Даже если смерть заберёт тебя, даже если ты родишься вновь

Предупреждение: Эта глава содержит описания отравления, сексуального насилия под влиянием афродизиаков, физического и психологического насилия, а также другие травмирующие элементы. Содержание предназначено исключительно для взрослой аудитории. Читайте с осторожностью.

***

— Пей, — произнесла Лю Минъянь, голос её был твёрд и холоден, как сама сталь её обнажённого клинка, который в этот момент поблёскивал при каждом движении её тонкого, но уверенного запястья. Лицо её не дрогнуло, и во взгляде, глубоком и чёрном, отражалось решительное, почти жестокое терпение. — Или я заставлю. В комнате стояла зловещая тишина. Стены, окрашенные тусклым светом умирающего дня, казались ещё теснее, воздух сгустился от напряжения, и даже тени словно затаились по углам, не смея шелохнуться. Заставить Шэнь Цинцю сейчас было бы проще простого. Он ощущал это сам — его тело будто стало тенью самого себя, обмякшее, истощённое, руки дрожали, и не было уже ни той прежней гордой осанки, ни острого блеска в глазах. Всё, что поддерживало его прежде, исчезло, растворилось в беспокойстве и невыносимой усталости. Не осталось причин держаться за жизнь — ни ради себя, ни ради кого бы то ни было. Медленно, будто каждое движение требовало неимоверных усилий, он протянул руку к чаше, которую подала Лю Минъянь. Пальцы его с трудом сомкнулись на холодной керамике, и он, не отрывая от неё пристального, тяжёлого взгляда, опрокинул содержимое внутрь себя, словно это было лекарство или тост на чью-то память. Жидкость, мутная, вязкая, прошла по горлу — без вкуса, без запаха, оставив после себя только жгучую тяжесть в груди. Это был не первый раз, когда Лю Минъянь подсовывала ему странный яд. Она делала это с мрачной аккуратностью, свойственной лишь тем, кто хорошо знает природу боли. И не первый раз Шэнь Цинцю чувствовал, как под её взглядом тело его корчится от мучительных последствий — судороги сковывали мышцы, вены будто наливались огнём, а дыхание становилось рваным, оборванным, словно у измученного зверя. По лицу его катился пот — липкий, предательский, тяжёлыми каплями он стекал по вискам, слипался на шее, просачивался сквозь ворот одежды, оставляя на ткани тёмные разводы. Внутри всё горело, словно кровавые паразиты терзали его нутро, рвали изнутри, царапая и выворачивая, и казалось — вот-вот что-то оборвётся, и из темной глубины вырвется вопль, но он держался, стискивая зубы до боли, выпрямляя спину с тем упрямством, какое остаётся у человека на самом краю. Он не позволял Лю Минъянь увидеть ни одной слезы. Губы его побелели, взгляд остался колючим, несмотря на дрожь в руках, и только редкие вздрагивания плеч выдавали ту битву, которую он вёл с самим собой. «Лю Цингэ… — мысленно прошипел Шэнь Цинцю, и это имя отозвалось внутри сухой, злой болью. — Прости. Прости за то, что этот шисюн позволил твоей сестрёнке вырасти такой дурой». Мысли текли рваными толчками, как дыхание. «Ты бы харкнул кровью, если бы увидел, как она предаёт секту и выходит за демона. Вот она, праведная культиваторша… тьфу». Сил держаться больше не осталось. Ноги подкосились, и он рухнул на пол — тяжело, неловко, как мешок, сброшенный без всякого уважения. Тело сразу же скрутило судорогами: мышцы дёргались, спина выгибалась, пальцы судорожно скребли по холодному камню. Лю Минъянь, судя по всему, это зрелище порадовало. Она внимательно следила за каждым его вздрагиванием, затем медленно кивнула, словно подтверждая собственные расчёты, и даже сделала несколько пометок, аккуратных, почти деловитых — явно на будущее. В отравлениях она становилась настоящей мастерицей. Она и не подозревала, что все эти яды были бы сочтены всего лишь грязными приёмами в глазах её любимого брата. Шэнь Цинцю ясно понимал: ей уже было всё равно, чего хотел Лю Цингэ, какими были его принципы и пределы. Осталось только одно — месть, густая, тяжёлая, как яд, который она так старательно совершенствовала. — Это за брата, — прошипела Лю Минъянь. Голос её был низким, сорванным яростью, будто каждое слово царапало ей горло изнутри. — Он не заслуживал такой смерти. С этим Шэнь Цинцю не мог спорить

***

Когда Ло Бинхэ вошёл в покои Шэнь Цинцю, воздух был тяжёлым, тёплым, чуть влажным от только что погашенных светильников. Шэнь Цинцю спал на новом ложе, небрежно свернувшись калачиком среди шелковых, ещё пахнущих дорогой тканью простыней. Его лицо почти исчезло в подушках, только тёмные волосы струились по щеке и щекотали подбородок. Он выглядел хрупким, как заспанный котёнок, прижимающийся к источнику ускользающего тепла. Ло Бинхэ остановился у порога, и несколько мгновений просто смотрел. Его взгляд медленно скользил по телу Шэнь Цинцю: тот едва заметно подёргивался, в пальцах, спрятанных под одеялом, была застывшая судорога. Иногда губы шевелились — еле слышный вздох вырывался наружу, смешиваясь с шелестом ткани. В этой дрожи не было зябкости; это был след дурного сна, спутавшего дыхание, спутал мысли, цепко удерживающего за край сна, как за нитку. Взгляд Ло Бинхэ стал мягче, почти тревожным. Он приблизился, осторожно сел на край узкой кровати, ощущая, как податливо пружинит под ним матрас, как тяжело вздохнул Шэнь Цинцю, не просыпаясь. — Шизун… — прошептал Ло Бинхэ, наклонившись ближе, чтобы его голос не нарушил хрупкой тишины, — проснитесь. Шэнь Цинцю вздрогнул от едва заметного движения рядом, веки его дрогнули, и он открыл глаза — не сразу до конца, а как будто изнутри ещё не выбрался из сонного марева. Взгляд был мутный, в нём плавали остатки сновидений и что-то тревожное, неуловимое. Воздух между ними был пропитан сладковатым ароматом — тягучим, медовым, с нотками чего-то вызывающе интимного, афродизиака, прилипшего к губам и коже Шэня. Ло Бинхэ наклонился ближе, не моргая, его глаза задержались на лице Шэнь Цинцю. Он поцеловал его, прижавшись мягко, но настойчиво, и, не закрывая глаз, наблюдал каждую перемену — как сначала губы остались неподвижны, только чуть приоткрылись от неожиданности, как ресницы задрожали, бросая тень на скулу. Несколько секунд Шэнь Цинцю будто не понимал, где находится, не реагировал — позволял целовать себя, но не отвечал. Но потом, очень медленно, с запоздалой нежностью, он вытянул руки из-под одеяла и обвил Ло Бинхэ за плечи, притянул к себе чуть ближе. Его движения были неуверенные, осторожные, будто он всё ещё проверял на ощупь, действительно ли это возможно, позволено ли ему так делать. Ло Бинхэ знал, что мог бы встретить сопротивление — короткий, упрямый укус, ворчание или неловкую попытку вывернуться из объятий. Но вместо этого получил осторожную, неуверенную ласку. Он медленно отстранился, вглядываясь в лицо Шэнь Цинцю. Тот с трудом разлепил губы и тихо, почти неуверенно выдохнул: — Пожалуйста… Ло Бинхэ едва слышно засмеялся, низко, с какой-то новой, непривычной мягкостью, почти мурлыкая от удовольствия и удивления. Ему казалось, что этот голос тронул что-то особенно чувствительное в нём самом. — Наконец-то, — прошептал он, легко касаясь губами виска Шэня, — Шизун научился просить. Глаза Шэнь Цинцю поблёскивали в полумраке, уже не от сновидений, а от плотной, мучительной тяги, что стягивала взгляд в одну точку. Его рот был приоткрыт, дыхание шло часто, чуть прерывисто, губы влажные, налитые цветом, казались слишком живыми — просились под язык, на зубы, под ласку и укус. С каждым выдохом он становился всё менее настороженным, более податливым, — взгляд стекал по плечам Ло Бинхэ, цеплялся за линии его тела, снова возвращался к лицу, к губам, к рукам, скользящим по краю одеяла. Ло Бинхэ жадно пил эти перемены, словно голодный зверь наблюдал, как раскрывается перед ним самое сокровенное. Хотелось забрать всё сразу, но он сдерживал себя — медленно, почти мучительно медленно, стаскивал с Шэнь Цинцю одежду, слой за слоем, как разворачивал редкий, дорогой подарок, смакуя шелест ткани, тепло кожи, вздрагивающей под его пальцами. Каждый шёлковый рукав казался Ло Бинхэ недостаточно прозрачным, каждое прикосновение — слишком кратким. В этот момент ему безумно захотелось окружить Шэнь Цинцю не просто роскошью, а сделать его телесную уязвимость постоянной: пусть в его шкафу будут только такие тонкие, прозрачные ханьфу, чтобы всегда видеть эту хрупкую, упрямую плоть сквозь ткань, угадывать форму под каждым изгибом. Он склонялся к нему снова и снова, жадно ловя каждый стон, каждое сдавленное дыхание, что вырывалось у Шэнь Цинцю в ответ на горячие, наглые ладони и зубы, на язык, исследующий, как будто впервые. Все движения были наполнены неторопливой, уверенной жадностью: Ло Бинхэ будто выучивал его наизусть, собирал себя из его стона, из напряжения спины, из выгнутых пальцев. Звуки, которые издавал Шэнь Цинцю — тихие, сдавленные, а потом уже громче, срывающиеся в беззащитный стон — становились для Ло Бинхэ особой музыкой. Он пил их, как выдыхающееся, терпкое вино, и не мог насытиться. В каждом движении он находил восторг — острый, плотный, тяжёлый. Со временем ощущения стали яснее, как будто мир в конце концов сузился до этих шелковистых простыней, влажного тела под рукой и горечи чужого стыда, которую он смаковал с особым удовольствием. Внутри Ло Бинхэ была тишина, покой, которого он не знал давно — словно его мятежная душа наконец утихла, наполнившись тем, чего жаждала годами. Он понял, что существо Шэнь Цинцю — его кожа, звук его дыхания, эти судорожные вздохи и всхлипы — было именно тем, чем всегда питался его меч, чем жила его тёмная сторона, Синь Мо, и только сейчас, насытившись до края, меч успокоился. Когда всё стихло, Ло Бинхэ откатился в сторону, тяжело дыша, провёл рукой по лбу, прислушиваясь к себе. Его тело расплылось на простынях, на языке остался солоноватый вкус, и он думал — чем бы наградить своего упрямого, кусающегося Шизуна за такую ночь, за это безумие, в котором наконец исчезло всё лишнее. Только спустя несколько минут он услышал тихие всхлипы. Повернув голову, Ло Бинхэ увидел, что Шэнь Цинцю лежит, поджав ноги, дрожащий, с затаённым стыдом во взгляде, губы всё ещё влажные, побелевшие от укусов. Его плечи подрагивали, длинные волосы сбились на щеке, спутались на подушке. Ло Бинхэ с мягким цоканьем провёл пальцами по его лицу, аккуратно откидывая пряди назад, чтобы разглядеть эти заплаканные, дрожащие глаза. — Шизун хочет ещё? — поддразнил он, решив, что афродизиак ещё не выветрился. В последнее время действие зелья усилилось: одного раза уже не хватало, приходилось снова и снова доводить Шэнь Цинцю до грани, пока он не срывался в сон, опустошённый, разбитый до дрожи в мышцах, до пустоты в голове. Только тогда наступала краткая передышка — как будто вычерпал его всего, до дна. Это казалось Ло Бинхэ забавным. Весь гарем мог только мечтать угнаться за ним — за тем голодом, который прожигал его изнутри, за этим жадным, беспокойным желанием, всегда требующим большего. Никто, кроме Шэнь Цинцю, не выдерживал этого — никто не мог пережить столько, отвечать на каждую вспышку желания, снова и снова отдаваться, позволяя делать с собой всё, что угодно. Но в этот раз, только встретившись взглядом с ним, Ло Бинхэ замер. Он увидел не стыд, не упрямство, не раздражение, а что-то совсем другое. Слёзы — настоящие, тяжёлые, густые — катились по щекам Шэнь Цинцю, оставляя влажные дорожки на коже, но сам он их, кажется, не замечал. Глаза были выцветшими, мутными, как нефрит, потускневший от времени; в них не отражалось ни одной эмоции, только пустота, тянущая вниз. Между бровями залегла глубокая складка — не просто усталость, а застывшая боль. Это выражение ранило куда глубже, чем всё, что Ло Бинхэ видел прежде. Даже в Водяной тюрьме, даже тогда, когда они оба были сломлены, он не видел в нём такой боли — разве что в тот самый момент, когда умирал Юэ Цинъюань. Сейчас всё лицо Шэнь Цинцю дышало страданием, чужим и каким-то холодным. Ло Бинхэ нахмурился, едва заметно скривил губы. Ещё недавно ему казалось, что боль его Шизуна — тоже своего рода лакомство, изысканное, почти опьяняющее. В первые разы он наслаждался этой уязвимостью, находя в ней искру удовольствия — но сейчас всё изменилось. Он не хотел этой боли, не жаждал её больше. Он хотел, чтобы Шэнь Цинцю стонал для него, был сладким, податливым, чтобы губы его шептали имя, а не искажались от страдания. Почему теперь Шэнь Цинцю казался таким жалким, таким маленьким, будто его снова сломали? Ло Бинхэ потянулся к нему, не особо раздумывая, и кончиками пальцев погладил по спутанным волосам. Палец тут же зацепился за колтун — тугой, как узел. Он невольно сжал губы, провёл сильнее, стараясь распутать, и ногтями медленно расчесал спутанные пряди. Шэнь Цинцю поморщился, скривился, на мгновение зажмурился от боли. На ладони Ло Бинхэ осталась пара ломких, коротких волосков, вырванных вместе с этим маленьким жестом. — Шизун, — тихо сказал Ло Бинхэ. — Что же с тобой делать? Шэнь Цинцю почти не двигался, только рефлекторно подтянул к себе влажные, скользкие простыни, будто надеялся спрятаться, скрыться в их складках. Но обе ткани были беспомощно грязными — пахли потом, спермой, затхлой ночью. Ни он сам, ни Ло Бинхэ не были похожи на учёных, почтенных наставников — лишь на двух людей, истасканных и измученных плотью. И вот тогда Ло Бинхэ осенило, мысль вспыхнула, как лампа в тёмном углу. Идея, которой он, вероятно, гордился бы, если бы вообще кому-то рассказывал. Он поднял с пола свой верхний халат, тяжёлый и ещё тёплый, накинул его на плечи Шэнь Цинцю, завернул как в кокон, чтобы только нос выглядывал из-под ткани, а из складок торчала голая, неестественно худая нога. Потом легко, почти не напрягаясь, прижал его к груди. Носить его было просто — Шэнь Цинцю в последнее время стал почти невесомым, даже хрупкость его ощущалась острее: худоба обнажала всё — локти, колени, ключицы, острые как лезвие. Еда, которую он старался давать, сокровища, цветы — ничего не исправляло этого. Он и сам остался почти голым: халат прикрывал только половину тела, открывал грудь и живот, а между бёдер всё ещё стояло то, чему было стыдно только перед чужим взглядом, но не здесь, не в собственном дворце, где он был хозяином и законом. Ло Бинхэ, не теряя времени, зашагал в сторону павильона для омовений. Шёл прямо, твёрдо, чувствуя, как тело поднимаемого им человека трепещет, словно горячий хлеб под рукой пекаря. Удивительное зрелище, конечно, — самодовольный правитель, несущий Шизуна в охапке, завернув его в собственные одежды. Было что-то смешное, нелепое в этом — и он, может, действительно считал это весёлой игрой. Он не понимал, что происходит с Шэнь Цинцю на самом деле, не знал, как быстро его настроение снова переменится, не мог угадать ни малейшей перемены. Слуги, что встречались по дороге, поспешно отступали — никто не хотел встречаться с его взглядом, никто не осмеливался задать лишний вопрос. Он коротко отсылал каждого, жаждал остаться с бывшим Шизуном наедине, выкинуть из этого пространства всё постороннее. В павильоне Ло Бинхэ аккуратно опустил Шэнь Цинцю на скамью, сам отошёл к краю бассейна и начал всё готовить своими руками. Воду наливал неспешно, терпеливо следя, чтобы поток был ровным, чтобы капли не плескались на пол, чтобы не обжечь нежную, и без того потрёпанную кожу. Потом активировал талисман подогрева, ци прошлась по нему мягкой волной — вода сразу наполнилась тёплым паром, густым и пряным. Он отобрал куски ароматного мыла, масла, вытащил из шкатулки с благовониями те запахи, которые ему нравились — терпкие, цветочные, с едва уловимыми оттенками ладана и персика. Именно такими хотел пропитать кожу Шэнь Цинцю, чтобы потом в любой момент узнавать его с закрытыми глазами. В воздухе уже плавали ароматы, тёплые и мягкие, обволакивающие всё вокруг лёгким покрывалом воспоминаний. Вода дымилась жасмином, прозрачным и пряным, и где-то в глубине прятался травяной, чуть терпкий аккорд — как хороший зелёный чай, что подают ранним утром на пике Цинцзин, когда солнце ещё прячется за крышами. Лаванда расползалась по воздуху чуть позже, как последний акцент, убаюкивающий, почти лекарственный, оставляющий послевкусие лета и лекарских садов. Пар наполнил павильон густой, молочной завесой, и в этой завесе Ло Бинхэ вернулся за Шэнь Цинцю. Он застал его в том же положении: Шэнь Цинцю сидел, завернувшись в огромный халат, будто пытался исчезнуть в складках ткани. Его поза казалась выжидательной, напряжённой, как у зверька, случайно оказавшегося в чужой норе. Взгляд оставался затуманенным, взгляд уходил сквозь стены павильона куда-то далеко, будто тело его осталось здесь, а мысли по-прежнему блуждали в кошмарном сне. Тонкие, почти прозрачные пальцы высовывались из-под ворота халата и цеплялись за него мертвой хваткой. Костяшки побелели, ногти вдавились в ткань так крепко, что казалось, он держится за неё, чтобы не утонуть. Лицо было бледным, с едва заметным румянцем от пара и стыда, губы ещё влажные, по-прежнему слишком красные на этом белом лице. — Шизун, — сказал Ло Бинхэ так сладко, что зубы свело бы. — Пора мыться. Шэнь Цинцю моргнул медленно, почти вяло, как будто движение век давалось с трудом. Он не сказал ни слова — ни упрёка, ни просьбы, ни привычной едкой шутки. Казалось, ему уже было всё равно, что с ним происходит, и даже это равнодушие отзывалось в Ло Бинхэ острым колючком, потому что он помнил: его Шизун всегда трепетал перед холодом, всегда раздражённо морщился, когда простыни были не идеально чистыми, когда в комнате было сыро или не по его. Ло Бинхэ не стал ждать разрешения. Вторая за ночь процедура — вновь снимать с Шэнь Цинцю все остатки одежды, ловить на пальцах холодную, ускользающую кожу. Он аккуратно подхватил его на руки, прижимая к груди, как самое драгоценное и уязвимое. Вода приняла Шэнь Цинцю мягко, сразу охватила теплом, паром, ароматами трав и цветов. Тело на мгновение расслабилось, даже плечи опустились чуть ниже — невесомо, едва заметно. Ло Бинхэ отметил это движение, как дыхание, как маленькую победу. Если с приходом Ло Бинхэ в ванну всё это ушло — он предпочёл этого не замечать. Он вошёл следом, вода коснулась его бёдер, скользнула по животу, и он опустился рядом, осторожно притянув Шэнь Цинцю ближе, чтобы не дать замерзнуть даже секунду. Он мыл его медленно, почти нежно, как будто перед ним не мужчина с поломанной жизнью, а хрупкая девочка или тонкая статуэтка, что легко разбить неосторожным движением. Каждый жест был наполнен странной двойственностью: он то не мог оторваться от этих прикосновений, жадно вбирал каждое ощущение, то вдруг замедлялся, опасаясь причинить боль. Шэнь Цинцю в этот момент был покорным и тихим, хватался за руку Ло Бинхэ, за край ванны, за его плечо — будто не чувствовал под ногами дна. Из его горла вырывались короткие, сдавленные звуки, без интонации — ни протеста, ни желания, только слабое эхо человека, который пытается удержаться на воде посреди чужого моря, цепляется из последних сил, чтобы не исчезнуть окончательно. — Шизун, — сказал Ло Бинхэ. — На колени. Между бровей Шэнь Цинцю пролегла тонкая, упрямая морщина. Она не сглаживалась даже под тёплым паром, не исчезала, когда Ло Бинхэ мягко касался его кожи. На мгновение ему показалось, что сейчас, вот-вот, Шэнь Цинцю вскинет подбородок, прольёт в воздух резкую колкость или раздражённо ударит по руке, требуя оставить его в покое. Он ждал привычного сопротивления, острого и цепкого, ждал старого Шизуна, который не упустит возможности боднуть, если его дразнить. Но ничего не случилось. Шэнь Цинцю просто поднялся на колени, всё так же молча, как и всё это время, медленно, будто весил не больше воробья. Он отпустил руку Ло Бинхэ, пальцы разжались, будто больше не было сил держаться. Не было ни крика, ни злости, ни даже отрешённой грации — только покорность, по-новому тихая и страшная. Ло Бинхэ опустил взгляд на свою кожу — там остались отпечатки: десять полукруглых вмятин, будто следы от крохотных зубов. Следы были бледными, не кровили, но под кожей горело воспоминание о том, как Шэнь Цинцю цеплялся за него в воде, пытаясь не утонуть. Это можно было залечить, стереть в одно мгновение, и всё же Ло Бинхэ даже не подумал сделать этого. Он почему-то хотел оставить эти следы — как доказательство того, что Шэнь Цинцю был здесь, держал его, жил. Он провёл ладонью по бедру Шэнь Цинцю, медленно, задумчиво, как будто хотел нащупать что-то, что давно потерял. Под кожей резко проступала кость — слишком острая, слишком явная, и Ло Бинхэ поморщился. Пронеслась мысль: стоит ли увеличить порции еды для двора Шэнь Цинцю, добавить что-то сытное, чтобы хоть немного смягчить эту хрупкость, чтобы тело не казалось таким изношенным. Не церемонясь, Ло Бинхэ склонился ближе, коснулся воспалённого, раздражённого отверстия. Его пальцы были уверенными, привычно сильными, но сейчас в каждом движении сквозило что-то почти бережное — хотя он и не стал тратить время на предисловия, ласки или утешения. Шэнь Цинцю дёрнулся, выдохнул резко, с каким-то обиженным, удивлённым звуком, а потом вдруг начал стонать, жалобно и беспомощно, — словно утопающий, который на мгновение снова почувствовал опору под ногами. Ло Бинхэ работал тщательно, вычищая его изнутри, не оставляя ни малейшего следа прошедшей ночи, ни одного пятнышка на коже или внутри. Ему нравилось это — возвращать Шэнь Цинцю к его прежней чистоте, будто вылепливал новую версию того совершенства, что тот всегда носил с собой, выставлял напоказ. Раньше Шэнь Цинцю был почти навязчиво аккуратен — идеальные волосы, гладкая кожа, ровная ткань одежды, и в каждой детали читалось: всё под контролем. Теперь всё чаще он появлялся в помятых, небрежно наброшенных одеждах, с волосами, которые давно никто не заплетал как следует. Может, он делал это нарочно — часть какой-то соблазнительной игры, ведь у всех жен Ло Бинхэ были свои уловки, свои тайные чары. Ло Бинхэ почти ждал, что и от него будет что-то подобное: хитрые взгляды, улыбки, запахи и жесты, которые сводят с ума. Однажды, за утренней трапезой, ещё до того, как Шэнь Цинцю допил свой афродизиак, Ло Бинхэ прямо спросил, зачем ему этот нарочитый беспорядок, намёки и игра в покорность. Шэнь Цинцю тогда чуть не прошипел, глаза метнули молнию — так, что стало ясно: часть старого характера никуда не исчезла. Он всё ещё был похож на разъярённого кота — только теперь шипение становилось всё тише, исчезало быстрее, как будто сил на него не хватало. Сейчас из его горла вырвался какой-то хрип, а слёзы всё продолжали течь по щекам. Тело стало мягким, слабым, совсем чужим, а Ло Бинхэ всё равно держал его — над водой, в своих руках, не давая опуститься, словно пытался не выпустить, не потерять то, что ускользает. Но внутри Шэнь Цинцю слёз не было — глаза оставались сухими, пустыми, и это была та проверка, которой Ло Бинхэ не мог не доверять. В этот момент ему пришла в голову идея — использовать кровавых паразитов небесного демона, чтобы наконец разобраться, что происходит с Шэнь Цинцю, где проходит грань между удовольствием и болью, чем наполнено это странное, мучительное молчание. Мысль была отчаянная, даже глупая — ведь с ростом гарема переплетения нитей паразитов становились только сложнее, трудно было понять, где чья боль, где чьё наслаждение, кто на кого влияет. А ещё Шэнь Цинцю всегда ужасно боялся этого чувства — ощущения чужого вторжения, боли и мрака, что приходили вместе с паразитами. — Прости, Шизун, — сказал Ло Бинхэ, проводя ладонью по его животу. — По-другому с тобой сейчас никак… Шэнь Цинцю дёрнулся всем телом, будто по нему прошла судорога — паразиты, спящие где-то глубоко внутри, внезапно пробудились. Это был незримый толчок, болезненный, как ледяная волна, прокатившаяся по жилам. На мгновение пальцы Шэнь Цинцю стиснули запястье Ло Бинхэ так крепко, что костяшки побелели, а рот исказила тихая, едва слышная мольба. Ло Бинхэ замер, его лицо стало жёстким, тени легли под глазами. Он не любил эти проявления, не любил, когда что-то в его доме происходило без его ведома, без его воли. Внутри всколыхнулась тревога, раздражение, что кто-то посмел коснуться его — его вещей, его людей — так дерзко. Он осторожно приложил ладонь к животу Шэнь Цинцю, вгляделся в выражение лица — губы были побелевшими, по лбу скользнула испарина. Паразиты всегда отзывались на его ци, но сейчас они двигались иначе — медленно, тяжело, с каким-то липким отчаянием. И вдруг всё стало ясно: не только паразиты. Что-то ещё проникло внутрь, чужое, холодное. Яд. В горле у Ло Бинхэ запеклось сухо, он нахмурился, морщины прорезали лоб. Шэнь Цинцю был отравлен. Кто-то всадил в него медленный, изощрённый яд — и сделал это так искусно, что Ло Бинхэ, несмотря на все свои силы и внимание, не заметил ничего раньше. Он сжал зубы, чувствуя, как в груди закипает злость, тяжёлая, как расплавленное железо. Его слабость — не знать, кто осмелился, кто к этому причастен. Кого искать, на чьи следы выходить, чьи имена переписать в проклятых списках. Ло Бинхэ смотрел на Шэнь Цинцю, не отпуская, держал его крепко, словно мог одной только волей изгнать всё чужое, что проникло в это тело. Но пока он знал только одно: яд уже внутри. И кто-то в его собственном доме, под его собственной крышей, решился на это.

***

Тогда — ошибка. Теперь — попытка искупления.

***

Первым делом, едва только Ло Бинхэ унёс Сяо Цзю прочь с того места, где от работорговца осталась лишь липкая кровавая клякса, он вызвал во дворец всех императорских лекарей. Они спешили один за другим, в богатых одеждах, с лицами умудрёнными и утомлёнными долгими ночами, переглядывались исподтишка, когда входили в зал, где, на низкой кушетке под пологом, лежал измождённый мальчик. Сяо Цзю был послушен, как никто иной. Не возражал, не дергался, не просил пощады. Глаза его были тусклы, взгляд стеклянный, словно в них уже ничего не отражалось. Он принимал прикосновения чужих рук с тем холодным смирением, какое появляется у людей, слишком часто знавших боль. Он был покорнее, чем когда-либо бывал Шэнь Цинцю — даже в тот забытый период, когда не помнил Юэ Цинъюаня, даже когда не мог сам поднести к губам ложку, даже когда, опустошённый и чужой, просил о смерти, не надеясь на милость. Лекари перебирали пальцами его истончившееся тело: вздрагивали над застарелыми шрамами, осматривали кривые кости, ощупывали худые плечи, искали следы жизни там, где её уже почти не оставалось. Все их вердикты были безжалостно похожи друг на друга: тело никуда не годилось, малейшая простуда могла бы оборвать эту ниточку существования. Этот маленький Шэнь Цинцю, соглашались они, умрёт гораздо раньше обычного человека. Слабость пропитала каждую его клетку, каждый сустав — это был организм, с самого начала изуродованный годами рабства, недоедания, жестокими ударами. Переломы, что срастались наспех, будто случайно, оставили руки и ноги неправильной формы, под кожей чернели пятна старых гематом, кое-где ещё виднелись глубокие, не до конца зажившие раны. Тёмные синяки, будто нарочно выложенные узором чьих-то пальцев, иногда — следы тяжёлых сапог. Всё это было эхом прошлого, которое не отпускало даже здесь, в императорском дворце, под охраной. Ло Бинхэ, склонившись к мальчику, снова и снова резал себе запястье — тонким острым ножом, осторожно, чтобы рана была ровной. Его кровь, густая, чуть мерцающая, лилась в раскрытые губы Сяо Цзю, проникала в ледяное тело. В ней таилась сила небесного демона, могущество и проклятие. Он вливал её с упрямством обречённого, надеясь, что, быть может, однажды наступит чудо. Он делал это много раз, бесчисленно, пока кожа не теряла чувствительности, а вокруг не лежали окровавленные тряпки. Но кровь вытекала обратно — алая струйка появлялась у уголков рта Сяо Цзю, смешиваясь с собственной, человеческой. И ничто не могло повернуть время вспять, ничто не могло вернуть того, кто ушёл. Даже Священный мавзолей, даже все тайны культивации были бессильны. Шэнь Цинцю умер — и остался мёртвым. Лекари обсуждали это между собой холодно, равнодушно. Казалось, они говорили о чужом предмете, не видя в нём ни боли, ни судьбы. Для них этот маленький Сяо Цзю был всего лишь случайностью, мимолётной тенью, не достойной ни сочувствия, ни участия. — Пишите рецепты, — сказал Ло Бинхэ. — Не жалейте ничего. Лекари снова заколебались. Один поднял голову. — Ваше Императорское Величество, — начал он тихо, как дым. — Этот низкий умоляет вас передумать… Не дав договорить, Ло Бинхэ выхватил меч и отрубил ему голову. — Ещё кто-то хочет возражать этому достопочтенному? — прорычал он. Остальные лекари выпрямились, вытянулись, словно по невидимой команде, и застыли по стойке смирно. Ни один не осмелился нарушить тишину лишним движением, ни один не позволил себе лишнего взгляда. Если они заметили, что душа императора сменилась, — они благоразумно молчали. Если уловили ту странную, пугающую одержимость, с какой Ло Бинхэ смотрел на иссохшее детское тело, — они молчали ещё более старательно. В этих стенах молчание было самым надёжным средством самосохранения. Только приглушённый шелест одежд, только осторожные шаги по холодному полу, только тихие, почти неслышные вдохи. Каждый из них прекрасно понимал: любое неверное слово, любой взгляд, задержавшийся дольше дозволенного, могли стоить им не только карьеры, но и жизни. Наконец лекари сдались. Они выписали всё, что только могли — редчайшие пилюли, укрепляющие сердце и дыхание, отвары для восстановления крови, мази для рассасывания старых повреждений, настои для очищения внутренних органов, травы, способные поддержать истощённое тело хоть на жалкое подобие равновесия. Свитки с назначениями ложились один за другим, печати ставились быстро, почти механически, словно в этом был их последний шанс что-то исправить. Но и этого было мало. Даже самые искусные рецепты, даже самые редкие снадобья казались жалкими и бессильными перед тем, что сделали с этим ребёнком годы рабства, боль и холод. Всё это напоминало попытку собрать из пепла живое тело — аккуратно, терпеливо, но заранее зная, что результат будет лишь тенью прежней формы.

***

Шэнь Цзю был растерян. Он сидел на постели, уткнувшись взглядом в стену, и всё происходящее вокруг воспринимал, как сквозь густой туман, будто после долгой лихорадки. Человек, который его нашёл, казался чужим — ни знакомого запаха, ни привычных интонаций в голосе. Только эти глаза... эти глаза были точно такими, какими он запомнил их во сне и в самых худших своих воспоминаниях: чёрные, бездонные, в них полыхала усталость зверя и ледяная решимость, от которой хотелось прятаться под пол, как ребёнку. Сначала Шэнь Цзю решил, что перед ним потомок зверя — демонического существа, ведь у демонов всегда находились способы возвращаться в этот мир. Но с каждым днём, с каждым взглядом и каждым движением всё сильнее понимал: это не потомок, это сам зверь, тот самый, который не отпускал его даже после смерти. В этом человеке было слишком много узнаваемого — и эта угрожающая заботливость, и суровое терпение, и даже мягкость, под которой угадывалась страшная сила. У демонов хватало хитрых, чудовищных способов вернуться в этот мир, переродиться, замаскироваться, появиться там, где их совсем не ждали. Но Шэнь Цзю не мог и подумать, что Ло Бинхэ пойдёт так далеко — использовать собственного потомка в своей жестокой игре. Как это жестоко, как это бессердечно, как по-звериному — воспользоваться ребёнком ради мести или напоминания. Постепенно, когда в голове начала проступать истина, Шэнь Цзю понял: в этой жизни, так же как и в прошлой, ждать добра не придётся. Мир не изменился, и он сам, видно, ничем не заслужил снисхождения. Может, поэтому Мэн По — та самая древняя старуха, что стёрла память на Реке Забытья, — оставила ему прошлое. Может, наказание продолжится, и нет этому конца. Он пытался наскучить Ло Бинхэ, вел себя не так, как прежде: был слишком покорен, чересчур испуган, не выказывал ни упрёка, ни сопротивления, словно стал хрупким и ничтожным, будто готов сломаться от одного грубого слова. Каждый жест, каждый взгляд был выверен, как у опытного актёра на последнем представлении. Но Ло Бинхэ не скучал, не раздражался. Напротив, его внимание стало почти пугающе навязчивым — он следил за каждым движением, подмечал даже мельчайшие перемены в настроении, реагировал на любые намёки. Внимание его было как густой туман: обволакивало, не давая спрятаться, от него нельзя было укрыться даже ночью. Теория о том, что Ло Бинхэ устанет от этой покорности, казалась логичной, но его поступки не поддавались никакой логике. Вместо жестокости он стал пёк для Шэнь Цзю всевозможные сладости — пирожки с медом, лепёшки с кунжутом, печенье с жасмином — подкупал, как ребёнка, после того, как заставлял пить горькие лекарства. Если не пёк сам, то заказывал у лучших поваров лёгкие блюда, тщательно подобранные для слабого, больного желудка, ни разу не предложил ни одного афродизиака, даже намёка не было на былую страсть. Но внутри Шэнь Цзю горько усмехался. Конечно, Ло Бинхэ ещё не тронул его — он подождёт, когда тело окончательно окрепнет, чтобы потом сжать в объятиях и не отпустить. Всё к этому и шло: слишком много заботы, слишком много подарков — всё это было подготовкой, прелюдией к неизбежному. Он заказал для Шэнь Цзю лучшие робы — тончайшие, невесомые, словно струящаяся вода, всех оттенков зелёного и белого, мягкие, как крылья бабочки. К ним прилагался плащ, сшитый из шкур бесчисленных лисиц: тёплый, пушистый, роскошный, пахнущий свежей травой и прохладным ветром дальних степей. — Смотри, — сказал Ло Бинхэ, глаза его горели кармином, сверкали, сияли. Он взял маленькую руку Шэнь Цзю в свои и провёл по меху, наслаждаясь мягкостью. — Теперь Цзю-эру никогда не будет холодно или больно. Здесь Цзю-эру всегда будет в безопасности. Шэнь Цзю хотел заорать, закричать во весь голос, сорвать его на хрип, на визг, на безумный, рвущий горло вой. Хотел вырвать из самой глубины груди: убери свои поганые руки, мерзкий зверь. Хотел драться, кусаться, царапаться, биться в истерике, как загнанный в угол зверёк, лишь бы не чувствовать этого прикосновения, этой липкой, невыносимой заботы, за которой ему чудилась только новая форма пытки. Ему казалось, что если он сейчас откроет рот, то оттуда вырвется не голос, а кровь. Всей душой он хотел выть и звать Ци-гэ — так, как звал когда-то в детстве, сорванно, отчаянно, веря, что стоит только позвать, и тот обязательно придёт. Ци-гэ всегда приходил. Всегда находил его, даже в самых тёмных углах, даже среди грязи, боли и унижения. Ци-гэ был тем единственным, кто видел в нём не вещь, не раба, не обузу, а живого. Но Ци-гэ однажды пришёл за ним — и умер. Пришёл, чтобы спасти, и исчез так, словно его никогда не было. Не осталось даже тела, чтобы похоронить, чтобы проститься, чтобы заплакать над холодным лбом. Не осталось ни клочка одежды, ни капли крови, ни горстки пепла. Даже воспоминания о нём со временем начали стираться, расплываться, будто кто-то нарочно выжигал их из памяти, оставляя лишь боль — голую, тупую, бесконечную. А Ло Бинхэ всё было мало. Ему оказалось недостаточно одной сломанной жизни. Он хотел ещё одну. Хотел продолжения, новых мучений, новых кругов этого ада, где забота становилась удавкой, а ласка — формой издевательства. Шэнь Цзю опустил голову. Молча. Плечи его ссутулились, подбородок почти коснулся груди, взгляд потух, будто в нём окончательно перегорел последний огонёк сопротивления. Он сидел неподвижно, позволяя чужим рукам делать с собой всё, что угодно, и только где-то глубоко внутри, в самом тёмном, затоптанном углу души, медленно, едва слышно, догорал крошечный, упрямый остаток боли, который всё ещё помнил имя Ци-гэ. — Спасибо, Цзюньшан, — сказал он тихо, покорно и жалко.