, то перейдёт до конца. Пусть потом будет хоть расстрел. Он подался вперёд, оказываясь в одном кресле с Гитлером. Его руки впились в складки рубашки, сжали, потащили, притянули к себе, и он прижался губами к его шее, к той самой линии, что сводила его с ума. Кожа была горячей, пульсирующей, и он впился в неё зубами — сначала нежно, потом сильнее, слыша, как Гитлер резко вдохнул. — Постой… — Нет, — прохрипел Геббельс ему в ухо, уже расстёгивая пуговицы на рубашке, залезая под ткань. — Ты хотел правду? Она вот. Он на мгновение откинулся назад, чтобы сбросить с себя пиджак, слепо швырнув его в сторону. Движения были резкими, лишёнными обычной выверенности. Он дрожал: от страха, от напряжения, от накопившегося за годы желания, которое теперь вырывалось наружу. Он задрал подол сорочки Гитлера, обнажив плоский, почти безволосый живот, резкие рёбра, тонкую талию. Пальцы скользнули по коже, и он почувствовал, как всё тело под ним вздрогнуло. И тут случилось нечто, от чего его рассудок на секунду совсем отказался. Гитлер откинул голову на спинку кресла, и его руки, которые секунду назад беспомощно лежали на подлокотниках, поднялись и запутались в его, Геббельса, волосах. Не чтобы оттащить. Чтобы притянуть ближе. — Ты всегда такой нетерпеливый? — пробормотал Гитлер, и в его голосе прозвучала странная, смущённая усмешка. Геббельс ответил действием: прижал открытый рот к его животу, провёл языком по тёплой коже, чувствуя, как мышцы под ней судорожно вздрагивают. Этот вкус чистой кожи сводил с ума. — Йозеф… — снова простонал он, пытаясь привлечь к себе внимание. Геббельс больше не мог говорить. Его руки дрожали, когда он расстёгивал ремень, пуговицу на брюках. Он делал всё грубо, поспешно, боясь, что любая пауза разрушит этот невозможный момент, позволит мыслям затолкать его обратно. Когда он наконец добрался до цели, он на мгновение замер, рассматривая в полутьме то, что скрывалось под тканью. Он был возбуждён. Остро, стыдливо, прекрасно. Вид этого, такого знакомого и такого запретного, лишил его последних остатков самообладания. Йозеф выдохнул и снова набросился на его губы. Он диктовал ритм, силу, глубину, пользуясь всем опытом, накопленным за годы отнюдь не аскетичной жизни. Одна рука скользнула под расстёгнутую сорочку, ладонью нашла плоский сосок и круговым, отточенным движением большого пальца прошлась по нему. Тело под ним вздрогнуло, и он почувствовал на губах едва слышный, подавленный стон. Вот так, — с торжеством подумал он, переходя к шее, к чувствительной области за ухом, которую он эмпирическим путём всегда находил у женщин. Он покусывал, сосал кожу, оставляя отметины, слушая, как дыхание Гитлера сбивается, становясь резким и прерывистым. Он опустился ниже, проводя языком по ключице, чувствуя, как под тонкой кожей бешено бьётся пульс. Он владел ситуацией. Он знал, что делал. Это была знакомая территория. Податливость, с которой тот отдавался, была ошеломляющей, но теперь она не смущала, а разжигала. Геббельс почувствовал прилив уверенной, почти жестокой власти. Его министр, этот вечный источник хаоса, лежал под ним, запрокинув голову, позволяя делать всё, что угодно, и это было лучше любой победы на политической арене. Его руки впутались в волосы на его затылке — нежно, но уже с каким-то ответным намерением. Геббельс игнорировал это, сосредоточившись на своей цели: он спустился ещё ниже, покрывая влажными, жадными поцелуями его грудь и живот, чувствуя, как мышцы пресса судорожно сокращаются под губами. Он был хозяином этого тела. Он это доказывал. Но пальцы, запутавшиеся в волосах Геббельса, внезапно надавили — не отталкивая, а направляя. И когда Геббельс, увлечённый своим исследованием, уже почти достиг цели, Гитлер мягко, но неумолимо потянул его за волосы вверх, заставляя оторваться и встретиться взглядом. — Ну, ты подожди, — сказал он, и в его голосе, хриплом от страсти, прозвучали отголоски привычной настырности. Прежде чем Геббельс успел что-то понять — возмутиться, приказать, — Гитлер извернулся с неожиданной ловкостью. Он выскользнул из кресла, перевернулся, и в следующее мгновение оказался сверху, сидя над Йозефом, упёршись коленями по бокам от его бёдер. Их лица снова были на одном уровне. В расширенных зрачках Адольфа горел тот самый странный огонь — смущение и вызов. Он сидел на нём, и его всё ещё возбуждённое тело явственно ощущалось через слои ткани; это было одновременно унизительно и невероятно возбуждающе. — Доверяешь мне? — вдруг спросил он, и его пальцы, тёплые и неуверенные, потянулись к пряжке ремня Геббельса. Вопрос, заданный в такой момент, с такой интонацией, парализовал. Это была не просьба, а проверка. Вызов. Геббельс, задыхаясь, глядел в эти невыносимо синие глаза, чувствуя, как его собственная железная воля тает под этим наглым, физическим вторжением. Он кивнул — коротко, почти неосознанно, не в силах вымолвить слово. Его собственная логика, его контроль трещали по швам. Доверял? Сейчас он был готов доверить всё. Пальцы Гитлера справились с пряжкой, потом с пуговицей и молнией с той же неловкой, но целеустремлённой поспешностью, с какой действовал сам Геббельс минуту назад. И когда прохладный воздух комнаты коснулся его обнажённой кожи, Йозеф понял, что битва воли, которую он думал выиграть, только началась. И что он, возможно, уже проиграл, позволив этому дерзкому чёрту занять такую позицию. Но проигрыш никогда не чувствовался так сладко. И тогда Гитлер скользнул рукой между их тел. Его пальцы обхватили Геббельса, и это было совершенно иначе. Не с жадностью отчаяния, а с какой-то сосредоточенной, почти исследовательской точностью. Его движения были не такими, как у Геббельса: не властными и ритмичными, а иными — то медленными, вымеряющими, то внезапно ускоряющимися, с меняющимся давлением большого пальца, который нащупал особенно чувствительное место на самом верху. В этом была странная, мучительная компетентность. Одна его рука лежала на животе Геббельса, чувствуя каждый судорожный мускул, а другой он продолжал свою методичную, сводящую с ума работу. Чёрная прядь снова упала ему на лоб, а взгляд, пристальный и ясный, не отрывался от лица Йозефа, считывая каждую гримасу, каждое изменение дыхания. И Геббельс в каком-то надрывном порыве откинул эту прядь дрожащими пальцами назад, касаясь виска пылающей кожи, и мысль мелькнула — обжигающая и нелепая: откуда?.. Но думать было невозможно. Земля уплывала из-под ног, потому что этот чёрт оказался чертовски практичен в самом неожиданном и низком деле, и эта практичность лишала последних сил. Йозеф снова поцеловал Адольфа, его руки опустились тому на ягодицы. Он не мог этого вынести. Эту нежность. Эту непредусмотренную сдачу. Он, который всегда всё контролировал, теперь полностью принадлежал этому моменту, этим неумелым, но разрушительно эффективным ласкам. Всё его тело напряглось, как тетива. Годы подавленных чувств, тайных взглядов, бессонных ночей, ярости и тоски — всё сходилось в одну точку, раскалённую и неотвратимую. — Адольф… ах… — успел он прохрипеть, толкаясь бёдрами в руку, но было уже поздно. Волна накрыла его стремительно, не оставляя места ни для грации, ни для достоинства. Он кончил с тихим, сдавленным стоном, вцепившись пальцами в эти прекрасные волосы, в плечи, во что попало. Его тело выгнулось судорожной дугой, а потом безвольно рухнуло. Стыд, облегчение, животный триумф и леденящий ужас смешались в немыслимый коктейль где-то под рёбрами. Тишину нарушил мягкий звук — Гитлер откашлялся, отодвинулся, вытирая ладонь о штаны Йозефа. Геббельс повернул голову. Тот сидел сверху на его коленях: одежда была в беспорядке, лицо раскраснелось, а взгляд оставался ясным и изучающим, будто он только что провёл сложный эксперимент и теперь анализировал результаты. — Ой, а ты быстро, — просто констатировал он, и в его голосе снова мелькнула дразнящая, почти весёлая нота. Геббельс закрыл глаза. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Или задушить его. Или притянуть снова и никогда не отпускать. — Заткнись, — выдавил он, но в голосе не было силы, только истощение. — Значит, настоящая причина… это вот? — спросил он наконец. В его голосе не было ни осуждения, ни триумфа. Только то самое неутолимое любопытство. Геббельс глубоко вдохнул. Ему вдруг сильно захотелось курить. — Одна из причин, — хрипло ответил он, не глядя на него, чувствуя ком в горле. Гитлер кивнул, будто это было вполне логичным объяснением для увольнения комиссий и заморозки бюджетов. — Понятно, — сказал он. — В любом случае… Ты ведь знаешь, я ещё не кончил? И Геббельс, к своему собственному изумлению, фыркнул. Звук вышел сдавленный, хриплый, почти смешок. Он чувствовал себя опустошённым, разбитым и… живым. Ужасно, опасно живым.

***

Они оказались в спальне не сразу и не по прямой линии. Это было больше похоже на хаотичное смещение в пространстве, сопровождаемое спотыканием о ножки мебели, глухими ударами о косяки и приглушёнными смешками, которые тут же гасились жадными поцелуями. В конце концов они повалились на широкую кровать Геббельса — безупречно застеленную, с холодными, гладкими шёлковыми простынями, которые теперь мгновенно смялись под их весом. С того момента прошло, казалось, несколько часов. Йозеф теперь лежал на спине, тяжело дыша, глядя в потолок с лепным гербом. Адольф устроился рядом, на боку, подперев голову рукой, и смотрел на него с тем же изучающим, заинтересованным выражением, что и раньше. — Так, — наконец сказал Гитлер, и его голос прозвучал удивительно буднично, словно он собирался обсудить план распространения листовок. — А теперь можно и фильм обсудить. Геббельс медленно повернул к нему голову. В глазах у него было полное непонимание. — Какой ещё фильм? — Ну, «Олимпия». Ты же отгонишь комиссию? — Адольф показал зубы в своей солнечной, глуповатой улыбке; в уголках его глаз заплясали какие-то новые, хитрющие искорки. Геббельс хотел зарычать. Хотел вскочить и вышвырнуть его вон. Но его тело было тяжёлым, расслабленным, а в груди всё ещё теплилось странное, сладкое послевкусие капитуляции. Он проиграл. Или выиграл. Он не был уверен. В любом случае энергия для нового сражения, казалось, покинула его. Старость не радость. Они лежали рядом, и тишина комнаты, ещё минуту назад наполненная совсем другими звуками, теперь казалась хрупкой и обманчивой. Геббельс ждал разговора о случившемся — неловкого, тяжёлого, важного. Он ждал вопросов, объяснений, может быть, даже упрёков. Вместо этого Гитлер, лёжа на спине и глядя в потолок, произнёс с абсолютно искренним, сосредоточенным видом: — В сцене с метателем копья… ты заметил, как падает свет? Йозеф повернул голову на подушке, не веря своим ушам. — Ты серьёзно? — Свет, — повторил Гитлер, как будто это было самым очевидным и естественным продолжением их только что закончившегося акта. Он приподнялся на локте, и его лицо, всё ещё раскрасневшееся, озарилось профессиональным энтузиазмом. — Лени ставила отражатели с левой стороны, чтобы подчеркнуть рельеф мышц на взмахе. Но если бы солнце было чуть выше, а отражатель — серебристым, а не золотистым, получился бы не объём, а плоский силуэт. Понимаешь? Всё решают детали. Геббельс молчал. Он лежал на своей собственной кровати, обнажённый, липкий от пота и других жидкостей, и слушал лекцию о светоотражателях. Всё его посткоитальное оцепенение, смешанное с тревогой и смутной надеждой, разбилось об этот абсолютно искренний технический монолог. Раздражение, знакомое и почти уютное, начало подниматься где-то в районе солнечного сплетения. — Я сейчас не в настроении обсуждать кинематографическое освещение, Адольф, — процедил он сквозь зубы. — Ты совсем не смотрел, — вполголоса, с лёгким укором заметил Гитлер, когда обнаружил, что фюрер пялился не на экран, а на его профиль, освещённый мерцающим синеватым светом. — Я уже это видел, — брезгливо отозвался Геббельс, имея в виду всю эту олимпийскую мишуру в реальности. — Ясно… — коротко сказал Адольф, как будто это было вполне достаточным объяснением, и вдруг задумался. — Что-то не так? — спросил Геббельс, надеясь, что сейчас наконец можно будет вернуться к более важным делам. — Я не вполне уловил историю с этим американцем, Оуэнсом, — разочарованно сказал Гитлер. — Он выиграл четыре золота, а потом куда делся? Я всё думаю, как его встречают дома… Может, парад или что-то вроде. — Его встречали дома, — скрипя зубами, сказал Геббельс. — В стране, где его считали человеком второго сорта. Без парадов. — Но это же несправедливо, — искренне ужаснулся Адольф. — Он же совершил подвиг! — Мир несправедлив, — Йозеф взял его за руку и потянул к себе. — Он выжил. Наверняка он хорошо умел бегать — ты видел его мышцы? — Да, пожалуй, — с облегчением согласился Гитлер и с отсутствующим видом прилёг грудью на Геббельса. Адольф ответил взглядом, полным искреннего, платонического разочарования. Даже для Гитлера оно было сейчас чересчур невинным. Йозеф начал подозревать, что кое-кто над ним откровенно издевается. — Адольф?.. — с лёгкой угрозой в голосе спросил он, обнимая его обеими руками. Тот сложил губы в лукавую, едва уловимую улыбку. Хитрая бестия!.. Так, это было уже определённо издевательство. Намеренное. Бесстыжее. И оно требовало возмездия. Геббельс немедленно сжал его бёдра. Он вспыхнул от злости так, что, казалось, мог прожечь простыни. Этот дурак разводил его, как мальчишку, — а ведь Йозеф провёл годы, выстраивая репутацию ледяного, неуязвимого стратега! И никто не предупредил его, что этот наивный, восторженный художник может оказаться такой коварной сволочью. Йозеф другой рукой сжал его за затылок и дёрнул к себе, впечатываясь в губы, рыча что-то неразборчивое и возмущённое. Ничуть не напуганный, Гитлер издал тихий, кокетливый смешок. Геббельс укусил его за губу, притиснув к себе. Тот прильнул в ответ, и злиться стало уже невозможно. — Я придушу тебя, если ты не заткнёшься наконец… — прошипел Геббельс, но фраза оборвалась. Он хотел добавить какое-то условие, но не смог придумать. — Если ты не заткнёшься и не займёшься делом. — Каким делом? — невинно спросил Адольф, блестя глазами в полутьме. — Тем, для чего ты здесь! — выдохнул Йозеф, уже почти возмущаясь, но Гитлер поцеловал его в основание горла, и момент для возражений был упущен. К чёрту разговоры, подумал Геббельс. Чем меньше слов — тем лучше. Адольф оседлал его бёдра, и Йозеф, со стоном приподнимаясь, почувствовал его возбуждение. Гитлер был удивительно лёгким. Геббельс, прикрыв глаза, выпускал сквозь зубы короткие, сдавленные звуки. Он не умел наслаждаться моментом — кроме моментов, в которых присутствовал Адольф. С них давно слетела вся одежда. Гитлер протянул руки, коснулся его груди, прошёлся пальцами по ключицам, по напряжённым мышцам шеи. Его прикосновения были лёгкими, почти невесомыми, но от них по телу Йозефа бежали мурашки, и он был бы готов провести так вечность — в спальне, с Адольфом в своих руках, на своём теле, чувствуя его тепло и ответное желание. Им пока что некуда было торопиться. Они исследовали друг друга, вжимаясь один в другого, сплетая руки. Йозеф водил по его молочной коже губами, оставляя влажные следы на плече, на груди, на животе. Он хотел его всего, и от этого желания кусал собственные губы, почти онемевшие от поцелуев, когда Адольф выгибался с тихим вздохом и запрокидывал голову, и у него было такое лицо, будто он смотрит в самое солнце. Он приподнимался, медленно скользя вверх и вниз, и Йозефу казалось, что их тела сливаются во что-то единое, цельное, но, кажется, он был единственным из них двоих, кто это чувствовал. В груди дрожало что-то огромное и незнакомое, словно не он входил в Адольфа, а тот самим своим существованием заполнял какую-то страшную пустоту, которая была в нём всегда, заставляя беззвучно открывать рот и зажмуриваться, потому что от этой полноты было больно — больно рёбрам, сердцу, всей этой холодной конструкции, которую он называл собой. Йозеф пытался выразить эту боль, найти слова, но они расползались, беспомощные. Он начинал с выдоха «я…» и обрывался, не зная, что дальше; вместо этого просто целовал эти опухшие губы. Ладони Адольфа опустились ему на грудь, словно прося лежать спокойно, но Геббельсу это не далось. Напряжение нарастало медленно, тягуче и сладко. Он замирал на мгновение, входя до предела, и опускался, выходя почти полностью, скользя без сопротивления в это податливое, горячее тело. Они сплели пальцы и держали друг друга за руки. Над верхней губой у Адольфа блестела капелька пота. Он слизнул её кончиком языка, и Йозефа ударила волна такой иррациональной ревности. Эта капля должна была быть его! Сухой воздух спальни казался раскалённым. Геббельс дёрнул Адольфа на себя и обжёгся этой внутренней болью ещё сильнее. Короткие, рваные стоны, приглушённые звуки кожи о кожу, пальцы, сцепленные до хруста в суставах. Адольф вспыхнул румянцем, кусая губу; Йозеф обнял его, прижал горячий, потный лоб к своему плечу. Несколько резких, глубоких толчков, похожих на судорогу, — и Адольф вцепился зубами ему в шею, заглушая протяжный, сдавленный стон. Его тело обмякло, стало тяжёлым. Между ними было влажно и горячо. Адольф долго выдыхал, потом разжал зубы. Улыбнулся — смущённо, но с тем же хитрющим огоньком в глазах. Йозеф рухнул на спину, утягивая его за собой. Самодовольно оскалился. Он тоже кончил. Почти сразу. Стыдливо быстро — уже не в первый раз за ночь, что с Йозефом, на самом деле, случалось стыдливо часто каждый раз во время секса. Адольф с расслабленным вздохом вытер ладонью с его живота следы (больше размазав, чем стерев) и опустился ему на грудь, устроив голову под подбородком. Йозеф обнял его, сцепил руки на его спине. Они лежали, не разъединяясь, тяжёлые, липкие, довольные. — Должно быть, на меня снизошло вдохновение, — безмятежно улыбнулся Адольф, дословно повторяя свою же фразу, но теперь она звучала как откровенная насмешка. — Йозеф, ты такой предсказуемый в своей непредсказуемости — ты не мог устоять. Прости. Геббельс злобно сощурился. — Какой же ты всё-таки хитрый ублюдок, — сдался Йозеф, снова притягивая его к себе. Адольф тихо рассмеялся, устраиваясь поудобнее. — Как раз такой, какие тебе нравятся, — прошептал он. — Неправда ли? Геббельс не ответил. Он просто держал его — этого странного, непонятного, опасного человека, который оказался вовсе не тем, кем казался. И впервые за много лет строго выверенного существования Йозеф Геббельс позволил себе просто лежать и не думать о завтрашнем дне. Пока что.