Хайль Геббельс!

Система кондиционирования вышла из строя неделю назад, и запчастей для её починки так и не доставили. Пыль, которую раньше уничтожали бесшумные фильтры, теперь лежала тонким бархатистым слоем на краях стола, рамах картин и стопках бумаг, прибывавших с каждым часом. Это был мелкий, наглядный знак общего распада. Человека, который принёс бомбу на выставку графики, нашли. Нашли быстро, с той чудовищной, слепой эффективностью, на которую способна лишь система, почуявшая над своими устоями смертельную угрозу. Его имя не имело значения. Был ли он полковником, аристократом, кавалером Рыцарского креста или нет — гестапо, получившее от самого фюрера карт-бланш, работало с ним трое суток. О методах не докладывали. Говорили лишь, что в конце, когда от существа в подвале на Принц-Альбрехт-штрассе осталось лишь мокрое, хрипящее месиво, его вывезли в лес под Потсдамом и повесили на пианинной струне, привязанной к ветке старого дуба. Для демонстрации. Чтобы тело медленно вращалось на ветру, как жуткий маятник, отмеряющий новый час германской истории — час петли, крюка и раздробленных челюстей. Йозеф Геббельс, ознакомившись с кратким отчётом об операции, кивнул и перевернул страницу. Он подписывал приказы один за другим: о создании летучих военных трибуналов, о расширении полномочий СД, об ответственности семей за «дезертирство» родственников, о конфискации имущества. Каждая подпись — резкая, срывающая бумагу, — была попыткой зацементировать трещины в тонущем корабле. Террор должен был стать тем клеем, который удержит разлетающиеся осколки империи. Бей своих, чтобы чужие боялись. Жестокость стала административной рутиной, бюрократией ужаса, где казни проводились по графику, а квоты на аресты спускались сверху, как нормы выработки. Но результата не было. Сводки с фронтов приходили всё более катастрофические. На Востоке Красная армия стояла у границ Восточной Пруссии. Города, названия которых ещё вчера звучали как символы немецкой мощи, теперь упоминались в контексте «героических последних рубежей» и «котлов». Террор внутри не сплачивал, а разъедал последние остатки доверия, превращая генералов в параноиков, а чиновников — в доносчиков, спешащих обвинить соседа, чтобы отвести удар от себя. Система, выстроенная Геббельсом, отказывалась работать. Дверь открылась без стука — старый, никуда не девшийся навык. Адольф Гитлер, министр народного просвещения и пропаганды, вошёл. Повязка с головы давно была снята, на виске остался лишь небольшой розоватый шрам. Движения были немного скованны, но энергия, бившая из него ключом, казалось, совершенно не пострадала ни от взрыва, ни от шока, ни от общей атмосферы конца света. Его появление, как всегда, нарушило давящую тишину кабинета. Но на этот раз в хрипловатом голосе слышалась не только привычная энергичность, но и заметное, почти брезгливое раздражение. — Пришлось заслушивать доклад Кейтеля, — выпалил он, морщась, словно от неприятного вкуса. — Целый час про «оперативные периметры» и «тактические отходы». Скучища смертная. В общем, война как война… — Он отмахнулся, будто отгоняя назойливую муху, и швырнул папку на стол, поверх лежащей там карты с тревожными значками. — Зато взгляни, что я принёс! Он резко расстегнул завязки, и на свет, поверх сводок о положении под Варшавой, легли листы ватмана. — Новые проекты. Для послевоенного восстановления. Это вот, — палец с коротко остриженным ногтем ткнул в один из эскизов, — «Феникс» для Кёльна. Символика — возрождение из пепла. Высота — сорок метров. Материал — тёмная сталь. Разработки ведутся в Эссене. Представляешь, как это будет выглядеть ночью? Геббельс, не отрываясь от доклада о потере последнего нефтяного месторождения, медленно поднял голову. Его лицо, осунувшееся за последние месяцы, с глубокими тенями под глазами, было непроницаемым. — У нас нет стали для танков, Адольф. Тем более для фениксов. — Но будет, — парировал Гитлер, с энтузиазмом раскидывая эскизы на карте Восточного фронта, залитой красными отметками. — Это вопрос веры, технологического прорыва. Наши учёные работают над этим. А пока дух должен опережать материю. Народу нужно видеть будущее, а не… это. — Он пренебрежительно махнул рукой над сводками. Затем Гитлер сел в кресло для посетителей, устроился поудобнее и начал говорить. О новом, революционном направлении в агитационном плакате. О грандиозном фильме-эпопее, сценарий к которому уже заказан лучшим драматургам. О перестройке Берлина в столицу мира, проект которой нужно начать детализировать уже сейчас, чтобы с первым днём мира приступить к работам. Его слова текли непрерывным, бурлящим потоком, создавая параллельную реальность. Реальность победившей, невероятно эстетичной, вечно юной Германии, где не было ни бомбёжек, ни голода, ни страха — лишь грандиозные стройки, олимпиады духа и бесконечное творческое развитие. Каждая фраза казалась издевательством над фактами, плевком в лицо логике. Геббельс думал лишь о том, что все эти художники и сценаристы либо гибнут в окопах, либо давно бежали, что сталь и бетон нужны для бункеров, а не для памятников, и что будущее, которое рисует Адольф, — лишь мираж, исчезающий по мере приближения советских дивизий. Но с каждой минутой происходила странная метаморфоза. Усталый мозг, измождённый бесконечными цифрами поражений, начинал цепляться за этот поток бреда как за спасательный круг. Чистая, ничем не омрачённая вера, звучавшая в этом голосе, действовала как наркотик. Она не убеждала — она гипнотизировала. В её свете собственный трезвый анализ начинал казаться не дальновидностью, а трусостью, отсутствием воли. «Может быть, в этом и есть секрет?» — закрадывалась предательская мысль. Может быть, именно такая, слепая, фанатичная убеждённость и есть та самая сила, которая способна переломить материю? Может, он, Геббельс, слишком погряз в «как», забыв о «во что»? И он постепенно, почти против воли, начинал поддакивать. Сначала короткими, неопределёнными «хм-хм». Потом задавал уточняющие вопросы — но не о ресурсах, а о деталях: — А какой именно оттенок свечения у этого феникса? — Как будет решена проблема с фундаментом для сорокаметровой скульптуры на рыхлой почве? Он ловил себя на том, что на несколько минут забывает о Будапеште, окружённом советскими войсками, и всерьёз обсуждает преимущества гранита над мрамором для облицовки будущей «Триумфальной арки Победы». — Вот видишь! — сиял Гитлер, замечая эту вымученную вовлечённость. — Ты всегда всё доводишь до совершенства. Без твоего взгляда на детали всё это останется просто мечтой. И в такие моменты Йозеф Геббельс чувствовал острейший приступ той самой двойственной боли. Он видел перед собой не министра, а галлюцинацию. Прекрасную, живую, полную сил галлюцинацию, абсолютно несовместимую с миром за окном, который вот-вот рухнет им на головы. Эта галлюцинация была его самым большим сокровищем. И Геббельс, на секунду закрывая глаза, позволял себе надеяться. Всего на секунду. Пока длился этот жест, пока звучал этот голос. Он надеялся не на чудо-оружие и не на раскол в стане врагов. Он надеялся, что эта искра безумия, этот упрямый, детский огонёк веры, горящий в другом человеке, каким-то непостижимым образом окажется сильнее всей чёрной, железной логики истории. Это была надежда не политика, а влюблённого, отчаявшегося человека, цепляющегося за последнюю иллюзию, потому что реальность, лишённая этой иллюзии, не имела для него никакой ценности. Потом Гитлер уходил, унося с собой шум и эскизы. В кабинете снова воцарялась тишина, нарушаемая лишь далёким гудом сирен и тиканьем настенных часов. Геббельс вновь опускал взгляд на карты, на цифры потерь, на приказы о новых репрессиях. Но подписи были уже не такими твёрдыми.