flung to catch a star

      Лютик вздыхает и выпрямляется, потягиваясь так незаметно, как только может.       — Отличная работа, детеныш; думаю, на этом все. — Весь проект договора испещрен красными чернилами: его пометки и аннотации Цири сопровождают едва ли не каждое предложение. — Принц Воорхис, полагаю, мы можем прийти к выводу, что этот текст не годится даже в качестве основы для соглашения между Нильфгаардом и Волчьими Землями.       — И впрямь, попытка использовать его в таком виде потребует больше трудов, чем если бы мы начали с чистого листа, — отзывается Воорхис, с иронией поглядывая на пергамент. — Прошу простить за напрасно потраченное время, милорды, миледи, Ваши Высочества, Ваше Величество. Похоже, вы проделали массу ненужной работы.       Лютик расплывается в ухмылке.       — Полно вам, не сокрушайтесь; для Цири это — бесценный урок дипломатического языка — того, как им пользуются и как злоупотребляют. Даже если мы пустим все в растопку, разбор этих бредней не был напрасным делом.       Воорхис выглядит заметно успокоенным.       — Возможно, учитывая, что лорд Эскель был так любезен и показал мне ваш договор с Цинтрой, мы могли бы взять его за образец?       — Хм. Да, — одобрительно рокочет Геральт. Воорхис так и светится тихим восторгом.       — Завтра, — решает Лютик. — Мы и так просидели тут взаперти слишком долго; должно быть, уже скоро обед. — Он улыбается Воорхису. — После трапезы я планировал немного проехаться верхом — раз уж у меня теперь есть столь прекрасная лошадь, еще раз благодарю за этот дар вас и Императора. Если желаете, можете присоединиться ко мне.       — Благодарю, — тут же откликается Воорхис. — Почту за честь.       Лютик кивает, и Трейсе распахивает двери в большой зал; ведьмаки уже начинают стекаться туда со всей крепости, смеясь и весело перекликаясь. Лютик дожидается, пока все, кроме Геральта и Эскеля, покинут кабинет совета, затем перехватывает своих возлюбленных и снова прикрывает дверь. Прислонившись к ней, он призывно хлопает ресницами, глядя на Волков снизу вверх.       — Поцелуи? — с надеждой вопрошает Лютик.       — Поцелуи для кошачьей мяты, — усмехается Эскель. — Который все утро преподавал нашему детенышу очень важный урок дипломатического двуличия.       — Хм, — соглашается Геральт, кивая и устраиваясь к Лютику с другой стороны, чтобы уткнуться носом в его волосы.       — Ну, раз уж Воорхис так учтиво предоставил нам наглядное пособие, я просто не мог поступить иначе, — замечает Лютик, расслабляясь в объятиях своих возлюбленных. — Давненько я не видывал такой кучи добротного, высокопарного конского дерьма.       — Эвертсен, — мрачно напоминает Геральт.       — Эвертсен, — со вздохом вторит Лютик. — Но он мертв, а Воорхис, по правде говоря, кажется вполне готовым к… сотрудничеству.       — От него больше не пахнет ужасом, — добавляет Эскель. — Скорее… решимостью.       — Это может быть как хорошо, так и плохо. — Лютик морщит нос. — Решимостью сделать что?       — Не знаю, — роняет Геральт. — Усиливается, когда он смотрит на Цири. Но… хм. Без… похоти. Без жадности.       — У жадности есть запах? — Лютик и не подозревал, что это чувство можно учуять.       — Она как похоть, только… кислая, — пожимает плечами Эскель. — И должна быть очень сильной, чтобы ее уловить. Большинство людей не желают чего-то настолько сильно.       — О как, — тянет Лютик. — Что ж, сегодня я узнал кое-что новенькое. Но все еще не получил своих поцелуев. Я же так зачахну! Превращусь в бледную тень барда!       — Жаворонок, — смеется Геральт и, приподняв его голову за подбородок, нежно целует в губы. Лютик вздыхает и тает — поцелуи Геральта все так же дурманяще прекрасны, как и всегда.       Стоит Геральту отстраниться, как к его губам тут же приникает Эскель; Лютик издает тихий, довольный звук и в который раз мысленно благодарит дверь, которая так удачно подпирает его со спины.       — Ты всегда прелестен, кошачья мята, — шепчет Эскель, покрывая поцелуями челюсть Лютика и выдыхая слова ему прямо в ухо. — Но то, насколько ты чертовски компетентен, — просто невероятно заводит.       — Ах, — отзывается Лютик, вздрагивая от удовольствия. Слова Эскеля, теплое дыхание и то, как Волки зажали его у двери, заставляют Лютика всерьез задуматься о том, чтобы пропустить обед.       — Наш жаворонок, — нежно произносит Геральт у другого его уха. — Такой умный и такой красивый. Защищаешь нас.       Одна из его тяжелых ладоней скользит вниз, накрывая Лютика поверх брюк — жаркая, весомая и чертовски отвлекающая.       — Уберегаешь нас от ловушек, — продолжает Эскель, обнимая Лютика за талию, чтобы помочь ему удержаться на ногах. — Учишь нашего детеныша быть такой же острой на язык, как и ты сам. Наша чудесная кошачья мята.       — Вообще-то, это я тут должен быть мастером слова, — вставляет Лютик с притворным сокрушением. — Если вы двое продолжите в том же духе, я останусь без работы!       — Вряд ли, — бормочет Геральт с явным весельем в голосе. А затем, к полнейшему изумлению Лютика, опускается перед ним на колени и нежно добавляет: — Хорошая служба заслуживает награды, как мне говорили.       — О боги, — только и удается промямлить Лютику.       Пальцы Геральта принимаются за шнуровку его штанов, а Эскель накрывает губы Лютика поцелуем, и все, что он мог бы еще сказать, превращается в бессвязные стоны. Эскель жадно ловит их своим ртом, пока Геральт столь же ревностно ласкает его своим.       Лютик держится недолго — да и кто бы устоял, оказавшись во власти таких великолепных Волков? Он все еще судорожно хватает ртом воздух, пребывая в блаженном оцепенении, когда Геральт зашнуровывает его штаны обратно и поднимается на ноги.       — Если такова награда за поиск подвохов в дипломатических документах, то я искренне надеюсь, что нам предложат еще очень много договоров, — слабо произносит Лютик.       Геральт усмехается, Эскель хмыкает. Лютик тянется к ним, намереваясь отплатить услугой за услугу, однако его запястья тут же перехватывают с обеих сторон — мягко, но непреклонно.       — Вечером, жаворонок, — отрезает Геральт.       — Вечером, — подтверждает Эскель.       Лютик вздыхает.       — Тот, кто научил вас откладывать удовольствие на потом — ужасный человек, и слушать его не стоит, — ворчит он, но все же приподнимается на мыски к каждому за мягким поцелуем. — Полагаю, нам пора идти изображать из себя… имперских особ.       Геральт морщит нос.       — Не император.       — К несчастью, любовь моя, в каком-то смысле ты именно им и являешься, — парирует Лютик. — Точнее, к счастью для всех остальных и к несчастью для тебя, ведь ты, пожалуй, последний человек на Континенте, который на самом деле хочет быть императором. Именно поэтому ты лучший правитель, о котором Волчьи Земли могли только мечтать.       — Мхм, — мычит Геральт, пряча лицо в волосах Лютика.       — Бедный Волк, — сочувственно усмехается Эскель. — Столь решительно настроен творить добро… и что это тебе в итоге дает? Троны.       — Мхм, — повторяет Геральт, но поворачивает голову, позволяя Эскелю поцеловать себя — за этим зрелищем всегда отрадно наблюдать. Лютик прислоняется к двери и счастливо вздыхает, пока в его голове рождается новая мелодия:       Владыке Волчьего Края — трон из камня простой,       Без злата и самоцветов — не манит пустой красотой.       Он прочен и диво надежен — как тихая верность в груди,       И крепок, как скалы седые, что вечно стоят на пути.

×××

      Морвран седлает Восточную Зарю и выводит ее во внутренний двор. Спустя несколько минут к нему присоединяется консорт Лютик: он ведет под уздцы ту самую хорошенькую гнедую кобылу, которую прислал ему Император. Следом за ним едут двое ведьмаков на своих выносливых лошадях. А затем, к удивлению Морврана, появляется прелестная юная леди — та самая, что представляла дары принцессе Цирилле. Ее сопровождает еще один ведьмак с ехидной ухмылкой на хищном лице; он ведет изящную верховую лошадь, предназначавшуюся принцессе, и крупного, приземистого коня, явно под стать себе.       — Вы не против, если леди Милена составит нам компанию, принц Воорхис? — осведомляется консорт Лютик.       — Почту за честь, — тут же откликается Морвран. На самом деле он в восторге: как раз раздумывал, как бы представиться главной (и, возможно, единственной?) фрейлине принцессы. — Леди Милена, рад знакомству с вами, — продолжает Морвран с глубоким поклоном.       — Взаимно, Ваше Высочество, — отвечает леди Милена нежным голосом, который идеально сочетается с хрупкой красотой. Ее реверанс безупречен и грациозен — словно тщательно выверенное па в танце. Морвран вынужден признать — пусть и только перед самим собой, — что крайне удивлен присутствию в Каэр Морхене сразу двоих людей, знакомых с придворным этикетом. Впрочем, принцесса Цирилла должна же была где-то ему научиться.       Все садятся в седла, и консорт Лютик ведет их небольшую кавалькаду через ворота на одну из широких троп, уходящих в лес. Морвран чувствует, как напряжение в плечах немного спадает. Ему нужно чаще выкраивать время для прогулок на Восточной Заре — это прекрасная передышка от попыток познать почти непостижимые законы двора Владыки.       Некоторое время они едут в тишине — по крайней мере, не разговаривая, поскольку консорт что-то напевает себе под нос, отстукивая ритм пальцами по луке седла. Затем леди Милена направляет к Восточной Заре свою прелестную кобылу, что Император прислал для принцессы Цириллы, и произносит:       — Кажется, вы весьма успешно адаптируетесь к обескураживающим привычкам Каэр Морхена, Ваше Высочество.       — Благодарю вас, миледи, — отзывается Морвран, но, покосившись на следующих за ними ведьмаков, решает отказаться от невольной лжи о том, что к любому двору легко привыкнуть. Вместо этого он добавляет: — Я до сих пор ежедневно поражаюсь неформальности Каэр Морхена.       Леди Милена улыбается.       — Да, это и в самом деле поразительно, — соглашается она. — Но вы, спешу вас заверить, справляетесь куда лучше моих сестер, к примеру.       Морвран моргает.       — Я не знал, что обе ваши сестры посещали Каэр Морхен, — признается он.       — О да, обе, — непринужденно отвечает леди Милена. — Моя старшая сестра, Марта, возненавидела это место всей душой; средняя, Марика, нашла его неуютным. — Ее улыбка становится мягче. — В Вызиме она куда счастливее, чем могла бы быть здесь.       Марика де Роггевен — новая королева Темерии, это Морврану известно; по всем слухам, она и милостива, и искусна в своей роли. От Марты де Роггевен семья отреклась, хотя Морвран никогда не видел отчетов о том, что именно послужило тому причиной. Вполне вероятно, постарались цензоры лорда Эвертсена.       — А вы сами, кажется, здесь очень счастливы, — решается заметить Морвран, ведь выглядит леди Милена и впрямь превосходно. На ней платье из шерсти глубокого синего цвета с потрясающей вышивкой по подолу; плащ — роскошная тяжелая вещь на меху; серебряный медальон на шее — уменьшенная копия тех, что носят ведьмаки Школы Волка, — ярко сияет в лучах полуденного солнца. И надо всем этим — лицо, являющее собой образец безмятежной красоты: чуть порозовевшие от холода щеки, искрящиеся глаза. Будь они в Нильфгаарде, Морвран наверняка поддался бы искушению заказать поэту небольшую оду в ее честь, но он понятия не имеет, приемлем ли здесь подобный изысканный, чисто ритуальный придворный флирт, учитывая прямолинейный нрав ведьмаков. К тому же единственный поэт в крепости, судя по всему, — это консорт Лютик.       — Каэр Морхен подходит мне куда больше, чем когда-либо мог подойти Третогор, — произносит леди Милена и оглядывается на ведьмаков с мимолетной, личной улыбкой.       — Не найдется ли у вас совета для новоприбывшего? — с надеждой спрашивает Морвран. — К примеру, как лучше научиться понимать ведьмаков и их лорда, чтобы не оскорбить по неведению?       Потому что до сих пор ему это удавалось, и он очень хотел бы, чтобы так было и впредь; но порой кажется, будто он идет по канату с завязанными глазами, и любое неосторожное движение грозит падением в пропасть.       — Ну, — задумчиво тянет леди Милена, — у Ливи есть специальная брошюра на этот счет. Я могла бы разыскать для вас экземпляр. Что же до личного совета… дайте подумать.       Она на мгновение постукивает пальцами по седлу.       — Простите, если задену вас, — медленно начинает леди Милена, — но случалось ли вам когда-нибудь… с тяжелым сердцем понимать, глядя на своих высокородных друзей и союзников, что среди них едва ли найдется кто-то — а возможно, и вовсе никто, — кто ценит вас за нечто бóльшее, чем чистота крови и выгода, которую вы можете им принести?       Морвран слегка вздрагивает. Да. Да, случалось.       Леди Милена печально кивает.       — И каждый из них в вечной жажде власти готов на все, — тихо продолжает она. — Вы не смеете выказать перед ними ни малейшей слабости, ни причуды, ни даже капли мягкости — из страха, что когда-нибудь это обернется кинжалом, вонзенным глубоко в вашу спину.       — Именно так и устроен двор Нильфгаарда, — сипло выдавливает Морвран. Столь четкое, холодное описание, почему-то отдается болью где-то в районе груди — раньше, до приезда в Каэр Морхен, он бы и не воспринял эти слова так близко к сердцу. До того, как осознал, что двор может быть устроен иначе.       — Поэтому вы показываете всем маску, — шепчет леди Милена. — Подстраиваете ее под каждого человека, демонстрируя то, что хотите показать — или то, чего от вас ждут, или то, что сулит вам наибольшую выгоду. Но никогда не открываете никому свое истинное «я». Не смеете. Возможно, даже начинаете забывать, каким оно было — это истинное «я».       Морврану кажется, будто ее спокойный, тихий голос заживо сдирает с него кожу. Он никогда прежде не слышал, чтобы кто-либо обличил его жизнь в столь точные — и столь печальные — слова.       Леди Милена мягко улыбается ему.       — Каэр Морхен — полная противоположность этому чувству, — добавляет она. — Ведьмаки не ждут и не требуют подобных масок. Они знают свои слабости и слабости своих собратьев, и в этом нет ни капли притворства. Они могут подтрунивать друг над другом, но никогда не станут намеренно задевать болезненную тему. И они желают знать лишь… лишь правду о вас. Я обнаружила, что, научившись быть собой и без страха открывать эту правду другим, во многих отношениях стала лучшей версией себя — сильнее, искреннее, храбрее и даже добрее.       Леди Милена слегка пожимает плечами и делает изящный жест рукой.       — Ведьмаки ценят мужество, мастерство, честь и доброту. И они проявят к вам ровно то уважение, которое вы заслужите. Я поняла — как и все остальные, кто поселился в Каэр Морхене, — что мы стремимся заслужить это уважение. Стать лучше — стать самими собой, чтобы завоевать бесценное сокровище — их признание.       — Понятно, — произносит Морвран; ему кажется, что он и впрямь начинает понимать, хотя ее слова — полная противоположность всему, чему его когда-либо учили.       Леди Милена негромко смеется.       — О, звучит так просто. И все же для тех, кого, как нас с вами, растили в рамках придворных ожиданий, совершенно противоречит здравому смыслу, не так ли?       — Так и есть, — признает Морвран. — Тем не менее я благодарю вас за совет, миледи.       Леди Милена вновь одаривает его мягкой улыбкой.       — К Каэр Морхену нужно привыкнуть, и это, разумеется, требует времени, — замечает она. — А пока вы осваиваетесь, полагаю, лучший способ начать понимать ведьмаков — это послушать песенный цикл Лютика.       Консорт Лютик весело ухмыляется им обоим.       — Дорогая моя, от таких похвал мне скоро ни одна шляпа не налезет на голову!       — Геральт найдет тебе шляпу побольше, — хихикает в ответ леди Милена.       — О, несомненно, — легко соглашается консорт. — В любом случае, принц Воорхис, если вы желаете получить экземпляр моего цикла, я с радостью его вам вручу. У меня есть копии и с нотами, и без.       — Боюсь, я не силен в чтении нотной грамоты, — признается Морвран. — Но если вы снабдите меня экземпляром с нотами, я мог бы поделиться им с придворными музыкантами в Нильфгаарде по возвращении.       Консорт Лютик заливисто смеется.       — Уж не знаю, оценит ли Эмгыр исполнение цикла «Восход Волка» при своем дворе! Но это и впрямь неплохой способ узнать о ведьмаках побольше. — Он бросает на Морврана ироничный взгляд. — Обычно ведь как бывает: когда придворный бард пишет о своем господине, он из кожи вон лезет, чтобы тот предстал самым храбрым, мудрым и обожаемым правителем в мире.       Морвран кивает. В этом, собственно, и заключается одна из задач придворного барда.       — К прискорбию моего придворного воспитания, — жизнерадостно продолжает консорт, — мой возлюбленный лорд при всей этой нелепице предпочитает точность. — Он снова усмехается. — Так что мне пришлось учиться слагать песни, которые передают истину настолько близко, насколько мне удается до нее докопаться. Это оказалось весьма любопытной задачей.       Морвран не вполне понимает, стоит ли этому верить. С одной стороны, звучит нелепо: слишком уж очевидная попытка убеждения — настолько грубая, что он почти оскорблен. Неужели консорт Лютик надеется его этим одурачить? Но с другой стороны… ведьмаки презирают ложь. Они не терпят ее от других — и не лгут сами. С чего бы им делать исключение для песен?       — Не споете ли вы нам одну из ваших песен, Ваше Высочество? — в конце концов спрашивает Морвран.       — О, просить барда спеть — затея крайне опасная, — весело откликается консорт. — Но я, разумеется, к вашим услугам! Вопрос лишь в том, какую именно выбрать.       — «Дифну», — предлагает мрачный на вид ведьмак, сопровождающий леди Милену. — Там есть Лето.       — О, отличная мысль! — восклицает консорт Лютик и без лишних предисловий запевает.       Песня оказывается действительно хорошей, по крайней мере на неискушенный вкус Морврана — музыкальная теория никогда не значилась в списке обязательных навыков юного принца Нильфгаарда. Мотив у нее такой, что так и тянет подпевать, и припев, который, кажется, легко подхватил бы целый зал, полный ведьмаков. И в ней действительно упоминается Лето — как один из тех, кто, видимо, пересек разлившуюся реку вплавь, чтобы отбросить войска аэдирнского короля и удержать берег, пока не подтянется подмога.       Трое ведьмаков, сопровождающих их отряд, и впрямь вступают на припеве; к ним присоединяется и леди Милена, чей голос чисто звенит над их басовитым гулом. Когда консорт берет последнюю ноту, Морвран аплодирует.       — Это было чудесно, — хвалит он совершенно искренне.       Консорт Лютик так и сияет.       — О, благодарю вас!       — И это… в самом деле произошло? — медленно уточняет Морвран.       — Ага, — подтверждает мрачный ведьмак. — Не так просто, как расписывает Цветочек, но да.       — И после этого ваш господин не стал завершать завоевание Аэдирна, — подмечает Морвран, не вполне решаясь придать своим словам вопросительную интонацию.       — Ну, тот как-его-там, что звался королем, помер в той битве, — поясняет ведьмак. — А его брат Гвидон — малый толковый. Сразу же сдался и молил о пощаде для своих солдат, вместо того чтобы спасать собственную шкуру.       — О, — выдыхает Морвран. Он искренне не находит в себе сил для иной реакции. Много ли императоров пощадили бы уже поверженного врага?       К его великому облегчению, ведьмак снова подает голос:       — Эй, Цветочек, споешь еще одну?       Консорт Лютик со смехом затягивает какую-то народную песню, так что Морврану позволено ехать наедине с вихрями собственных мыслей, пока отряд не возвращается под сень стен Каэр Морхена.

×××

      Кагыр находит дорогу к тренировочному полю после ужина без посторонней помощи, что само по себе кажется маленькой победой. Группа Эрика вовсю носится по полосе препятствий, предназначенной только для ведьмаков; они двигаются стремительно, на ходу выкрикивая советы и обмениваясь веселыми подначками, поэтому Кагыр решает им не мешать.       Принцесса Цирилла со своим отрядом проходит куда более простой маршрут. Заметив Кагыра, она машет ему рукой. Кагыр направляется к началу полосы, где за стажерами присматривает коренастый темноволосый ведьмак, и слегка кланяется мужчине.       — Бáран из Мантикор, — представляется тот, протягивая руку и крепко сжимая предплечье Кагыра в солдатском приветствии. — А ты, стало быть, сэр Кагыр.       — Верно, — подтверждает Кагыр.       — Он уже тренировался с нами раньше, мастер Баран, — вставляет принцесса Цирилла, спрыгивая со странного сооружения, напоминающего дерево, и лучезарно улыбается. — Не желаете ли пройти полосу, сэр Кагыр? Мы будем рады вашей компании.       — Если вы проявите терпение к моим оплошностям, то почту за честь, — отзывается Кагыр.       — У вас все получится, — заверяет его принцесса. — Просто повторяйте за мной.       Кагыр отвешивает ей глубокий поклон, не скрывая собственной улыбки. Принцесса всегда так сдержанна и сурова, но порой в ней все еще отчетливо виден ребенок — с тем самым непосредственным энтузиазмом, который, по крайней мере в Нильфгаарде, вытравливают из дворян к совершеннолетию.       — Ведите, Ваше Высочество.       Принцесса Цирилла озорно ухмыляется ему и запрыгивает на стартовую платформу. Кагыр следует за ней на разумном расстоянии и тут же вновь убеждается: пусть принцесса и юна, но она — дитя ведьмака. Девочка двигается с поразительной легкостью — каждое движение выверено, каждый хват точен. И хотя ее темп явно медленнее, чем мог бы быть, Кагыру приходится прикладывать немало усилий, чтобы не отставать. Ему хочется верить, что дело лишь в незнании маршрута, но он старается не лгать себе без нужды: принцесса просто чертовски искусна.       К финишу Кагыр добирается, тяжело дыша и со сбитыми костяшками пальцев — единожды, но все же промахнулся мимо опоры. Тем не менее он не отстал, а потому вполне доволен собой. Юные ведьмаки, наблюдавшие за процессом, начинают бурно аплодировать, когда Кагыр приземляется — всего через минуту после принцессы.       — Было здорово! — восклицает один из мальчиков, восторженно глядя на Кагыра.       — Для человека — вполне, — раздается ленивый голос позади.       Кагыр оборачивается и видит Эрика, Михала и Нолина, которые подошли к ним после своих занятий. Эрик взъерошивает волосы младшему пареньку и бросает на Кагыра лукавый взгляд.       — Для человека и впрямь неплохо. Особенно если учесть, что до этого, ты, кажется, пробовал только самый легкий вариант.       — Подобные упражнения редко входят в рыцарскую подготовку, — соглашается Кагыр. — Хотя, пожалуй, стоило бы — должен признать, такая тренировка очень эффективно задействует все тело.       — Ну, рыцари ведь нечасто лазают по деревьям, — подхватывает Нолин. — Да и по болотам ползают не каждый день.       Кагыр смеется.       — Справедливо. Именно поэтому вы носите кожаные доспехи, а не кольчуги или латы?       Баран из Школы Мантикоры усмехается.       — В том числе. К тому же наша броня обычно сделана из шкур монстров. Крепкая, как кольчуга, но куда легче.       Кагыр моргает. Как ни странно, раньше он об этом не задумывался, но теперь, когда Баран озвучил мысль, все кажется до боли логичным.       — По традиции, из первого убитого нами чудовища с подходящей шкурой изготавливается наш первый личный доспех, — поясняет Нолин. — Конечно, нам выдают все необходимое из запасов крепости, но…       — Но та первая броня, которую ты заслужил сам, — особенная, — кивает Эрик.       — А кожа каких именно монстров подходит для этого? — интересуется Кагыр.       Баран переводит взгляд на стайку юных стажеров.       — Ну что, парни? Цири?       — Виверн, вилохвостов или любых других драконидов, — без промедления чеканит принцесса Цирилла.       — Утковолов, — вставляет один из стажеров.       — Чертов или бесов, — добавляет другой мальчик.       — Или шарлеев! Но никакие другие реликты не годятся, — подает голос третий.       — Панцири кикимор хороши для шипов и украшений, но как пластины — никудышные, потому что трескаются, — вносит свою лепту четвертый.       — Из гигантских многоножек получается неплохой ламеллярный доспех, но он не такой гибкий, — добавляет пятый парень: крупный малый, на самом деле, — ростом практически с Кагыра.       — Верно, — соглашается Михал, одаривая Кагыра мимолетной улыбкой. — Медведям такое нравится.       — Потому что Медведи просто стоят и лупят по всему подряд, пока оно не упадет, — поддразнивает Эрик.       — А Коты скачут как капли воды на горячей сковороде, — парирует Михал, взъерошивая Эрику волосы и ухмыляясь, когда тот возмущенно хмурится.       Баран снова усмехается.       — И никто из вас, мелюзга, не умеет толком пользоваться ядами. — А затем, обращаясь к младшим стажерам, командует: — Молодцы, все верно. Еще один круг на полосе, а затем — к мишеням для стрельбы.       Стажеры выстраиваются в очередь и один за другим бросаются на препятствия, словно утята, прыгающие в пруд; принцесса Цирилла оказывается в самой гуще. Эрик закидывает руку Кагыру на плечо.       — Пошли, посмотришь, как мы отрабатываем Знаки!       — С превеликим удовольствием, — откликается Кагыр. — Мастер Баран, благодарю, что позволили мне присоединиться к вашим подопечным.       — В любое время, — кивает Баран, уже полностью сосредоточив внимание на юных ведьмаках, роящихся на полосе препятствий, — как и подобает наставнику.       Кагыр позволяет Эрику и его приятелям увлечь себя в сторону.       — Знаки — это та самая магия, которой вы владеете? — уточняет он.       — Ага! — подтверждает Эрик.       Кагыр на мгновение медлит.       — Дозволено ли расспросить о них подробнее?       Эрик переглядывается с друзьями.       — Конечно, — отвечает он. — Но если мы решим, что тебе чего-то знать не положено, отправим пытать взрослых ведьмаков. Идет?       — Вполне справедливо, — соглашается Кагыр. У него накопилось немало вопросов о Знаках — особенно о том, что заставляет людей говорить правду, которую они отчаянно хотят скрыть, — но, пожалуй, лучше начать с малого. — Все ли ведьмаки способны накладывать Знаки?       — Ага, — повторяет Эрик. — Только у кого-то получается намного лучше.       Он испускает мечтательный вздох, на что Михал красноречиво закатывает глаза.       — Самые мощные Знаки у Эскеля Янтароглазого, — объясняет Нолин.       — Ах, — произносит Кагыр. Точно, Эрик же испытывает некую слабость к Эскелю Янтароглазому. И друзья поддразнивают его за это, совершенно не боясь, что парня накажут за неподобающее влечение.       — Вообще-то, самая сильная магия и лучший контроль у Грифонов, — продолжает Нолин. — Эскель — исключение из правил.       Кагыр кивает.       — Но как так получается, — медленно спрашивает он, — что каждый ведьмак может творить эти заклинания? Неужели в ваши ряды отбирают только тех, у кого есть врожденный дар?       Трое юношей переглядываются, прежде чем Михал негромко толкует:       — Нет. Травы… создают эту способность.       — Они выжигают каналы изнутри, — тихо добавляет Нолин. — Это… не самое приятное ощущение.       Кагыр и представить не может, каково это — когда в тебе выжигают магические каналы, но подозревает, что «не самое приятное» — такое же преуменьшение, как если назвать Сопряжение Сфер «незначительным происшествием». Судя по серьезному тону Нолина, расспрашивать дальше было бы крайне невежливо.       — А какое заклинание ваше любимое? — вместо этого интересуется он, стараясь перевести разговор на более безопасную тему.       — Аард! — тут же выпаливает Эрик. Они как раз добираются до части поля, где расставлены мишени, похожие на те, что используют лучники, только в форме монстров и людей. Юный «почти-Кот» делает резкий, странный жест рукой — волна синего света проносится над землей и ударяет в одну из мишеней, заставляя ту пошатнуться.       — Тебе просто нравится «Подкинь Кота-Аардом», — смеется Нолин, а затем разъясняет Кагыру: — Это такая игра. Один ведьмак бьет Аардом в ведьмака-Кота, чтобы подбросить его в воздух, а тот старается сделать как можно больше сальто, пока не приземлится.       — Это же безумие, — выпаливает Кагыр.       Михал усмехается.       — Само собой. Это же Коты. — Он делает короткое движение рукой, и вокруг него вырастает золотистая сфера, мягко мерцающая в воздухе. — А мне нравится Квен.       — Ударь его, — подначивает Кагыра Эрик. — Только мечом, не рукой.       Кагыр приподнимает бровь, глядя на Михала. Тот кивает. Кагыр обнажает свой меч и наносит удар по золотистому сиянию — клинок отскакивает, словно от каменной стены. У Кагыра от изумления отвисает челюсть.       Михал делает еще один жест, и золотой щит рассыпается на глазах.       — Полезная штука для тех из нас, кто предпочитает просто стоять и лупить по всему подряд, — сухо язвит он.       Нолин смеется.       — А мне по душе Игни. — Очередное движение кисти — и в сторону мишеней устремляется струя пламени, хоть и рассеивается, не долетев до цели.       Кагыр кивает, впечатленный увиденным.       — А тот… тот, что принуждает к правде? — решается спросить он.       Лица всех троих мгновенно становятся вдумчивыми.       — Это Аксий, — произносит Нолин. — Нам запрещено использовать его без присмотра до получения медальонов. А когда станем полноправными ведьмаками и выйдем на Путь, в силу вступят строгие правила — при каких обстоятельствах и как его можно применять.       Кагыру уже следовало бы перестать удивляться. Все это вполне укладывается в ту картину мира, которую он наблюдает в Каэр Морхене с момента прибытия.       — Что за правила?       Эрик начинает загибать пальцы:       — Никогда — ради личной выгоды или забавы. Никогда — чтобы заставить человека причинить вред себе или окружающим. Только если мы полагаем, что совершено преступление или кто-то угрожает Землям Волка. Только если нет иного надежного способа добыть сведения. И о каждом случае применения Аксия нужно как можно скорее доложить Эскелю или главе Школы.       Весьма разумные правила, думается Кагыру. И если он хоть немного научился понимать ведьмаков за последнее время, то можно быть уверенным: эти правила будут соблюдаться неукоснительно.       Сам Кагыр ни за что бы не рискнул вручить столь мощное оружие, как Знак Аксий, любому из рыцарей Нильфгаарда. Знание, что ведьмаки владеют такой силой — и видеть ее в действии, — все еще вызывает трепет. Но сознание того, что существуют столь строгие ограничения, приносит определенное облегчение.       — Звучит крайне благоразумно, — замечает он. — Есть ли другие заклинания? Знаки?       Эрик кивает.       — Еще есть Ирден. — Он чертит в воздухе знак, и на земле вспыхивает фиолетовый круг. — Замедляет врагов, чтобы по ним было легче попасть. Шагни внутрь, если хочешь.       Кагыр скептически приподнимает бровь и осторожно заходит в круг фиолетового света; в тот же миг у него возникает чувство, будто он пытается продраться сквозь густую грязь или мед. Эрик снова делает жест, и свечение гаснет.       — Теперь понимаешь?       — Понимаю, — подтверждает Кагыр, слегка вздрогнув. Ощущение было не из приятных. — Есть еще какие-нибудь?       Желательно такие, от которых не сделается так жутко. Хотя Кагыр признает: магия не причинила ему вреда — лишь довольно сильно сбила с толку.       — Есть еще Супирре, но он встречается реже. Этот Знак обостряет слух, — добавляет Нолин. — Мастер Варрит владеет им лучше всех.       — Не думал, что ведьмаку может понадобиться еще более острый слух, — признается Кагыр, изрядно озадаченный этой мыслью.       — Ну, в самом-то Каэр Морхене проку от этого мало, — отмечает Эрик. — Если ты не мастер Варрит. Он научился слышать, где именно находятся предметы!       Кагыр изумленно таращится.       — Так вот как он всегда угадывает, где стоят блюда с едой?       Он не раз задавался вопросом, каким образом слепой ведьмак из Школы Змеи умудряется с ювелирной точностью определять положение вещей и людей вокруг него.       Юноши синхронно кивают.       — Его самоконтроль просто великолепен, — с явным почтением в голосе произносит Нолин. — В плане Хаоса он не так силен, как большинство Грифонов, зато ведет продвинутые уроки по точности и концентрации.       Поразительно, с какой легкостью ведьмаки признают достоинства друг друга. В них нет ни капли зависти к чужому мастерству; они либо буднично констатируют факты, либо выказывают искреннее уважение к чужим талантам.       Кагыру приходится то и дело напоминать себе: ведьмаки — не рыцари Нильфгаарда, вечно толкающиеся локтями в погоне за престижем и славой. Они скорее напоминают многочисленных кузенов одного огромного и сплоченного Великого Дома, где каждый трудится ради общего процветания и безопасности.       Наблюдая за тем, как будущие ведьмаки демонстрируют мощь своих Аардов и Игни, как смеются, хлопают друг друга по плечам и беззлобно подшучивают друг над другом, Кагыр ловит себя на щемящей сердце мысли: он тоже хотел бы стать частью такого братства. Он любит свою семью и верно служит своему Дому, но… там все устроено иначе.       Возможно, могло бы быть так же, будь Нильфгаард другим.