Хайль Геббельс!

Апрель 1945 года. Колонна машин выползла из предместий Берлина на рассвете, когда небо на востоке только начинало сереть, раздираемое багровыми сполохами далеких пожаров. Геббельс сидел на заднем сиденье «мерседеса» рядом с Адольфом. Его ладонь лежала поверх руки Гитлера, и он сжимал её так сильно, что чувствовал, как под кожей бьется чужой пульс — неровный, встревоженный, но такой неоспоримо живой. Пальцы Гитлера сейчас лежали неподвижно, позволяя себя сжимать, и эта покорность почему-то ранила сильнее любого сопротивления. Адольф смотрел в окно, куда-то вдаль — на что-то, что видел только он один. Глаза его были пустыми и одновременно полными такой тоски, что у Геббельса перехватывало горло. Он только сильнее сжимал его руку, большим пальцем поглаживая костяшки, чувствуя, как под кожей перекатываются хрупкие косточки, — пытаясь передать через это прикосновение всё то, на что никогда не хватало слов. Что они выберутся. Что он не позволит. Что смерти еще придется за ними побегать. Блонди лежала у их ног, положив морду на ботинки фюрера, и тихонько сопела во сне, подрагивая лапами — наверное, ей снилась охота или бег по полю, где нет гари, только ветер и свобода. Геббельс смотрел на их отражения в темном стекле и думал о том, что если бы можно было остановить время прямо сейчас, заморозить эту секунду, этот миг тишины и тепла, он бы отдал за это всё. Всю свою власть. Все свои речи, сказанные и неслышанные. Все свои победы и поражения. Всю эту гребаную империю, которая рассыпалась в прах быстрее, чем ее успели построить. Просто чтобы вот так сидеть рядом, держать его за руку и знать, что он никогда не умрет. Что этот момент продлится вечность. Дорога в Берхтесгаден заняла почти десять часов бесконечных объездов, блокпостов, вездесущих беженцев, застывших на обочинах с тележками и детьми и молчания, такого плотного, что оно, казалось, оседало в ушах серой ватой, забиваясь в каждый миллиметр свободного пространства. Геббельс считал километровые столбы, потом перестал. Смотрел, как меняется пейзаж за окном — от выжженных пригородов к сосновым перелескам, от перелесков к холмам. Только раз, когда колонну остановил патруль фельджандармерии и какой-то молоденький лейтенант, не узнав фюрера в пыльной машине, потребовал документы, Геббельс опустил стекло и посмотрел на лейтенанта. Не сказал ни слова. Просто посмотрел — и этого оказалось достаточно. Лейтенант побелел так, что веснушки на его носу проступили темными пятнами, вытянулся, забормотал извинения, попятился. Стекло поднялось. Колонна поехала дальше. Геббельс поймал себя на мысли, что даже не запомнил лица лейтенанта. Слишком много лиц. Слишком много смертей. Слишком много всего. Между гор было спокойно. Тишина после берлинского грохота казалась противоестественной, почти враждебной — так тихо бывает только в склепе, куда не доносятся звуки живого мира. Сосны, туман на склонах, чистое промороженное небо — декорация для рождественской открытки, которую никто никогда не отправит. Убежище, куда их привезли, оказалось старым отелем, переоборудованным в запасной командный пункт. Не бункер — настоящие комнаты с окнами, с видом на небо, с отоплением, которое работало. Геббельс обошел помещения, проверил охрану, убедился, что связь есть, что запасов хватит на месяц, что вода в ванных течет горячая. Мелочи, за которые цепляется разум, когда всё остальное уже рухнуло. Коротко кивнул сопровождающему офицеру: «Пойдемте». Гитлер, вышедший из машины последним, застыл на пороге, глядя на горы. Блонди, наконец-то на твердой земле, радостно носилась по траве, вздымая хаос в воздух, и ее лай разносился эхом между стволами, многократно отражаясь, теряясь где-то в вышине, у самых облаков. — Здесь хорошо, — сказал Геббельс тихо. — Совсем не похоже на Берлин. Он подошел, встал рядом. Смотрел не на горы — на профиль стоящего рядом человека. Заострившиеся черты, ставшие почти прозрачными в холодном свете, тени под глазами, которые не скрыть никаким гримом, дрожь в пальцах, которую Адольф пытался скрыть, сжимая их в кулаки. Каждая морщина на его лице казалась Геббельсу личной неудачей. Каждая тень под глазами — его виной. — Я обещал тебе кабинет не в бункере, — сказал он буднично, пряча стыд в голосе за сухостью интонаций. — Третий этаж, угловая комната. Два окна, вид на восток. Гитлер обернулся. В глазах мелькнуло что-то теплое, почти благодарное — от этого у Геббельса перехватило горло. Как мало мужчине нужно для счастья. Всего лишь обещание, что завтра будет рассвет. Всего лишь комната, где можно его встретить. Несколько недель пролетели в странном, ватном забытьи. Время здесь, в горах, текло иначе — медленно, вязко, будто патока, которую размешивают ложкой. Гитлер действительно устроился в угловой комнате, разложил на подоконнике эскизы, пристроил портрет матери на тумбочке, даже умудрился найти в местной кладовке старый граммофон и несколько пластинок. По вечерам, когда за окнами сгущались синие альпийские сумерки, в коридорах отеля иногда звучал Вагнер — достаточно громко, чтобы Геббельс, сидя в своем кабинете этажом ниже, мог представить, что они не в осажденной крепости, а где-то совсем в другой жизни. Фюрер почти не спал. Бесконечные совещания сменяли друг друга, карты Генштаба покрывались разноцветными линиями отступающих фронтов, радиосводки приносили всё ту же безнадёгу, а приказы, которые он штамповал пачками, повисали в пустоте — их уже никто не выполнял. Он вгрызался в эту бессмысленную работу с той же слепой яростью, с какой загнанный волк грызёт собственную лапу, пытаясь вырваться из капкана, перекусить сталь, истекая кровью, но не сдаваясь. Но стоило ему хотя бы на мгновение оторваться от бумаг, прикрыть воспалённые веки, просто сделать вдох — и мысли тут же сворачивали на проторенную дорожку. К одному. К конвертам в сейфе, запечатанным сургучом с личной печатью и золотым слиткам, что уже давно пересекли границу через подставных швейцарских банкиров, осев на счетах, до которых не дотянутся жадные лапы победителей. К оформленному и заверенному заранее морскому маршруту до Буэнос-Айреса — цепочка покупок была такой длинной и запутанной, через десяток подставных лиц на вымышленные имена, что сам чёрт сломал бы ноги, пытаясь её распутать. К дому с верандой, увитой плющом, что он купил год назад в тихом пригороде, где по вечерам так сладко пахнет речной водой и цветущим садом и где можно будет сидеть вдвоём, глядя на закат, попивая аргентинское вино, если Гитлер будет так благосклонен и позволит своему уставшему фюреру хотя бы изредка расслабляться в компании спиртного без этого своего фирменного взгляда, полного немого осуждения. К жизни. К той единственной жизни, которая вообще имела для него цену. Жизни, где больше не будет бомбёжек, предательств, генеральских мятежей и этого слабого, жалкого, издыхающего рейха, который разваливался быстрее, чем его успели построить. В конце концов, слабость должна искореняться. К жизни, где останутся только двое — он сам и этот невыносимый, упрямый, взбалмошный, гениальный человек, ради которого он, Йозеф Геббельс, не задумываясь, спалил бы дотла весь этот треклятый мир. Можно только представить, сколько раз он прокручивал в голове этот разговор, глядя на Гитлера за ужином, на то, как тот рассеянно ковыряет вилкой картофельное пюре, не замечая еды, погруженный в свои мысли. Сколько раз он репетировал слова, которые скажет, когда наступит момент. Сколько раз представлял себе разные варианты развития событий — от самых оптимистичных до тех, от которых холодело внутри. Магда с детьми уехала в середине апреля. Дети молча укладывали игрушки, не задавая вопросов — они уже усвоили, что вопросы остаются без ответов. Магда, прямая, как струна, затянутая в строгий дорожный костюм, поцеловала мужа в щеку сухими, холодными губами и сказала только: — Я буду ждать. Без упрека. Без мольбы. Без слез. Она всегда знала, какое место занимает в его сердце, еще когда соглашалась на этот брак, когда рожала детей, когда делала вид, что не замечает. И всегда принимала это — с достоинством, за которое он ее даже немного уважал. Геббельс смотрел, как машина с затемненными фарами исчезает за поворотом горной дороги, и ничего не чувствовал. Он постоял еще минуту, вдыхая холодный горный воздух, пахнущий сосновой смолой и приближающейся весной, а потом развернулся и пошел обратно в отель — туда, где на третьем этаже в угловой комнате с видом на восток горел свет. Геббельс поднялся на третий этаж, прошел мимо постового, который вытянулся при его приближении, и остановился перед входом. Из-за двери доносилась музыка — Адольф снова крутил Вагнера. Геббельс постучал. — Войдите, — раздалось изнутри. Он открыл дверь и вошел. Адольф сидел у окна в кресле, поджав под себя ноги, с чашкой остывшего чая в руках. При свете настольной лампы он казался почти прозрачным, почти нереальным — видение из сна, которое вот-вот растает. — Магда уехала, — сказал Геббельс вместо приветствия. — Детей забрала. Адольф поднял на него глаза. В их глубине мелькнуло что-то — сочувствие? понимание? облегчение? — и исчезло, спряталось за привычной маской. — Ты как? — спросил он тихо. Геббельс пожал плечами, прошел в комнату, опустился на подлокотник его кресла. Взял его ладонь в свои, сжал — как тогда, в машине, только теперь не было нужды прятать дрожь в голосе. Адольф не отнял руки. Сидел, позволяя сжимать свои пальцы, и смотрел куда-то в сторону, на стену, где плясали тени от лампы. Вагнер лился из патефона тягучей, торжественной скорбью. — Ты тоже хочешь уехать? — спросил Адольф, не глядя на него. Вопрос упал в тишину, как камень в чёрную воду. Геббельс почувствовал, как предательски дрогнули уголки губ, как вспотели ладони, как сердце забилось где-то в горле, мешая дышать. Он, который вчера подписывал приказы, от которых зависели жизни тысяч, — сейчас сидел в кресле и чувствовал себя мальчишкой, пойманным на чём-то постыдном. — Я... — голос сорвался. Пришлось откашляться, сглотнуть этот дурацкий ком. — Я хочу. Но только если... Он не договорил. Не мог. Слова застревали, превращались в вату, в ничто. Адольф посмотрел на него — спокойно, выжидающе. — Я не поеду без тебя, — выдохнул Геббельс. — Совсем не поеду. Только... только с тобой. И я прикажу... Чтобы ты поехал. Сказал — и почувствовал, как щёки заливает краской. Господи, как это жалко, как по-дурацки прозвучало. Он, фюрер, человек с властью, с деньгами, с возможностями — сидит и лепечет что-то про то, что не может без этого мальчишки, который смотрит на него своими невозможными глазами. Адольф не ответил. Просто смотрел, и в уголках его губ медленно, очень медленно, начала проступать знакомая усмешка. — Глупый, — сказал он наконец. И это слово, сказанное его голосом, прозвучало как пощёчина и как поцелуй одновременно. Геббельс открыл рот, чтобы возразить, чтобы сказать что-то ещё, что-то важное, но Адольф уже отвернулся к окну, к темноте за стеклом. — Чай совсем остыл, — заметил он буднично. — Придётся греть новый. Ты будешь? Геббельс моргнул, не понимая этого перехода. Сердце всё ещё колотилось где-то в районе ключиц, мысли путались, а Адольф уже говорил о чае, будто не было этого разговора, будто не висело в воздухе что-то огромное, невысказанное. — Буду, — ответил он хрипло. Адольф поднялся с кресла, на секунду задержавшись, опираясь рукой о его плечо. И улыбнулся чему-то своему. Геббельс смотрел ему в спину, на то, как падает свет на тёмные волосы, на острые лопатки под тканью рубашки, на тонкое запястье, когда Адольф потянулся за чайником. И как всегда чувствовал себя одновременно уничтоженным и бесконечно живым. Май 1945 года. Красные стрелы наступлений, синие изгибы обороны, флажки дивизий на картах — всё это превратилось в бессмысленную абстракцию, в геометрический узор, окончательно утративший связь с реальностью, с хрипящей на подступах к городу землёй. Красная Армия уже в пригородах Берлина, американцы врезались в Баварию стремительным, неудержимым клином, который ничто не могло остановить. Срок — вопрос простого календаря. Отпущенных дней оставалось так мало, что считать их было почти бессмысленно. Удача, если она вообще когда-то была на их стороне, давно отвернулась, и надеяться на её возвращение мог только безумец. Вчера по закрытому каналу пришло обжигающе короткое сообщение: убежище больше не числится в списках безопасных зон. Берхтесгаден вот-вот станет точкой на карте, где сойдутся армии. Промедление теперь стоило жизни. Но Геббельс медлил ещё один короткий день. А сегодня фюрер поднял трубку внутреннего телефона. Пальцы дрожали так сильно, что он с трудом попадал в отверстия диска. — Адольф, зайди ко мне, пожалуйста. Он положил трубку и закрыл глаза. Внутри, там, где обычно пульсировала привычная тревога, теперь было что-то другое. Что-то, похожее на тишину перед лавиной. На тот миг, когда рука сорвалась со скалы, но ещё не рухнула вниз, и воздух замирает в предчувствии неизбежного. Он ждал. Считал удары сердца. Один. Геббельс уже видел это так ясно, словно сам листал кинохронику чужой, невероятной жизни. Вот они вдвоём сходят на пирс Буэнос-Айреса, и южное солнце, чуждое, палящее, обрушивается на них потоком золотистого, густого света. Адольф, привыкший к блеклому северному небу, будет недоволен — его бледная, молочная кожа не выносит такой слепящей щедрости, — он смешно морщит нос, прикрывается ладонью и недовольно косится на Йозефа: «И ты собираешься таскать меня по этому аду?» И в этом ворчании слышна та самая, вечная, капризная интонация, от которой у Геббельса теплеет внутри. Чемоданы уже погружены в старый, неприметный автомобиль, и за руль садится один из заранее подготовленных людей. Невидимая сеть, сотканная за месяцы подготовки, надёжно укрывает их от чужих глаз. Здесь, на этой новой земле, они не одни — за ними стоит тихая армия преданных, тех, кто так же, как они, выбрал жизнь. Только представь: ни одной речи, ни одной статьи. Сможешь привыкнуть? Два. Раннее утро. На столе — простой завтрак: свежий хлеб, который приносит местная женщина, сыр, фрукты, кофе. Настоящий кортадо, а не тот горький эрзац, к которому они привыкли за годы войны. Адольф будет сидеть напротив в лёгкой полотняной рубашке, расстёгнутой у ворота, с ещё влажными после душа волосами и лениво помешивать ложечкой тот кофе с сахаром, который он любит пить. Он будет наслаждаться тем, что не нужно вскакивать на совещание и выслушивать отчёт. Можно просто сидеть и смотреть, как течёт вода. А потом Адольф переведёт на него взгляд — этот взгляд, от которого у Геббельса до сих пор, даже спустя столько лет, перехватывало дыхание, — и улыбнётся той самой дразнящей улыбкой. «О чём ты так задумался, Йозеф? Неужели скучаешь по своим бумагам?» — спросит он с притворной серьёзностью, и в уголках его губ будет прятаться смех. И Геббельс ответит что-нибудь, а потом не выдержит и протянет руку через стол, чтобы коснуться его пальцев. Просто коснуться. Убедиться, что это реально. Что этот момент — не сон, не бред уставшего сознания, а их настоящая, вырванная у судьбы жизнь. Три. Он думал о вечерах, когда спадёт жара и они будут гулять вдоль реки. О том, как Адольф будет идти чуть впереди, останавливаясь, чтобы рассмотреть какой-нибудь цветок или птицу, и как Геббельс будет ловить себя на том, что не смотрит на природу, а смотрит только на него. На то, как падает свет на его затылок, как движутся лопатки под тканью рубашки, как он поворачивает голову, чтобы что-то сказать через плечо. Правда ли, что с течением времени наше сердце взрослеет вместе с нами — и однажды мы начинаем видеть красоту и желанность в лицах, на которых время оставило такие же следы, как и на нашем собственном? Зачем сразу так… Пятьдесят шесть — это совсем не старость ещё. Четыре. Йозеф думал о ночах. О, эти ночи будут принадлежать только им. Никаких больше телефонов, которые могут зазвонить в любой момент. Никаких адъютантов за дверью. Никакой необходимости шептать и оглядываться. Только они вдвоём в большой кровати с белыми простынями, пахнущими солнцем и ветром. Каждый день. Геббельс будет лежать, прижимая к себе тёплое, живое тело. Он будет вдыхать запах его кожи, чувствовать, как под ладонью мерно бьётся его сердце, и не верить своему счастью. И будет гладить его по голове, перебирать мягкие волосы, целовать в висок и шептать в темноту слова, которые никогда не решился бы сказать при свете дня. Слова любви. Слова благодарности. А утром Адольф проснётся и первым делом посмотрит на него сонными глазами и, конечно же, начнёт его дразнить. Потянется, зевнёт, прищурится и скажет что-нибудь вроде: «Ты что, всю ночь на меня смотрел, старый дурак?» И Геббельс, вместо того чтобы обидеться, рассмеётся и притянет его к себе, чтобы зацеловать это насмешливое лицо. Они будут жить. Пять. Проверенные люди под прикрытием станут их тихой охраной, связью с миром и невидимой армией. Люди, которые будут приносить газеты, делать покупки, следить, чтобы никто чужой не подошёл слишком близко. Они растворятся в тихой, спокойной жизни аргентинского пригорода, станут частью пейзажа, частью этого нового, мирного мира. Возможно, у него даже появится время на дневники. Геббельс писал их уже очень давно, исписывая страницу за страницей убористым почерком, фиксируя каждое событие, каждую мысль, каждое сомнение. Но власть не оставляла времени на эту роскошь — всегда находился срочный доклад, внезапное совещание, очередной кризис, требующий немедленного вмешательства. В Аргентине всё будет иначе. Он сможет сидеть по утрам на веранде, пока Адольф ещё спит, и неторопливо, со вкусом, описывать этот новый мир, в котором они оказались. Записывать свои наблюдения за местной жизнью, за птицами у реки, за тем, как меняется свет над садом. И конечно, за ним. За Адольфом. За каждым его жестом, каждой улыбкой, каждым капризом, который будет выводить его из себя, чтобы потом с новой силой влюблять обратно. Если, конечно, у него останется это самое время между тем, как он будет ловить на себе этот насмешливый взгляд из-под упавшей на лоб пряди, и тем, как Адольф, соскучившись, подойдёт сзади, обнимет за плечи, уткнётся носом в шею и начнёт дышать так близко, что строчки начнут расплываться перед глазами. Между утренними поцелуями, когда от кофе уже ничего не остаётся, кроме остывшей горечи на дне чашки, и ссорами из-за ерунды и примирениями, которые будут слаще любого мёда. Между теми бесконечными ночами, когда можно будет просто лежать и слушать его дыхание, считать удары его сердца, в который раз не веря своему счастью, и теми мгновениями, когда Адольф проснётся и, ещё сонный, потянется к нему, бормоча что-то неразборчивое, но такое родное, такое необходимое, что хочется остановить время. Геббельс улыбнулся своим мыслям. Дневники. Смешно. Кому они будут нужны там, в этом новом мире, где главным содержанием каждого дня станет просто возможность быть рядом? Но привычка — вторая натура. Он писал всю жизнь. Писал, когда было страшно, когда было больно, когда было невыносимо. Писал, когда был счастлив. И теперь, когда счастье обретёт наконец осязаемые очертания, когда оно уже стоит на пороге этого номера и через мгновение должно войти в дверь, — теперь он чувствовал, что должен писать больше, чем когда-либо. Чтобы запомнить. Чтобы зафиксировать. Чтобы потом, через годы, перечитывать и удивляться: неужели это всё было с ним? Неужели этот человек, который сейчас спит наверху в их белом доме, когда-то стоял на трибуне перед тысячами людей? Неужели я? Шесть. Он представил, как будет сидеть за своим столом — обязательно с хорошим письменным прибором, с чернильницей из тёмного стекла, с перьевой ручкой, которая ложится в руку как продолжение пальцев, — и выводить на бумаге: «Приснился Берлин. Горящий, орущий, проваливающийся в бездну. Утром проснулся в холодном поту от того, что солнце било прямо в глаза — забыл вчера задёрнуть шторы. Лежал и слушал тишину. Абсолютную, настоящую тишину, без сирен, без гула моторов, без телефонных звонков с новыми катастрофами. Просто птицы за окном и чьё-то ровное дыхание рядом. Понадобилось несколько минут, чтобы вспомнить, где я и почему мне так спокойно. Оказывается, так тоже можно жить. Оказывается, это и есть жизнь. Сегодня впервые за много лет позволил себе ничего не делать. Интересно, успел ли я разучиться жить по-человечески? Или этот навык, как езда на велосипеде? Хотя я не умею ездить на велосипеде». Или просто: «Он спит. Я сижу рядом и не могу насмотреться. Какой же он дурак, если думает, что я когда-нибудь смогу его разлюбить». Геббельс знал, что всё это будет. Он чувствовал это каждой клеткой своего измученного тела. Осталось только дождаться. Только чтобы он вошёл. Только чтобы эти шаги в коридоре наконец раздались. И тогда начнётся новая жизнь. Та, ради которой стоило пройти через весь этот ад. Семь. Восемь. Девять. Звук шагов в коридоре вырвал его из сладкого марева. Дверь открылась.