Пламя Чёрной Башни том 3

Карта лежала на столе — та самая, с разноцветными секторами. Рядом — другая карта, географическая. На ней были отмечены точки — возможные места спящих источников. Две из них светились ярче других. — Итак, — Си Ень обвёл взглядом присутствующих. — Два варианта. Какой выбираем? Они сидели в кабинете главы — Си Ень, Цзин Юй и Яньлин. Вечернее солнце бросало тёплые блики на свитки и книги. — Земной источник, — Цзин Юй указал на первую точку. — Сердце Горы. По нашим данным, он был запечатан около восьмисот лет назад. Место доступное, земные заклинатели уже проявили интерес. — А второй? — Воздушный. — Цзин Юй переместил палец. — Разрушенная цитадель воздушных. Высоко в горах, труднодоступно. Источник был запечатан... — он помолчал. — Мы не знаем точно. Очень давно. Си Ень нахмурился. — Логично начать с земного. Проще добраться, есть поддержка. — Да, — согласился Цзин Юй. — Это разумный выбор. Яньлин молчал. Он сидел неподвижно, и его незрячие глаза были устремлены куда-то вдаль — туда, где он видел то, чего не видели другие. — Яньлин? — позвал Си Ень. — Что думаешь? Пауза. — Воздушный, — сказал Яньлин тихо. — Почему? Яньлин поднял руку, коснулся карты. Его пальцы нашли точку — высоко в горах, там, где воздух был разрежённым и холодным. — Я был там, — сказал он. — Давно. В своём первом путешествии. Си Ень и Цзин Юй переглянулись. Мы с Шаали и Лоу забрались в разрушенную цитадель. Я... я говорил с источником. — Говорил? — Да. Он... он запечатан. Заперт. Страдает. — Голос Яньлина дрогнул. — Он просил о помощи. И я... я обещал. Тишина. — Обещал что? — спросил Си Ень. — Что вернусь. Что освобожу его. Яньлин поднял голову. Его незрячие глаза были серьёзными, решительными. — Это было в том путешествии, когда я встретил Лоу. Три года назад. — Он сглотнул. — Я очень хочу исполнить это обещание. Я должен. Си Ень откинулся на спинку кресла. Три года. Его сын носил это обещание три года — молча, никому не рассказывая. Ждал момента, когда сможет его исполнить. — Горы опасны, — сказал он наконец. — Знаю. — Воздух разрежённый. Холод. Снежные бури. — Знаю. — И ты всё равно хочешь идти? — Да. — Яньлин кивнул. — Я обещал. А обещания нужно выполнять. Цзин Юй смотрел на племянника — на этого упрямого, невозможного мальчика, который давал обещания запечатанным источникам и собирался их выполнять. — Яньлин, — сказал он мягко. — Ты уверен? — Уверен. — Это будет труднее, чем болота. — Я справлюсь. Си Ень и Цзин Юй снова переглянулись. Без слов, но понимая друг друга. — Хорошо, — сказал Си Ень наконец. — Воздушный источник. Но мы тщательно подготовимся. — Конечно, отец. — И ты будешь слушать Юя. — Конечно. — И не будешь делать глупостей. Яньлин чуть улыбнулся. — Постараюсь. Постараюсь, — подумал Си Ень. — Это лучшее, что я могу от него получить. *** Покои Яньлина были полны голосов. Не радостных голосов — встревоженных, возмущённых, умоляющих. Шаали, Лоу и Ляньчжи сидели вокруг него, и их лица выражали разные оттенки одного чувства — страха. — Ты сошёл с ума, — заявил Лоу. Его голос был резким, почти грубым. — Горы? Зимой? В твоём состоянии? — Сейчас не зима. — Там всегда зима! — Лоу вскочил, заходил по комнате. — Там снег круглый год! Там воздух такой разрежённый, что здоровые люди теряют сознание! А ты... — Что — я? — Ты едва стоишь на ногах! — Лоу остановился перед ним. — Думаешь, я не вижу? Думаешь, никто не замечает, как ты бледнеешь к вечеру? Как ты засыпаешь над тарелкой? — Лоу... — Нет! — Лоу рубанул рукой воздух. — Я молчал достаточно! Ты убиваешь себя, Яньлин! Медленно, методично убиваешь! Яньлин молчал. Ляньчжи положил руку Лоу на плечо, мягко усадил обратно. — Яньлин, — его голос был тихим, заботливым. — Лоу прав. Твоё состояние... — он покачал головой. — Я осматривал тебя после болот. Твои каналы восстановились, но сила... — Я знаю. — Ты знаешь? — Ляньчжи нахмурился. — И всё равно хочешь лезть в горы? — Я обещал. — Обещание можно отложить! — Нельзя, — Яньлин покачал головой. — Я обещал три года назад. Источник ждёт. Страдает. Я не могу заставлять его ждать ещё. Шаали сидела молча. Она не кричала, как Лоу. Не уговаривала, как Ляньчжи. Просто смотрела на своего господина — этими огненными глазами, в которых горела боль. — Мой господин, — сказала она наконец. Её голос был ровным, но в нём слышалась дрожь. — Ты помнишь наш разговор? На балконе? Яньлин вздрогнул. — Помню. — Ты обещал жить. — Я не собираюсь умирать. — Ты и в прошлый раз не собирался. — Шаали встала, подошла к нему. Опустилась на колени, взяла его руки в свои. — Мой господин. Яньлин. Я прошу тебя. Не как саламандра — как... как та, кто любит тебя. Откажись от этого. Яньлин накрыл её руки своими. — Шаали, — сказал он мягко. — Я не могу. — Почему?! — Потому что я нужен. — Его голос был твёрдым. — Я единственный, кто может говорить с источниками. Единственный, кто может помочь им проснуться. Если не я — то кто? — Найдутся другие! — Не найдутся. — Яньлин покачал головой. — Это мой дар. Моя ноша. Я не могу от неё отказаться. Шаали отвернулась. Её плечи вздрагивали. Лоу смотрел на них — на Яньлина, такого спокойного, такого решительного. На Шаали, которая плакала без слёз. На Ляньчжи, который сжимал кулаки. — Ладно, — сказал Ляньчжи вдруг. Его голос был странным — холодным, решительным. — Ладно. Раз ты не слушаешь нас... — Ляньчжи? — Я расскажу всё госпоже Мэйлин. Яньлин застыл. — Что? — Расскажу. О твоём состоянии. О том, что ты скрываешь. — Ляньчжи поднялся. — Пусть она смотрит и решает. Она целительница. Она твоя мать. Она имеет право знать. — Ляньчжи, ты не можешь... — Могу. И расскажу. — Ляньчжи посмотрел ему в глаза. — Ты мой друг, Яньлин. Я люблю тебя. Но я не позволю тебе убить себя. И вышел — не оглядываясь, не дожидаясь ответа. *** Мэйлин пришла вечером. Она постучала — мягко, но уверенно. Вошла, не дожидаясь ответа. Её карие глаза с золотыми искрами обвели комнату. Шаали сидела у камина. Лоу — на подушках у стены. Яньлин — за столом, над очередными свитками. — Оставьте нас, — сказала Мэйлин. Шаали и Лоу переглянулись. Потом молча вышли. Мэйлин подошла к сыну. Села рядом. Её рука легла на его плечо — тёплая, успокаивающая. — Ты почти не заходишь ко мне, — сказала она тихо. — Так что я пришла к тебе. — Ляньчжи наябедничал, — вздохнул Яньлин. — Не наябедничал — а проявил заботу. — Мэйлин чуть сжала его плечо. — Он волнуется за тебя. Мы все волнуемся. Показывай, что ты от меня скрываешь. — Разве я могу от тебя что-то скрыть? — Яньлин слабо улыбнулся. — Тогда, — Мэйлин не приняла шутку, — пусти меня под свой барьер. Что это за новая привычка — закрываться от матери? Яньлин помолчал. Потом — медленно, неохотно — снял барьер. Мэйлин закрыла глаза. Её сила — золотистая, тёплая — потекла внутрь. Её пальцы скользнули по его телу — лёгкими касаниями, почти неощутимыми. Лоб. Виски. Шея. Грудь. И с каждым касанием её лицо становилось всё мрачнее. — Мама? Она не ответила. Продолжала осмотр — методично, тщательно. Её руки дрожали, но прикосновения оставались уверенными. Наконец она открыла глаза. — Ты полностью истощён, — сказала она. Её голос был ровным, но Яньлин слышал в нём что-то страшное. — Твоя жизненная энергия на очень низком уровне. Ты вообще в сознании на чистой силе воли, которая у тебя как ни у кого. В отличие от остального. — Но моя огненная сила... — попытался сказать Яньлин. — Твоя огненная сила, — перебила его Мэйлин, и в её голосе прорезалась боль, — не удержит тебя в живых. — Она помолчала. — А так — да. Полностью наполненное сияющее ядро силы и идеальный энергетический контур. Всё, чтобы вернее себя убить. — Мама, я... — Помолчи. — Мэйлин подняла руку. — Дай мне подумать, что с тобой делать. — Не надо со мной ничего делать, — сказал Яньлин. — Ты хочешь умереть? — её голос стал тихим, страшным. — Нет, ты скажи. И тогда я оставлю тебя в покое — исполнять твоё заветное желание. — Ты злишься, — вздохнул Яньлин. — С чего бы мне? — Мэйлин всплеснула руками. — Всего лишь мой сын делает смертельно опасные глупости! — Хорошо, — сказал Яньлин примирительно. — Я сделаю как ты скажешь. Так что я делаю не так? — Подожди, — Мэйлин нахмурилась, снова положив руки ему на грудь. — Хватит меня перебивать. Я пытаюсь передать тебе жизненную энергию, но она... Золотистый свет потёк из неё в него — тёплый, живительный. И остановился. Словно натолкнулся на невидимую стену. — Она не держится, — прошептала Мэйлин. Её лицо побледнело. — Выше определённого уровня — не держится. Как... как вода в дырявом сосуде. — Ничего, — Яньлин мотнул головой. — Я уже привык. — Привык?! — Мэйлин отдёрнула руки. — Когда это началось? Я не помню такого раньше! Яньлин замолчал. Долгая пауза. — После врат, — признал он наконец. Его голос был тихим. — После того, как я посадил семя источника. Мэйлин застыла. — Что? — Когда семя было во мне — оно держало меня. Наполняло силой. А когда я отдал его... — Яньлин развёл руками. — Что-то сломалось. Как будто... как будто часть меня ушла вместе с ним. Тишина. Мэйлин смотрела на сына — и видела то, чего не замечала раньше. Тени под глазами. Бледность. Хрупкость. Он отдал часть себя, — поняла она. — Отдал источнику — и не получил обратно. — Почему ты не сказал? — прошептала она. — Что бы это изменило? — Я бы... — она запнулась. — Я бы искала решение раньше. — Ты и так искала. Ты всегда искала. — Яньлин улыбнулся. — Ты лучшая мать на свете. — Недостаточно хорошая. Раз не заметила... — Я прятал. — Зачем?! — Чтобы ты не волновалась. — Его голос стал тише. — Чтобы отец не волновался. Чтобы все не смотрели на меня как на умирающего. Мэйлин закрыла глаза. Её руки сжались в кулаки. — Я найду решение, — сказала она наконец. Её голос был твёрдым. — Клянусь. Я найду способ. — Я знаю. — А пока... — А я пока буду делать то, что могу, — упрямо сказал Яньлин. Мэйлин открыла глаза. Посмотрела на него — на этого мальчика, который отдал часть своей жизни ради мира. Который продолжал отдавать, даже когда отдавать было нечего. — Ты невозможен, — прошептала она. — Я твой сын. — Именно поэтому. Она обняла его — крепко, отчаянно. Так, как обнимала, когда он был маленьким. Когда она могла защитить его от всего мира. Мой мальчик, — думала она. — Мой упрямый, невозможный, любимый мальчик. Я найду способ. Обещаю. Я спасу тебя. *** Ночь опустилась на Чёрную башню. Они сидели на крыше — как каждый вечер, как сотни вечеров до этого. Чайник стоял между ними, две чашки — нетронутые. Звёзды рассыпались по небу холодными искрами. Но сегодня всё было иначе. Мэйлин молчала. Её руки — те самые руки, которые так уверенно смешивали травы, так бережно лечили раны — дрожали. Мелко, почти незаметно. Но Си Ень видел. Он всегда видел. — Мэйлин. Она не ответила. Смотрела куда-то вдаль — туда, где огни города мерцали в темноте. — Мэйлин, — повторил он мягче. — Что случилось? Её плечи дрогнули. — Я была у Яньлина, — сказала она. Голос был ровным — слишком ровным. — Осмотрела его. Си Ень почувствовал, как что-то холодное сжимается в груди. — И? Мэйлин повернулась к нему. В свете луны её лицо было бледным, почти прозрачным. А глаза... В её глазах был страх. Тот самый страх, который он видел только однажды — когда Яньлин родился. Когда они не знали, доживёт ли он до утра. — Расскажи мне, — сказал Си Ень. — Всё. И Мэйлин рассказала. Слова лились из неё — сбивчиво, торопливо. О барьере, который Яньлин научился ставить. О жизненной энергии, которая не держится выше определённого уровня. О семени источника, которое забрало часть его жизни. — Он... он отдал слишком много, — её голос дрогнул. — Когда посадил семя. Оно держало его, понимаешь? Наполняло силой. А когда ушло... Она замолчала. Сглотнула. — Что-то сломалось. Внутри него. Что-то... что-то, что нельзя починить. Си Ень слушал молча. Его лицо было каменным, но внутри... Внутри всё рушилось. Мой сын, — думал он. — Мой мальчик. Он умирает. Всё это время он умирал, а я не знал. — Я послала письмо в Башню Целителей, — продолжала Мэйлин. Её руки сжались в кулаки. — С описанием симптомов. С вопросом, есть ли способ... Она осеклась. — Но я уже знаю, что они скажут. — Что? Мэйлин подняла на него глаза. В них блестели слёзы. — Что он должен был умереть при рождении. — Её голос был горьким, полным боли. — Что я должна быть рада — рада! — что он до сих пор жив. Что семнадцать лет — это уже чудо. Что произойдёт то, что должно было произойти. Слёзы потекли по её щекам — беззвучно, неостановимо. — Они скажут мне принять это. Смириться. Отпустить. Её голос сорвался. — Но я не могу! Не могу смириться! Это мой сын! Мой мальчик! Я не могу просто... Она не закончила. Рыдания сотрясли её тело — те самые рыдания, которые она сдерживала весь день. Весь вечер. С того момента, как вышла из покоев Яньлина. Си Ень притянул её к себе. Она уткнулась лицом в его грудь — маленькая, хрупкая, совсем не похожая на ту сильную женщину, которую знали все вокруг. Её слёзы промочили его одежду, но ему было всё равно. — Как я могу помочь? — спросил он тихо. — Скажи. Что угодно. Я сделаю. Мэйлин подняла голову. Её лицо было мокрым от слёз, глаза — красными. — Никак, — прошептала она. — Никак. В том и дело. Я... я целительница. Я спасала людей от смерти. Я знаю травы, знаю ритуалы, знаю... — она всхлипнула. — Но это... это за пределами моих сил. За пределами всего. — Должен быть способ. — Нет. — Мэйлин покачала головой. — Он отдал часть своей жизненной сущности. Это не болезнь, которую можно вылечить. Не рана, которую можно зашить. Это... это как дыра. В самом его существе. Си Ень молчал. Он думал о своём сыне. О мальчике, который никогда не жаловался. Который улыбался, когда ему было больно. Который отдал часть себя — ради мира, ради баланса, ради других. Он знал, — понял Си Ень. — Знал, чем это закончится. И всё равно сделал. — Мы что-нибудь придумаем, — сказал он. Его голос был твёрдым. — Вместе. Мы всегда справлялись вместе. — Си Ень... — Нет. — Он взял её лицо в ладони, заставил посмотреть ему в глаза. — Послушай меня. Я не сдамся. Ты — не сдашься. Мы найдём способ. Даже если придётся перевернуть весь мир. Мэйлин смотрела на него — на этого человека, которого любила больше жизни. На этого мужчину, который был готов сражаться с судьбой ради их сына. — Я люблю тебя, — прошептала она. — И я тебя. Он обнял её снова — крепко, надёжно. Как обнимал всегда, когда мир рушился вокруг них. Долгое время они просто сидели так — в тишине, в темноте. Луна плыла по небу, звёзды мерцали, ветер шептал что-то неразборчивое. — Как он? — спросил наконец Си Ень. — Как он ко всему этому относится? Мэйлин горько усмехнулась. — Как всегда. — То есть? — «Будет что будет». — Она покачала головой. — Наш сумасшедший сын относится к собственной смерти так, словно это... словно это погода. Что-то неизбежное, о чём не стоит беспокоиться. Си Ень закрыл глаза. Конечно, — думал он. — Конечно он так относится. Он мой сын. Он унаследовал моё упрямство, мою гордость... и моё безразличие к собственной жизни. — Он сказал, что привык, — продолжала Мэйлин. Её голос дрожал. — Привык! К тому, что его тело не держит жизненную силу! Как будто это... как будто это нормально! Они помолчали. — Шаали, — вдруг сказала Мэйлин. — Она наверняка всё знает. Си Ень кивнул. — Конечно знает. Она связана с ним. Чувствует всё, что он чувствует. — И всё равно не сказала. — В голосе Мэйлин прорезалась горечь. — Ни мне, ни тебе. Никому. — Конечно не сказала, — Си Ень вздохнул. — Он же её господин. Она не сделает ничего против его воли. Даже если это будет стоить ему жизни. Мэйлин вздрогнула. — Это... это жестоко. — Это преданность. — Си Ень покачал головой. — Саламандры не умеют по-другому. Для неё его желание — закон. Его воля — абсолютна. — Даже если он хочет умереть? — Он не хочет умереть. — Си Ень посмотрел на жену. — Он просто... не боится смерти. Это разные вещи. Мэйлин отвернулась. Её взгляд упал на башню — на тёмное окно в покоях сына. Там, за этим окном, спал её мальчик. Её младший. Её чудо, за которое она боролась с самого его рождения. Семнадцать лет, — думала она. — Семнадцать лет я боролась за его жизнь. И сейчас... сейчас я снова должна бороться. — Я не отдам его, — прошептала она. — Слышишь? Не отдам. — Я тоже. Си Ень взял её руку, переплёл свои пальцы с её. — Мы найдём способ, — повторил он. — Вместе. Как всегда. Мэйлин сжала его руку — крепко, отчаянно. И они сидели так — двое родителей, чей сын умирал — и смотрели на звёзды. На эти холодные, равнодушные звёзды, которым не было дела до человеческого горя. Но им было дело. Им было дело до каждого вздоха их сына. До каждого его шага. До каждого мгновения его жизни. И они будут бороться. До последнего. Потому что это их сын. Чай так и остался нетронутым. Он остыл в чашках — забытый, ненужный. Как все ритуалы, которые теряют смысл, когда мир рушится. Но они остались — вместе, рука в руке. Как всегда. *** Ночь была тихой. Яньлин сидел у окна, и ветер касался его лица — прохладный, ласковый. Он не видел звёзд, но чувствовал их присутствие. Далёкие. Равнодушные. Вечные. Шаали сидела рядом — молча, терпеливо. Она знала своего господина. Знала, когда нужно говорить, а когда — просто быть рядом. — Она плакала, — сказал Яньлин наконец. Его голос был тихим, надломленным. — Когда уходила. Думала, что я не слышу, но я слышал. Шаали не ответила. — Я сделал ей больно. — Яньлин сжал руки в кулаки. — Она... она так старалась всю мою жизнь. Лечила меня, заботилась, не спала ночами. А я... я просто... Он замолчал. Слова застряли в горле. — Ты просто — что? — мягко спросила Шаали. — Я умираю. — Яньлин произнёс это просто, без драмы. — И она теперь знает. И ей больно. Из-за меня. Шаали вздохнула. — Мой господин, — сказала она. — Она должна была когда-нибудь узнать. — Может быть, не так... — А как? — Шаали повернулась к нему. — Или ты собирался скрывать до самой смерти? Яньлин вздрогнул. — Я... — Вот бы она тогда обрадовалась, — продолжала Шаали, и в её голосе прорезалась горечь. — Узнать, что её сын умер, потому что скрывал от неё правду. Потому что не доверял ей. Потому что решил, что её чувства — это то, от чего нужно защищать. — Шаали... — Нет, мой господин. — Она покачала головой. — Ты думаешь, что защищаешь их, когда молчишь. Но ты просто лишаешь их возможности быть рядом. Яньлин опустил голову. Она была права. Конечно, была права. Шаали всегда была права в таких вещах. — Но теперь... — Яньлин запнулся. — Теперь она расскажет отцу. — Конечно расскажет. — И они будут пытаться меня спасать. — Его голос стал напряжённым. — Всякими способами. Искать лекарства, ритуалы, что угодно. — И это плохо? — Это... — Яньлин сглотнул. — Это бесполезно. Я знаю своё тело. Знаю, что происходит. Нет способа вернуть то, что я отдал источнику. Шаали молчала. — И отец... — Яньлин сжал кулаки. — Он запрёт меня в башне. Не даст участвовать в восстановлении источников. Скажет, что это слишком опасно. — Ты так думаешь? — Он мой отец. Он захочет меня защитить. — Да, — согласилась Шаали. — Захочет. Но глава знает тебя. Яньлин поднял голову. — Что ты имеешь в виду? — Он знает, кто ты, — Шаали говорила медленно, взвешивая каждое слово. — Знает, что если запрёт тебя — тебе будет только хуже. Ты зачахнешь. Сгоришь изнутри от бессилия. Она помолчала. — Глава не глуп. Он понимает, что держать тебя взаперти — это не спасение. Это другой вид смерти. Яньлин молчал. Думал. Она права, — понял он. — Отец никогда не держал меня в клетке. Даже когда хотел. Даже когда боялся. — Но это не значит, — продолжила Шаали, и её голос стал строже, — что ты должен рваться умереть как можно быстрее. Яньлин вздрогнул. — Я не... — Мой господин. — Шаали взяла его руки в свои. Её пальцы были тёплыми, почти горячими. — Я чувствую тебя. Всегда чувствую. Ты не боишься смерти — это правда. Но иногда... иногда мне кажется, что ты идёшь ей навстречу. — Шаали... — Ты берёшь на себя больше, чем нужно. Отдаёшь больше, чем можешь. Как будто... как будто торопишься. Яньлин не знал, что ответить. Потому что она была права. Снова права. — Я не хочу умирать, — сказал он наконец. Тихо, почти шёпотом. — Я знаю. — Но я не могу обещать, что буду жить долго. Не могу обещать того, что не в моей власти. — Я не прошу невозможного. — Шаали сжала его руки крепче. — Я прошу возможного. Постарайся. Ради меня. Ради них. Яньлин молчал. — Ты ведь умеешь стараться, — продолжала Шаали. — Ты самый упрямый человек, которого я знаю. Если ты решишь жить — ты будешь жить. Назло всему. Он слабо улыбнулся. — Назло смерти? — Назло судьбе. Назло всем, кто решил, что ты должен умереть. — Шаали наклонилась ближе. — Покажи им, на что способен сын главы Чёрной башни. Яньлин молчал ещё долго. Ветер шептал за окном, луна плыла по небу, ночь текла мимо них — медленная, бесконечная. — Хорошо, — сказал он наконец. — Хорошо — что? — Я постараюсь. — Он поднял голову, и его незрячие глаза встретились с её огненным взглядом. — Постараюсь прожить подольше. Ради тебя. Ради них. Шаали выдохнула. Что-то в ней расслабилось — напряжение, которое она держала так долго. — Спасибо, мой господин. — Не благодари. — Яньлин чуть улыбнулся. — Я ещё ничего не сделал. — Ты пообещал. Для меня этого достаточно. Она обняла его — осторожно, бережно. Её жар окутал его, как одеяло. Как защита. Как любовь. И они сидели так — господин и саламандра, мальчик и высший дух огня. Двое, связанных чем-то большим, чем ритуал. За окном светила луна. И ночь была уже не такой тёмной.