Пламя Чёрной Башни том 3

Первый день совета закончился, и покои огненных наполнились теплом — не только от камина, но и от того особого уюта, который возникает, когда рядом только свои. Официальные одежды были сброшены, как змеиная кожа. Си Ень сидел на подушках у огня в простом тёмном халате, и Мэйлин стояла позади него, бережно распутывая сложную причёску — шпилька за шпилькой, прядь за прядью. Её пальцы двигались привычно, нежно, и глава Чёрной Башни прикрыл глаза, позволяя себе редкую роскошь — просто быть. Рядом Шаали проделывала то же самое с Яньлином. Юноша сидел неподвижно, чуть склонив голову, и огненные рубины ложились в её ладонь один за другим, как капли застывшего пламени. Лоу растянулся у камина, закинув руки за голову, и на его лице было написано блаженство. — Хорошо, что мне не надо ничего распутывать, — пробормотал он. — Я бы не выжил. — Ты бы и не дожил до вечера, — фыркнула Шаали. — С твоим терпением. — Эй! Яньлин улыбнулся. Привычная перепалка согревала не хуже огня. И тут раздался лёгкий стук. — Можно? Голос Цзин Юя — мягкий, серебристый — скользнул в комнату раньше, чем он сам. Лунный заклинатель уже стоял в дверях. — А то твои стражи меня просто пропустили, — добавил он с тенью улыбки. — Нужно, — кивнул Си Ень, не открывая глаз. — Садись. Цзин Юй прошёл через комнату и опустился на подушки у камина — напротив Си Еня, так близко, что их колени почти соприкасались. В домашней обстановке он выглядел иначе — не величественным ясновидящим, а просто уставшим человеком. Серебряные волосы были распущены, и без привычной строгости причёски его лицо казалось моложе. И старше одновременно. — Чем тебя угостить? — спросил Си Ень. — Чаю? Цзин Юй помолчал мгновение. — У тебя есть вино? Яньлин почувствовал, как вздрогнула мать — едва заметно, но связь между ней и отцом передала эту дрожь отцу, а тот не сумел её скрыть. — Есть, — ровно ответил Си Ень. — Для странных гостей, которые считают оскорблением, если его нет. — Выпьешь со мной? Голос Цзин Юя был ровным. Улыбка — лёгкой. Как будто в его просьбе не было ничего странного. Но Яньлин знал — все знали — что отец не пил. Не с тех пор, как они с дядей Юем встретились снова. Не с тех пор, как закончились те страшные десять лет, о которых в башне говорили только шёпотом. Тишина растянулась на несколько ударов сердца. — Ты же знаешь, что я не пью, — наконец сказал Си Ень. — Знаю. — Но ради тебя... — глава Чёрной Башни открыл глаза, и в них плясали огненные блики. — Одну чашу. Так и быть. Мэйлин застыла, её пальцы замерли в волосах мужа. Яньлин почувствовал её тревогу — острую, как лезвие ножа. Она посмотрела на Си Еня, и тот ответил ей взглядом — всё хорошо, я справлюсь. Но Яньлин видел, что это не так. Энергия отца дрогнула, как пламя на ветру. Си Ень и Цзин Юй поднялись одновременно — слаженно, как в танце, который они танцевали много лет. И скрылись в глубине покоев, за тяжёлой занавесью. Мэйлин долго смотрела им вслед. Потом медленно опустилась на подушки, и её руки, которые только что так уверенно распутывали шпильки, мелко дрожали. — Мама? — тихо позвал Яньлин. — Всё хорошо, — она попыталась улыбнуться. — Просто... давно не видела, чтобы Юй просил вина. И чтобы отец соглашался, — добавил про себя Яньлин. Шаали положила руку ему на плечо. Лоу приподнялся на локте, и его обычная весёлость исчезла без следа. Они ждали. За занавесью было темнее и тише. Только маленькая жаровня бросала красноватые отсветы на стены. Си Ень достал кувшин — тёмный, запечатанный воском, — и две чаши из чёрной глины. Налил вино — густое, почти чёрное, с резким пряным запахом. — Ты хочешь, чтобы я тебя выслушал, — сказал он, не оборачиваясь, — или чтобы с тобой напился? Потому что для первого мне даже одной чаши будет много. Цзин Юй взял свою чашу. Повертел в пальцах, глядя на тёмную поверхность вина. — Я не знаю, — признался он. — Сначала выслушай. А потом решишь. Он поднёс чашу к губам. — Вино Чёрной башни, — произнёс он тихо. — Горькое и пряное. Слишком яркое. И выпил всё — одним долгим глотком, как воду. Си Ень смотрел на него молча. Потом налил ещё. Цзин Юй осушил вторую чашу так же быстро, как первую. Его руки дрожали — едва заметно, но Си Ень видел. Третья чаша. Тишина. — Он жив, — наконец сказал Цзин Юй. Си Ень нахмурился. — Кто жив? Цзин Юй поднял голову, и в его серебряных глазах было что-то страшное — боль такая старая и такая свежая одновременно, что от неё перехватывало дыхание. — Лян Хэ жив. Он запечатал меня не своей жизнью. Мир замер. Си Ень стоял неподвижно, и его лицо медленно менялось — удивление, непонимание, а потом... потом на нём появилась та улыбка. Холодная. Острая. От которой даже бывалых воинов бросало в дрожь. — Я всегда хотел его убить, — произнёс он ровно, почти ласково. — Неужели у меня есть шанс исполнить желание? Он помолчал. — С другой стороны, я видел его мёртвым. — Это был не он. Цзин Юй поставил пустую чашу на пол. Его голос был хриплым — от вина ли, от слов, рвущихся наружу. — Ты сам рассказывал. Когда ворвался в Белую башню, глава был уже мёртв. И там были следы какого-то ритуала. Си Ень замер. — Он запечатал меня жизнью главы Белой башни, — продолжал Цзин Юй, и его голос надломился. — Он заплатил чужой жизнью. Все эти долгие десять лет... умирания за печатью... и потом тоже... Его начало трясти — сильно, неудержимо. — Я винил себя больше всего в его смерти. Что не смог остановить. Что не увидел. Что позволил ему... Слова оборвались. Цзин Юй закрыл лицо руками, и его плечи вздрагивали. Си Ень шагнул к нему. Обнял — крепко, как обнимают тонущего. — Прекрати, — его голос был низким, глухим. — Остальное расскажешь потом. Когда успокоишься. — Нет! Цзин Юй вырвался — резко, почти яростно. Схватил чашу, которую Си Ень так и не тронул, и осушил её. — Дай мне договорить. Вино стекало по его подбородку — тёмное, как кровь. Он вытер его рукавом, не замечая. — Лян Хэ не был согласен с моими идеями. Но не так, как я думал. Он поднял голову, и в его глазах горел лунный огонь — холодный, беспощадный. — Он хотел превосходства Белой башни. Не мира между заклинателями. Не свободы от человеческих войн. Он хотел, чтобы золотые правили всеми. Си Ень молчал. Его лицо окаменело. — И как ты всё это вдруг узнал? — Он сказал мне. Простые слова. Страшные слова. — Он... сказал тебе? — Да, — Цзин Юй криво усмехнулся. — Явился ко мне. В академию. Три луны назад. Хотел поговорить. По-дружески. Он произнёс последнее слово так, словно оно было ядом на языке. — И он как-то причастен к разрушению договора между башнями? — спросил Си Ень. — Да. Тишина. Си Ень медленно взял кувшин. Налил себе полную чашу. И выпил — так же, как Цзин Юй, одним глотком, до дна. Вино обожгло горло. Разлилось по венам жидким огнём. Он почти забыл этот вкус — горький, пряный, слишком яркий. Вкус тех десяти лет, когда он пил из черепа человека, которого считал убийцей своего друга. — Хорошо, — сказал Си Ень, и его голос был спокоен, как поверхность озера перед бурей. — А теперь успокойся. Он снова обнял Цзин Юя — на этот раз мягче, бережнее. — Мы во всём разберёмся. Цзин Юй уткнулся лбом в его плечо. Его трясло всё сильнее. — Я думал, он умер ради меня. Я нёс эту вину... двадцать пять лет... — Я знаю. — А он... он просто... он убил человека, чтобы заточить меня, и жил дальше, и... — Я знаю, — повторил Си Ень. — Я знаю. Он гладил друга по спине — медленно, ритмично, как успокаивают ребёнка после кошмара. — Мы найдём его, — сказал он тихо. — И я закончу то, что не закончил тогда. Цзин Юй вздрогнул. — Си Ень... — Ты думаешь, я позволю ему жить? — в голосе главы Чёрной Башни появилась та особая нота — тёмная, опасная. — После того, что он сделал с тобой? После всего? Он отстранился, взял лицо друга в ладони, заставил посмотреть себе в глаза. — Я десять лет пил вино из его черепа. Десять лет оплакивал тебя. Десять лет правил как чудовище, потому что думал, что потерял единственного человека, который был мне братом. Его глаза горели — не огнём заклинателя, а чем-то более древним и страшным. — А он был жив. Всё это время. И молчал. — Си Ень, — Цзин Юй накрыл его руки своими. — Это не только твоя битва. — Нет, — согласился глава Чёрной Башни. — Это наша битва. Но убью его я. Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой когда-то содрогались армии. — Это не обсуждается. Когда они вышли из-за занавеси, Мэйлин уже стояла — напряжённая, бледная. Её взгляд метнулся от мужа к Цзин Юю и обратно. — Юй, — она шагнула к нему, — что случилось? Цзин Юй посмотрел на неё — на женщину, которая когда-то вытащила его из-за печати, остановив его сердце и запустив снова. На ту, кого бабушка назвала их общим сердцем. — Лян Хэ жив, — сказал он просто. Мэйлин побледнела ещё сильнее. — Что?.. — Он расскажет всё, — Си Ень положил руку ей на плечо. — Но не сейчас. Сейчас... Он посмотрел на Цзин Юя — на друга, который еле держался на ногах от вина и от правды, которую нёс в себе три луны. — Сейчас мы будем просто сидеть у огня. Вместе. Как раньше. Мэйлин кивнула. Подошла к Цзин Юю, обняла его — молча, крепко. Яньлин смотрел на них из своего угла — на мать, отца, дядю. Три человека, связанные чем-то большим, чем кровь. Чем-то, что пережило предательство, разлуку, десять лет безумия и горя. Он не знал всей истории. Только обрывки, только тени. Но он знал одно: что бы ни случилось дальше, они справятся. Вместе. *** Огонь в камине потрескивал тихо, словно не желая нарушать хрупкое молчание, повисшее в комнате. Мэйлин всё ещё обнимала Цзин Юя, и тот наконец перестал дрожать — вино и тепло сделали своё дело. Си Ень опустился на подушки рядом с ними и поймал взгляд сына — незрячий, но видящий больше, чем хотелось бы. — Яньлин. — Да, отец? — Завтра на совете, — Си Ень говорил медленно, взвешивая каждое слово, — ты будешь очень внимателен. Ко всему. К каждому слову, к каждому движению энергии в зале. И вечером расскажешь мне всё, что почувствуешь. Яньлин выпрямился. Шаали рядом с ним приняла человеческий облик — настороженная, готовая. — Что я должен искать? — Всё, что покажется тебе... неправильным. — Отец, — Яньлин нахмурился, — что случилось? Почему дядя Юй... Он не договорил, но его рука указала в сторону Цзин Юя, который теперь сидел, привалившись к плечу Мэйлин, с закрытыми глазами. Си Ень и Мэйлин переглянулись. Безмолвный разговор, который Яньлин научился читать с детства. Сказать ему? — Не сейчас. — Он почувствует. — Пусть лучше почувствует, чем узнает. — Ничего, с чем мы не справимся, — сказал наконец Си Ень. — Но... — Яньлин, — голос Мэйлин был мягким, но непреклонным. — Не сегодня. Пожалуйста. Яньлин стиснул кулаки. Он чувствовал — тревогу матери, тщательно скрываемый гнев отца, боль дяди Юя, пропитавшую воздух, как запах дыма после пожара. Но они не хотели говорить. Не хотели впускать его в этот круг взрослых страхов и старых ран. — Я не ребёнок, — тихо сказал он. — Я знаю, — Си Ень протянул руку и коснулся его плеча. — Ты мой помощник. Мои глаза и уши на этом совете. Я прошу тебя — не как ребёнка, а как того, кому доверяю. Яньлин помолчал. Потом медленно кивнул. — Хорошо. Я буду внимателен. — Спасибо. Лоу, всё это время сидевший тихо — непривычно тихо для него — осторожно поднялся. — Мне тоже что-то делать? — спросил он. — Я не чувствую энергии, но я могу... — Ты можешь быть рядом с Яньлином, — сказал Си Ень. — Как всегда. Лоу кивнул — серьёзно, без обычных шуток. Тишина снова растянулась над комнатой. Цзин Юй дышал ровно, и его серебряные волосы рассыпались по плечу Мэйлин бледным водопадом. Си Ень посмотрел на него — долгим, странным взглядом. Потом встряхнул головой, словно отгоняя какие-то мысли. — Время очень позднее, — объявил он. — Все должны отправляться спать. — Но... — начал Яньлин. — Особенно дети. — Отец, мне шестнадцать. — И ты всё ещё мой ребёнок, — в голосе Си Еня мелькнула тень улыбки. — Не спорь. Завтра трудный день. Он повернулся к Цзин Юю, который, кажется, уже дремал. — И ты, серебряный. Ты выпил достаточно. Останешься здесь. Цзин Юй приоткрыл один глаз. — Я в порядке... — Ты еле сидишь. Останешься. Это не было вопросом. Цзин Юй, видимо, понял это, потому что не стал спорить — только слабо улыбнулся и снова закрыл глаза. Яньлин поднялся неохотно. Шаали уже была рядом, её тёплая ладонь легла ему на локоть — привычный якорь, привычная опора. — Идём, — тихо сказала она. — Ты слышал главу. — Я слышал, — Яньлин помедлил. — Но я не понимаю. — Поймёшь, — она мягко потянула его к выходу. — Когда придёт время. Лоу догнал их у двери. — Эй, — он понизил голос до шёпота. — Ты что-нибудь понял? Из того, что они говорили? Яньлин покачал головой. — Только имя. Лян Хэ. — И кто это? — Не знаю, — признался Яньлин. — Но отец... когда произносил это имя... Он не закончил. Не нужно было. Лоу прожил в Чёрной Башне достаточно долго, чтобы научиться чувствовать настроение главы. — Понял, — кивнул он мрачно. — Кто-то, кого глава очень хочет убить. — Да. Они прошли по коридору к своим покоям — маленькой комнате, примыкающей к главным. Шаали зажгла светильники одним движением — огонь послушно вспыхнул на фитилях. — Спать, — сказала она тоном, не терпящим возражений. — Оба. — Да-да, — Лоу уже стягивал верхнюю одежду. — Слушаюсь, грозная госпожа огненная ящерица. Шаали фыркнула, но в её глазах мелькнула усмешка. Яньлин сел на край кровати. Его мысли всё ещё кружились вокруг услышанного — обрывки разговора, осколки чужой боли. Лян Хэ жив. Он запечатал меня не своей жизнью. Он хотел превосходства Белой башни. Дядя Юй... дядя Юй, который всегда был таким спокойным, таким мудрым. Который рассказывал ему сказки и учил слушать тишину. Сегодня он пил вино, как воду, и его руки дрожали. — Яньлин, — голос Шаали вырвал его из размышлений. — Ложись. Она уже расстелила постель — привычно, заботливо. Лоу с другой стороны комнаты устраивался на своей кровати, ворочаясь в поисках удобного положения. Яньлин лёг. Шаали укрыла его одеялом и села рядом — как делала каждую ночь с тех пор, как они связались. — Ты не будешь спать? — спросил он тихо. — Посижу немного. Он не стал спорить. Знал, что бесполезно. Знал, что она будет сидеть рядом, пока он не уснёт, и ещё долго после — охраняя его сон, как охраняла каждый его вздох. — Шаали... — М? — Ты что-нибудь знаешь? О том, что случилось давно? О... Лян Хэ? Шаали помолчала. — Я слышала имя, — сказала она наконец. — Давно. Когда только пришла к тебе. Ашар говорил... что глава Чёрной Башни когда-то носил траур по другу, и пил вино из черепа того, кто его убил. Яньлин вздрогнул. — Из черепа... — Спи, — мягко перебила Шаали. — Завтра трудный день. Тебе понадобятся силы. Она положила руку ему на лоб — тёплую, успокаивающую. И Яньлин почувствовал, как напряжение отпускает его, как веки тяжелеют. Завтра, — подумал он. Завтра я узнаю больше. И провалился в сон. В главной комнате было тихо. Цзин Юй уснул там, где сидел — на подушках у камина, свернувшись, как ребёнок. Мэйлин укрыла его своим плащом, и теперь он выглядел почти мирно. Почти. Только морщинка между бровей выдавала — даже во сне он видел что-то, что не давало ему покоя. Си Ень сидел рядом, глядя на огонь. В его руках была чашка с чаем — не вином, нет. Вина на сегодня было достаточно. Более чем достаточно. Мэйлин опустилась рядом с ним. — Ты не будешь спать, — это был не вопрос. — Нет. — Я так и думала. Она не стала уговаривать. За годы вместе она научилась понимать, когда можно настаивать, а когда — просто быть рядом. Тишина обволакивала их, как тёплое одеяло. Только треск огня да мерное дыхание спящего Цзин Юя. — Расскажешь мне? — наконец спросила Мэйлин. — Всё? Си Ень помолчал. Потом начал говорить — негромко, глядя на огонь. Он рассказал ей то, что она уже знала, — о двух мальчишках, которые подружились вопреки всему. О планах, которые должны были изменить мир. О предательстве и печати, о десяти годах безумия и траура. И он рассказал ей то, чего она не знала, — о словах Цзин Юя, о Лян Хэ, который оказался жив, о договоре между башнями, который он помог уничтожить. Когда он замолчал, Мэйлин долго не отвечала. — Бедный Юй, — прошептала она наконец. — Все эти годы... винить себя в смерти человека, который просто использовал его... — Я убью его, — сказал Си Ень ровно. — Лян Хэ. Я найду его и убью. — Знаю. Она не пыталась отговорить. Не просила быть осторожным. Просто приняла — как принимала всё в нём, даже самое тёмное. — Я боюсь, — вдруг сказала она тихо. Си Ень повернулся к ней. — Чего? — Не знаю, — она покачала головой. — Просто... чувствую. Что-то приближается. Что-то большое. Она посмотрела на спящего Цзин Юя. — Он что-то видел, да? Что-то, чего не сказал даже тебе. — Возможно. — И это касается Яньлина. Си Ень не ответил. Но его молчание было красноречивее любых слов. Мэйлин закрыла глаза. — Я хочу, чтобы наши дети были счастливы, — прошептала она. — Просто счастливы. Это так много? — Нет, — Си Ень обнял её, притянул к себе. — Не много. Она устроилась головой на его коленях — привычно, естественно. Его пальцы зарылись в её волосы — машинально, ласково. — Поспи, — сказал он тихо. — Я посторожу. — А ты? — Я посижу. Подумаю. Мэйлин хотела возразить — он видел это по её лицу. Но усталость взяла своё. Её глаза закрылись, дыхание выровнялось. Си Ень осторожно накрыл её плащом — своим, не её. Тяжёлым, тёплым, пропахшим дымом и дорогой. Так было всегда. Ещё с тех времён, когда они путешествовали втроём — он, она и Юй. Она засыпала первой, и он укрывал её, и сидел, глядя на огонь, пока ночь не начинала сереть. Только тогда рядом был Цзин Юй — бодрствующий, говорящий с ним о звёздах и судьбах. А теперь Юй спал на соседних подушках, и его сны, судя по дрожащим векам, были совсем не мирными. Си Ень смотрел на огонь. Лян Хэ жив. Столько лет он верил, что месть свершилась. Что человек, укравший у него друга, мёртв. Что череп на его столе — справедливая плата за десять лет страданий. Огонь плясал, отбрасывая тени на стены. Я найду тебя, — подумал Си Ень. Где бы ты ни прятался. Сколько бы лет ни прошло. И тогда ты узнаешь, каково это — гореть. Пламя в камине вспыхнуло ярче, откликаясь на его гнев. А потом он взял себя в руки. Отпустил ярость, позволил ей уйти в землю, в огонь, в ночь. Сейчас — не время. Сейчас рядом спят те, кого он любит. Те, ради кого он готов ждать. Месть никуда не денется. Си Ень поднял чашку с остывшим чаем и сделал глоток. И стал ждать рассвета.