Хайль Геббельс!

Берлин. Январь 1945 года. Бункер. Последний этап их падения начинается с перемещения мебели. Йозеф Геббельс, фюрер Третьего рейха, стоял в центре того, что теперь называлось «фюрербункером», и наблюдал, как его жизнь, его семья, его империя — всё, что ещё оставалось, — спускаются по бетонным ступеням в это сырое, давящее чрево. Дочь Хельга, самая старшая, держала за руку Хильдегарду; Хельмут и Хольдине тащили свои любимые игрушки; Магда, всегда безупречная, всегда собранная, несла на руках маленькую Хайдрун, завёрнутую в одеяльце. За ними тянулись чемоданы, картонные коробки, портфели с документами — жалкий, траурный кортеж личных вещей, спускавшихся примерно на шесть метров ниже гробов. Гул бесконечно работающих дизелей был постоянным, низкочастотным, въедающимся в кости и мысли. Дышать было нечем, но это была последняя из их проблем. Бункер был не убежищем, а предварительной могилой, и Геббельс, архитектор, спроектировавший половину этой твердыни, ненавидел каждую её бетонную плиту. Он ненавидел всё сегодня. Ненавидел тонкий слой бумаг, уже успевший покрыть полированную крышку походного стола — тот самый стол, который адъютанты, чертыхаясь, втаскивали по узкой, скользкой лестнице добрых полчаса. Ненавидел дрожащий, болезненно холодный свет ламп, зажжённых так напрасно в час экономии топлива для дизельных генераторов. Ненавидел собственных детей — нет, не их самих, а ту пугающую, преждевременную взрослость, с которой двенадцатилетняя Хельга уводила младших в отведённую им каморку, не проронив ни звука и не задав ни одного вопроса. Ненавидел Магду. Магда, безупречная, платиновая Магда, стояла у узкого железного шкафа и методично, с литургической торжественностью раскладывала детские ползунки и распашонки по выдвижным ящикам. Её лицо, такое же красивое, каким он его помнил, не выражало ничего, кроме спокойной, фаталистической покорности. Она могла бы быть жрицей какого-нибудь древнего культа, приносящей своих детей на алтарь с улыбкой, лишённой иронии или страха. Но Геббельс уже пообещал себе не позволить ей этого сделать. Она вошла в его жизнь уже с этой тенью — той, что тянулась из прошлого, где Йозефа ещё не существовало. Квандт, упакованная в безупречный шёлк манер и благоразумно умалчиваемое приданое, некогда разглядела пророка в человеке, чьим единственным достижением была способность говорить так, что у женщин подкашивались колени. Адольф, тогда ещё непризнанный гений, обладатель пальто с чужого плеча и пустого кармана, собирал пивные задворки и женские сердца с одинаково отсутствующим видом человека, которому плевать на трофеи — только на миссию. Магда ловила его взгляды, строчила письма, полные восторженной пунктуации. Он, погружённый в свои внутренние миры, либо отвечал невпопад, либо не отвечал вовсе. Говорили, что Гитлер, узнав о чувствах Магды, мягко отказал ей. Сказал что-то в духе своей странной, полумонашеской этики: «Я женат на Германии, фрау Квандт. Мне не нужны иные узы». Отвергнутая, униженная, она обратила свой взор на фюрера — как на логичную, высшую инстанцию. Как на утешительный приз. Или, возможно, как на инструмент мести. Обо всём этом он знал лишь фрагментами — ровно настолько, чтобы сложить картину, которая только усиливала силу, с которой он ночами сжимал ей волосы в тугой кулак, до слёз. Её или его — уже не было разницы. Геббельс был для неё лишь запасным вариантом… Хотя — фюрер. Человек, который уже не нуждался в признании, потому что сам его раздавал. Умный, циничный, обладающий реальной, осязаемой властью над умами и ресурсами. И Магда, прагматичная до мозга костей, сделала выбор. Не сердцем — головой. Перед ней открывалась перспектива стать не женой непризнанного гения, а первой леди самого могущественного государства Европы. Это был блестящий, безжалостный карьерный ход, достойный уважения. Теперь, глядя на её прямую спину и размеренные движения, он больше всего ненавидел собственное бессилие, которое приходилось маскировать под ледяную, административную деловитость. — Стол — ровнее, — бросил он адъютантам, не повышая голоса, но так, что они вздрогнули и засуетились. — Карты на стену. Левый угол, выше. Нет, не так. Снимите и перевесьте. Девочки, тащившие игрушки, замерли, глядя на отца. Магда, не оборачиваясь, мягко подтолкнула их вперёд, в боковой отсек. Геббельс слышал её тихий, ровный голос: «Не мешайте папе, папа работает». Работает. Смешно. Он уже месяц ничего не делал, только переставлял фигурки на ничего не значащих графиках. Совещания последних недель слились в единый, непрерывный поток мути. Те самые генералы, чьи голоса всего год назад гремели в унисон, теперь сбивались в испуганное стадо, пряча подбородки в воротники кителей и бормоча невнятицу о «невозможности удержать». Их уверенность иссякла, оставив лишь пустые, шелушащиеся оболочки амбиций. Шпеер, образец инженерной прагматичности, докладывал о перемещении заводов под землю с той идеальной, выверенной интонацией, за которой Геббельс безошибочно угадывал другое: не стратегию обороны, а тщательно камуфлируемую, методичную подготовку к исходу. Каждое слово Кейтеля о «решительных контрударах» звучало как заупокойная молитва, лишённая даже намёка на ту самую решимость, которую он воспевал; фигура эта давно стала не генерал-фельдмаршалом, а ходячим, жестикулирующим мавзолеем собственной никчёмности. Даже Гиммлер теперь застывал посреди фразы, устремляя куда-то в пространство взгляд — блуждающий и странный, взгляд человека, уже мысленно покинувшего эту комнату, этот город, эту гибнущую реальность. Будто издеваясь над этим всем, как последний, отчаянный жест утопающего, витал призрак Фольксштурма. Но реальность, как всегда, оказалась безжалостнее метафоры. На улицы Берлина выводили не легендарных героев, а усталых, растерянных мужчин, которым выдали иностранные винтовки времён прошлой войны и одноразовые гранатомёты, объяснив принцип действия за пять минут. Рядом с ними, пытаясь удержать тяжёлое оружие детскими руками, застывали подростки из геббельсюнгенда, — те, кому ещё вчера полагалось мечтать о велосипедах и походах, а сегодня — о смерти быстрой и без мучений. Эта армия не имела ни шанса остановить стальные клешни, смыкающиеся вокруг столицы. Она могла лишь замедлить их ценой крови, которая не изменит исхода, но пополнит счёт исторического возмездия. Геббельс знал это. Но это всё, что ему было нужно. Только ради одного человека. Адольфа. Упрямого, как тысяча ослов. Месяцами он отказывался покидать свою виллу у моря, потом — свою квартиру в Мюнхене, потом — свою резиденцию в Берлине. «Я должен быть с народом», — твердил он, и Геббельс слышал в этом не столько заботу о народе, сколько неприятие реальности. «Ты должен быть в безопасности», — отвечал Геббельс, и эти перепалки длились часами — по телефону, через адъютантов, лично, когда Гитлера в очередной раз вызывали в кабинет. — Адольф, русские войдут в Берлин. Твою квартиру разбомбят к концу месяца. Это вопрос дней, а не вероятности. Гитлер молчал. Его пальцы неподвижно лежали на столе, сплетённые в замок. Лицо осунулось, под глазами залегли глубокие тени. Он больше не улыбался той своей прежней, наивной улыбкой. Он вообще редко улыбался в последнее время. — Я не боюсь смерти, — тихо сказал он. — Я знаю. В этом и проблема. Геббельс отвернулся к карте, развёрнутой на столе. Его собственные пальцы чертили невидимые линии, пытаясь нащупать хоть какой-то маршрут, хоть какую-то щель. — Послезавтра приедет машина, — сказал он, не оборачиваясь. — Собери самое необходимое. Гитлер не ответил. Молчание затянулось, наполнилось гулом дизелей и далёким, приглушённым гулом канонады, доносящимся сквозь три метра бетона. Сегодня, наконец, этот бой был выигран, пока все остальные проиграны. Исход битвы решила случайность: осколок зенитного снаряда, пробивший крышу его служебного «Мерседеса» в двухстах метрах от Рейхсканцелярии. Сам Гитлер не пострадал — его даже не было в автомобиле, — но Геббельс, узнав об инциденте, уже не просил. Он приказал. И Гитлер, бледный, молчаливый, наконец согласился. Геббельс отошёл от стола, встал спиной к адъютантам, которые всё ещё возились с картами, и прислонился лбом к холодной бетонной стене. Закрыл глаза. Гул дизелей стал громче — или это кровь стучала в висках. Он считал секунды. Одна. Две. Три. Четыре. Пять. Каждое мгновение отсрочки было мучительным. Где он? Почему так долго? Неужели опять передумал, нашёл новый предлог, новую иллюзию безопасности? Испугался? Осознал всю нелепость предприятия? Или — что было хуже — просто забыл. Увлёкся чем-то другим… Пальцы Йозефа, сжимавшие край стола, побелели. Шаги. Несколько пар — тяжёлые, эхом разносящиеся по бетонному коридору. Голоса охраны, приглушённые. Геббельс не обернулся, продолжая стоять неподвижно, но всё его существо превратилось в слух, в натянутую до предела струну. И потом — знакомый, слегка неровный ритм шагов, которые он научился узнавать из тысячи. — Йозеф? — голос прозвучал тихо. — Я… я здесь. Геббельс медленно и смущённо оторвался от стены. В дверном проёме бункера, на фоне тусклого света лестничного пролёта, стоял Адольф Гитлер. Министр пропаганды. Его министр. Его смысл жизни. Его… В своей рабочей форме, в одной руке он держал свой неизменный кожаный портфель, потёртый, с облупившимися углами. В другой — нелепо, трогательно — маленькую дорожную сумку, из которой торчал угол рамки для фотографии, обёрнутой в носовой платок. У самых его ног тёрлась овчарка Блонди — лисья морда, умные, тревожные глаза, хвост, бьющий по голенищам сапог. Гитлер опустил взгляд, сделал неловкое движение, будто хотел погладить, но руки были заняты. — Ну вот, — пробормотал Гитлер, выпрямляясь, и его лицо, бледнее обычного, тронула та самая, редкая, слабая, растерянная улыбка. Улыбка человека, который зашёл в гости к зубному врачу и пытается делать вид, что не боится. — Переезд… несколько сумбурный. Забыл половину вещей. Блонди тоже тут… Всё трётся у ног, не отходит. Портрет матери не влез, пришлось снять с рамы, свернуть… Надеюсь, не помнётся. А где тут, собственно, спать? И рабочий стол есть? Мне нужно продолжать работу… Он говорил быстро, перескакивая с темы на тему, и его улыбка становилась всё шире, всё напряжённее. Пальцы судорожно вцепились в ручку портфеля; костяшки побелели. Блонди, всё ещё путаясь в ногах, тихо скулила, но он, казалось, не слышал. Слова лились, заклеивая невидимую трещину — ту самую, что пролегла где-то внутри в тот момент, когда осколок зенитного снаряда пробил крышу его служебного «Мерседеса». Гитлер умолк, так и не дождавшись ответа. Подержал паузу. Потом, словно впервые здесь оказавшись, обвёл взглядом тесное пространство бункера. Сделал шаг вперёд, блуждая. Блонди, не отставая, ткнулась влажным носом в его ладонь, и он, наконец, рассеянно потрепал её по холке, не глядя. Портфель перекочевал из правой руки в левую. Он двинулся вдоль стола Геббельса — медленно, почти крадучись. Провёл пальцем по краю стопки карт, задержался у телефонного аппарата, потрогал спутанный шнур. Подошёл к железному шкафу, открыл дверцу, заглянул внутрь — пусто, лишь несколько вешалок сиротливо покачивались. Закрыл. Брезгливо переставил пепельницу на полсантиметра левее. Поправил край свисающей со стола бумаги, разгладил несуществующую складку. Геббельс молчал. Он дал этому потоку слов иссякнуть, разбиться о тишину бетонных стен. Гитлер замолчал наконец, и его улыбка стала совсем жалкой, вопросительной. — Ты не рад? — тихо спросил он. — Я приказал тебе быть здесь, — голос Геббельса прозвучал ровно, без интонаций, как зачитанный вслух параграф устава. — Я всегда рад, когда мои приказы выполняются. Гитлер дёрнулся, будто получил пощёчину. Черты лица, ещё секунду назад удерживаемые усилием воли в выражении бодрой готовности, вдруг опали, обмякли, как сдувшийся воздушный шар. Из взгляда утекала последняя теплота, оставляя лишь растерянность. — Ты опоздал, — добавил Геббельс, и это прозвучало уже не как приказ, а как констатация факта. — Дороги опасны. Я прикажу, чтобы тебя вообще не выпускали наверх без моего личного разрешения. — Здесь… тесновато, — возразил Гитлер. — Мы здесь ненадолго, — отрезал Геббельс. Гитлер обернулся. Его лицо вдруг стало серьёзным, даже торжественным. — Ты думаешь, это конец? Геббельс медлил с ответом, тщательно взвешивая слова, будто пробуя их на вкус. — Я думаю, мы должны быть готовы к любому развитию событий. Тишина, повисшая между ними, казалась осязаемой — густой и тяжёлой, как бетонная пыль, осевшая на стенах. Он не закончил фразу. Не произнёс вслух то, что уже несколько недель, если не лет, давило на сознание тяжелее, чем многометровые перекрытия бункера. Мысль, выношенная в бессонных ночах под монотонный гул дизелей и приглушённые всхлипывания детей за тонкой стеной. План «Б», лишённый всякого героического ореола. Золото, предусмотрительно рассованное по специальным поясам и чемоданам с двойным дном. Адреса безопасных домов в Аргентине, подготовленные людьми, о существовании которых никто не должен знать. Если рейх обречён — а в том, что это так, Геббельс давно достиг не терпящей возражений ясности, — они не должны разделить его судьбу. Он не испытывал ни малейшего желания умирать. Живой Геббельс в изгнании — это всё ещё Геббельс. Мёртвый Геббельс — лишь остывающий труп, пропагандистский трофей для победителей. — Адольф, — произнёс он, не поворачивая головы и не отрывая взгляда от карты, где линия фронта почти вгрызалась в берлинские пригороды. — Обещай мне кое-что. — Что? — В голосе Гитлера послышалась настороженность. Даже привычный гул дизелей, казалось, отступил куда-то на периферию, уступив место напряжённому ожиданию. — Если наступит момент, когда я прикажу тебе уехать… ты уедешь. Без споров, без театральных жестов, без этой твоей дурацкой привычки превращать жизнь в венскую оперетту. Ты возьмёшь документы, которые тебе дадут, сядешь в машину или самолёт и покинешь город. Гитлер молчал, и Геббельс с ужасом чувствовал на себе его взгляд — тяжёлый, исподлобья, пропитанный обидой. Так ребёнок смотрит на родителя, заставляющего есть ненавистную кашу. — Ты меня слышишь? — промямлил он, и в этом «промямлил» вдруг проступило что-то, чего Геббельс в себе давно не замечал, — неуверенность. Всего несколько минут назад, спускаясь по бетонным ступеням в бункер, он кипел от раздражения. Очередной доклад группы армий «Висла» был прочитан по диагонали, адъютант получил нагоняй за опоздание с кофе, а где-то в глубине сознания уже зрели формулировки завтрашней речи о «стойкости и фанатичной вере в победу». Он был зол, собран, предельно функционален — машина по производству иллюзий, не знающая сбоев. Но сейчас, глядя на ссутуленную спину Гитлера, на то, как тот молча переваривает услышанное, вся эта показная деловитость осыпалась прахом. Геббельс вдруг с леденящей ясностью осознал: ему нужно не просто формальное согласие. Ему нужно, чтобы Адольф пообещал. Вымученно, сквозь зубы, но пообещал. Потому что без этого обещания он не сможет больше спать. Не потому, что русские войска под Берлином, нет. А потому, что двадцать лет — это не срок, это целая жизнь, вплетённая в другую до последней клетки. Геббельс вдруг поймал себя на том, что боится. Не смерти — нет, пустоты. Мира, в котором не нужно будет вытаскивать Адольфа из очередной идиотской авантюры, не нужно будет подбирать слова, чтобы объяснить народу очередной провал, не нужно будет ловить на себе этот тяжёлый, обиженный взгляд. Тишина в комнате длилась всего несколько секунд, но Геббельсу показалось, что он уже проваливается в эту пустоту — холодную, беззвучную, бесконечную. И раздражение, с которым он сюда вошёл, сменилось липким, тоскливым, почти паническим желанием удержать, заставить, вырвать у судьбы ещё немного времени — для них двоих. Где угодно: в бункере, в Берхтесгаден, в Аргентине, в любой дыре, которую можно будет обменять на право просто видеть этот взгляд, слышать это упрямое сопение и знать, что он не один. Ради этого стоило унижаться, просить, давить. Ради этого он сейчас и стоял здесь, чувствуя, как предательски дрожат пальцы, и молясь про себя, чтобы Адольф, этот взбалмошный гений, этот вечный ребёнок, которому он посвятил жизнь, наконец понял. Не умом — нутром. — Я слышу, — отозвался Гитлер глухо, с тем особенным, упрямым оттенком, который обычно предвещал пространную лекцию о священном долге вождя перед народом и историей. — Но я отказываюсь понимать. Ты предлагаешь мне бежать? Бросить всё? — Это не предмет для дискуссии. Когда дальнейшее сопротивление утратит всякий смысл, я прикажу тебе вылететь в Берхтесгаден. — А ты? — Вопрос прозвучал тихо, почти растерянно. — Я тоже, — отрывисто бросил Геббельс. — Йозеф, — голос Гитлера дрогнул, в нём проступила неприкрытая, почти детская обида. — Ты просишь меня… поступить как трус. После всего, что я говорил людям, ты хочешь так меня опозорить? Геббельс резко выдохнул, собираясь с силами. Слова давались с трудом, будто он ворочал камни. — Я прошу тебя жить, — тихо, но с неожиданной твёрдостью произнёс он, и каждое слово вбивалось в тишину, как гвоздь в крышку гроба. — Твоя смерть никому не нужна. Она ничего не изменит. Не спасёт никого. Не воскресит империю. Она просто оставит меня одного. Я не для того тащил тебя за собой двадцать лет, вытаскивал из всех твоих идиотских авантюр, чтобы теперь смотреть, как ты красиво подрываешь себя гранатой ради эффектного финала. Ты мне нужен. Живой. Неужели не понятно? Хотя бы на миг перестань быть таким самовлюблённым… Умоляю… — Это неправильно! — выпалил Гитлер, вскакивая. — Ты не имеешь права! Я не покину столицу! Геббельс снова вздохнул, чувствуя, как начинает пульсировать в виске. — Сядь, — произнёс он устало. Это не был приказ — скорее констатация факта, от которого невозможно уклониться. Гитлер не сел. Он замер посреди комнаты, судорожно сжимая в руках так и не повешенный на спинку стула китель. Блонди, уловив перемену в голосах, перестала скулить и улеглась у его ног, положив тяжёлую морду на лапы. — Я серьёзно, Адольф. Сядь. Нам нужно поговорить. Гитлер, словно повинуясь внезапной слабости в коленях, опустился на край стула и закрыл лицо ладонью, опершись локтем о стол. — Я не собираюсь здесь умирать, — без предисловий говорил Геббельс. — Если всё пойдёт прахом, я уеду. С семьёй. С документами, которые уже ждут. Залягу на дно, сменю имя, отпущу бороду и буду доживать свой век, глядя на закаты и вспоминая, как когда-то управлял половиной Европы. Мне стыдно. Но я хочу жить. Я хочу дожить хотя бы до пятидесяти. — Ты серьёзно? — Голос Гитлера сел до хриплого шёпота, будто Геббельс только что признался в государственной измене. — Ты… фюрер… и ты готов бежать? Как крыса с тонущего корабля? — Я не прошу тебя радоваться. Не прошу благодарить. Можешь злиться, презирать меня, ненавидеть за этот разговор. Мне всё равно. Но ты дашь мне слово, что в крайнем случае мы спасёмся. Ради меня. Не ради Германии. Не ради великой идеи. Ради меня. Потому что без тебя мне этот мир на хрен не нужен. Ни с бородой, ни без. — Ты… ты не имеешь права, — выдохнул Гитлер, но в его голосе уже не было прежней уверенности — одна лишь обречённость. — Ты не можешь просить меня об этом. — Могу, — Геббельс убрал руку со стола и в упор посмотрел на него. — И прошу. Обещай. — Чёрт бы тебя побрал, Йозеф, — прошептал Гитлер, отворачиваясь к стене. — Чёрт бы тебя побрал. — Это не ответ. Гитлер молчал. Долго, очень долго. Минуту, две. Воздух в комнате, казалось, загустел. Наконец, не глядя на Геббельса, глядя куда-то в серый бетон, в никуда, он процедил сквозь зубы: — Хорошо. Обещаю. Доволен? Геббельс молча кивнул. Он отошёл к столу, взял первую попавшуюся папку, сделал вид, что изучает документы. Пальцы мелко подрагивали, но лицо, обращённое к бумагам, оставалось бесстрастным. За спиной скрипнула койка — Гитлер обессиленно откинулся на неё, уронив голову на сложенные руки. Блонди ткнулась влажным носом ему в колено, лизнула безвольно повисшую ладонь. Геббельс не оборачивался, давая Адольфу время справиться с собой, похоронить эту вырванную силой уступку глубоко внутри, под привычными слоями бравады и показного оптимизма.