flung to catch a star

      День Испытания Медальоном Лютик проводит в неустанных попытках отвлечь своих возлюбленных, пока те окончательно не извели себя тревогой.       В нынешние дни, как знает Лютик, Испытание Медальоном — задача отнюдь не простая, но и не то запредельно опасное действо, каким было до того, как Школы объединились в Каэр Морхене. Ему когда-то строго-настрого запретили расспрашивать Ламберта о его Испытании: тот потерял тогда всех своих товарищей; сама мысль об этом разбивает Лютику сердце.       Однако за те годы, что Лютик провел в Каэр Морхене, они потеряли лишь одного стажера — на этом, последнем рубеже. Это случилось в первый год его пребывания здесь, когда Лютик еще только искал свое место, так что, к его собственному стыдливому облегчению, он даже не успел толком узнать того парня до его трагической гибели.       И все же прошло слишком мало времени — особенно по ведьмачьим меркам — с тех пор, как Испытание Медальоном перестало быть ужасом и стало триумфом. Поэтому Геральт и Эскель проводят весь день на крепостных стенах вместе с доброй половиной обитателей Каэр Морхена. Они делают вид, будто не вглядываются в лесную чащу, гадая, кто из стажеров сумеет вернуться домой и занять место полноправного ведьмака своей Школы.       Лютик, разумеется, тоже проводит свой день на стенах. Он то забавляет, то доводит своих любимых до белого каления — лишь бы отвлечь их от мрачных мыслей. Это тонкая игра на грани, но Лютик гордится своим умением быть одновременно и очаровательным, и невыносимым; он давно научился читать малейшие тени на лицах своих Волков.       Уговаривая их не хмуриться так сильно, чтобы лица не застыли в вечной гримасе, Лютик и сам не замечает, как перестает терзаться из-за мальчиков. Хотя какие они «мальчики» — всего-то на несколько лет младше него самого. С тех пор как порядки в обучении изменились, Лютик успел немного познакомиться с ними. Славные малые: смышленые, дерзкие и добродушные. Ему совсем не хочется думать о том, что кто-то из них может сгинуть в глуши, пав жертвой когтей или зубов какого-нибудь монстра, затаившегося на пути к вершине горы.       Да помогут боги, и они все вернутся в Каэр Морхен, и тогда Лютик сможет петь на пиру в их честь, не оплакивая тех, кто не дошел до конца.       Испытание начинается на рассвете — как же иначе? Поэтому Лютик выколупывает себя из постели в предрассветной серой хмари и следует за Геральтом и Эскелем на крепостные стены, прихватив по дороге сонную Цири. Она тут же убегает к младшим стажерам, которые жадно столпились у самой сложной полосы препятствий. Лютик на мгновение затихает, молясь, чтобы никто не расшибся на первом же этапе, прямо у Цири на глазах.       Слава богам — и наставникам — все без пяти минут ведьмаки проносятся по полосе без единой царапины и скрываются в лесу на удивление слаженной группой.       — Они будут охотиться вместе, — бормочет Эскель. — Хорошо, что они об этом помнят.       — Хм, — отзывается Геральт.       — Вы уже начали планировать, в какие патрули их распределите? — любопытствует Лютик.       — Нет, — отрезает Эскель. — Это значит — накликать беду.       — А, — отзывается Лютик с кивком. Это как не называть имен определенных пьес перед выходом на сцену или не делить выигрыш до начала состязания. — Само собой. Тогда, может, мне поиздеваться над тобой по поводу влюбленного взгляда юного Эрика?       — О боги, — стонет Эскель, закрывая лицо ладонью.       Геральт усмехается.       — Это мило.       — Это унизительно, — ворчит Эскель. — Уверен, я сам никогда не был таким несносным.       Геральт ухмыляется. Лютик буквально вспыхивает от восторга.       — О-о, тут кроются истории! — восклицает он. — Расскажите, расскажите!       — Волк, — в отчаянии бросает Эскель, но ухмылка Геральта становится лишь шире.       — Кто же это был, — тянет Геральт, задумчиво постукивая пальцем по подбородку. Эскель рычит и пытается его задеть, но Геральт уворачивается, прячась за Лютиком. — Адон из Каррераса, — торжествующе объявляет он.       — Геральт, — шипит Эскель. — Я тебя в озере утоплю, сволочь.       — Эскель считал его лихим парнем, — сообщает Геральт Лютику вполголоса, прекрасно зная, что Эскель слышит каждое слово.       — А я с огромным удовольствием выложу нашему жаворонку все про то лето, когда ты сох по самому образу Эрланда из Ларвика, — угрожает Эскель.       — Того самого, который основал Школу Грифона? — уточняет Лютик.       Эскель кивает, расплываясь в ухмылке. Геральт со вздохом роняет голову на плечо Лютика.       — Так, теперь я хочу услышать обе истории, — резюмирует Лютик. — Почему именно Эрланд из Ларвика?       — Потому что он был ближе всех к идеалу ведьмака и рыцаря в одном флаконе, — поясняет Эскель. — А наш Волк — неисправимый романтик, сам знаешь.       — И то верно, — соглашается Лютик, поворачиваясь, чтобы ткнуться носом в волосы Геральта. Тот издает какое-то невнятное ворчание.       — У каждого из нас была какая-нибудь нелепая влюбленность, — произносит Эскель, опираясь на зубец стены и тепло улыбаясь воспоминаниям. — Гардис пару месяцев вздыхал по иллюстрации в какой-то книге, вот это было странно. Адон хотя бы существовал. И был весьма недурен собой, между прочим.       — Стоит спрашивать, что с ним стало? — осторожно интересуется Лютик, ведь среди знакомых ему ведьмаков никакого Адона нет.       Эскель пожимает плечами и вздыхает.       — Путь, — коротко отвечает он. — Нам было… лет по сорок, кажется, в ту зиму, когда он не вернулся. Не уверен, что кто-то вообще разузнал, что его прикончило.       — Ах, — печально выдыхает Лютик. Он так и предполагал. — Я все время думаю, что нам стоит устроить… какой-то официальный мемориал. В память о всех ведьмаках, павших на Пути. Что-то постоянное, может, в одном из малых залов.       Геральт издает задумчивый звук.       — У каждой Школы есть свои архивы.       — Было бы неплохо составить общий список, — задумчиво выдает Эскель. — Но понадобится целый зал. Имен будет… много.       Лютик кивает.       — Логичнее всего было бы упорядочить их по годам смерти, — предлагает он. — И, может, не разделять по Школам? Просто ставить знак рядом с именем или даже вмонтировать их медальоны прямо в стену.       — А это любопытная мысль, — бормочет Эскель. — Медальоны будут не у всех — нам не всегда удается получить их обратно, — но можно сделать резьбу или что-то в этом роде. Надо обсудить это с Весемиром, Волк. Послушать, что он скажет.       — Хм, — соглашается Геральт.       Воцаряется недолгое молчание, и Волки снова начинают напрягаться, впиваясь взглядами в лес. Лютик озирается по сторонам, видя группки других ведьмаков, которые доблестно делают вид, будто не волнуются, и заводит одну из самых прилипчивых песен, что знает, — старую скеллигскую частушку, которая нарастает сама собой и может длиться до тех пор, пока певцу не надоест.       Один за другим ведьмаки подхватывают припев, пока не начинает петь добрая половина собравшихся, а некоторые Медведи выбивают ритм по камню зубцов.        Когда песня заканчивается — точнее, когда у Лютика пересыхает в горле и ему приходится умолкнуть, — он выманивает у Эскеля рассказ о самом глупом заказе, который тот брал в годы до Ард Каррайга. К ним забредает Мертен, чтобы послушать, и добавляет свою историю, когда Эскель заканчивает. Следом за ним вступают еще полдюжины ведьмаков из разных Школ. Затем Лютик поет еще раз, а слуги приносят корзины с хлебом и сыром; ведьмаки же втаскивают на стену бочонок эля. Так и тянется день — часы ползут медленно, словно патока.       У стажеров есть полные сутки, чтобы достичь вершины и вернуться с активированными медальонами. Лютик знает: ни один ведьмак не сомкнет глаз, пока все не вернутся… или пока не станет ясно, что ждать больше некого. Когда-то он спрашивал, почему бы опытным ведьмакам не прикрывать парней, приглядывая за ними, но Весемир лишь покачал головой и вздохнул.       — Если мы будем там… если мы будем там — слишком велик соблазн вмешаться, — объяснил старый ведьмак. Звучит жестоко, но с другой стороны… у молодых ведьмаков не всегда будет под рукой старший, готовый прийти на выручку.       Испытание Медальоном и так стало куда менее кровавым, чем раньше. Лютик решает, что ему придется довольствоваться и этим.       И все же день выдается долгим и томительным, прежде чем в сумерках, когда солнце начинает скрываться за краем мира, из-за деревьев показывается небольшая группа. Они бегом направляются к стенам. Реннес распахивает одни из ворот, и Лютик перевешивается через край, чтобы рассмотреть первых новых ведьмаков.       Эрик из Котов. Михал из Медведей. Нолин из Грифонов. Все выглядят измотанными. Запястье Михала туго перебинтовано туникой Эрика — сам юный Кот остался с голым торсом, — но на их груди сияют медальоны, а на лицах играют широкие улыбки.       — Ха! — выкрикивает Эрик, когда они, пошатываясь, замирают в кольце стен Каэр Морхена. — Я же говорил, что мы вернемся первыми!       — Остальные дышат нам в затылок, — добавляет Нолин.       Лютик чувствует, как дневное напряжение понемногу начинает отпускать.       Оно не исчезает полностью до самой полуночи, когда последние из новых ведьмаков — здоровяк Тури, почти волокущий на себе щуплого, маленького Аверила, — вваливаются в ворота. Но зато теперь…       Теперь они все дома. Все до единого. Побитые, в синяках и ссадинах, но живые. Лютик испускает такой глубокий вздох облегчения, что тот эхом отдается в груди каждого ведьмака на стенах.       — Пойдемте, любимые, — ласково шепчет он. — Пора и нам в постель. Завтрашний день не заставит себя ждать.       — Да, — тихо отзывается Геральт, подхватывая на руки спящую Цири. Она обмякает у него на плече — совсем как малышка. Лютик прислоняется к Эскелю, прекрасно зная, что у обоих сейчас на лицах самые глупые и любящие улыбки при виде их лорда и его детеныша.       Они медленно бредут к крепости. Лютик прикрывает ладонью зевки — нервное возбуждение прожитого дня сменяется тяжелой усталостью. После очередного, особенно затяжного зевка Эскель усмехается и подхватывает его на руки, словно невесту.       — Уложишь нашего детеныша, а я позабочусь о нашем жаворонке?       Геральт с улыбкой хмыкает в ответ. Лютик уютно сворачивается у Эскеля на руках и позволяет себе провалиться в сон, уткнувшись носом в его плечо, — в глубоком и безграничном умиротворении.

×××

      Нильфгаардскую делегацию вежливо уведомили, что их присутствие в Каэр Морхене в день Испытания Медальоном нежелательно. Что вполне объяснимо: если Морвран верно истолковал, то это одна из важнейших церемоний ведьмаков. Нечто вроде великих праздников солнцестояния, когда жрецы Великого Солнца удаляются в самые сокровенные пределы храма, а все остальные на рассвете собираются во дворе, ожидая в безмолвной надежде. И лишь когда солнце достигает зенита, жрецы выходят под ликующее пение, чтобы поприветствовать светило. Каэр Морхен в этой метафоре — внутреннее святилище, и Морвран, хоть и является мирянином Великого Солнца, уж точно не «мирянин ведьмаков», если подобные вообще существуют.       Впрочем, очевидно, что существуют. Зофья — одна из них. Она сражается бок о бок с ведьмаками, ест с ними за одним столом, делит ложе с одним из них — она во всех смыслах одна из них, за исключением того, что не прошла через мутации. Но Морвран — совсем другое дело.       А значит, у него есть тихий, спокойный день, чтобы поработать над своими записями о последних событиях. Неужели прошло всего две недели с тех пор, как Лето и его спутники встретили отряд Морврана на поле к югу от Вольфенбурга? Кажется, пронеслись целые месяцы.       Возможно, потому, что в Каэр Морхене все разительно отличается от нильфгаардского двора. Дома Морвран знает распорядок любого дня и понимает, чего ожидать. Разумеется, он прикладывает усилия, соблюдает осторожность в речах и выборе собеседников, но все же видит возможные ловушки и опасности — и может с относительной легкостью их обойти.       В Каэр Морхене же Морвран понятия не имеет, какие капканы могут встретиться ему на пути. Сама мысль о том, что их может и вовсе не быть — что пока он честен и не причиняет вреда обитателям крепости, то никого не оскорбит, — кажется ему почти непостижимой.       Морвран откладывает перо. Записанная фраза — что-то вроде «Владыка четко дал понять, что вопрос о браке принцессы Цириллы на данный момент рассматриваться не будет» — ни в коей мере не передает тот непоколебимый тон, которым тот вынес свой вердикт. Морвран подпирает подбородок рукой, невидящим взором уставившись в окно на сосны, облепившие горный склон.       Через неделю ему предстоит встать перед мегаскопом и попытаться объяснить устройство Каэр Морхена Императору. Он, несомненно, предпримет все возможное, но пока не совсем понимает — как именно это сделать?       Как втолковать Императору — который всегда готов к тому, что любой из его вассалов попытается всадить нож ему в спину, — что Владыка, кажется, доверяет каждому в этой крепости не только свою безопасность, но и жизнь собственной дочери?       Как описать Императору, так и не женившемуся лишь потому, что ни одна принцесса не стоила его руки или того политического хаоса, который вызвал бы его выбор, что Владыка, судя по всему, выбрал себе супруга по любви?       И как, во имя Великого Солнца, сказать Императору, правителю двора, где каждый Дом вечно грызется за власть, что семь ведьмачьих Школ — это единый Дом, и какие бы трещины ни пролегали между его ветвями, их недостаточно, чтобы расколоть единство ведьмаков?       Даже когда Морвран пытается объяснить это самому себе, его мысли звучат так, будто он одурманен или пьян. Мир просто не может так работать.       А вот о своем разговоре с Владыкой о власти и причинах ее применения он Императору абсолютно точно не расскажет. Такое откровение добром не кончится.       Морвран со вздохом поднимается — от того, что он сидит и смотрит, как ветер шевелит ветви сосен, проку никакого.       Морвран решает спуститься во внутренний дворик Бастиона, чтобы отработать те простейшие упражнения на шаги, которым Зофья обучила его два дня назад. Они чем-то напоминают танцы: те же верные и неверные способы двигаться и держать осанку. Ему строго-настрого запретили брать в руки клинок, пока Зофья не сочтет его готовым. Пожалуй, следовало бы чувствовать себя униженным, выполняя приказы крестьянки, но она явно мастер своего дела, да и Змеи одобрили рвение Морврана к учебе, что само по себе добрый знак. О расположении одной из семи Школ можно будет доложить Императору.       Безусловно, он умолчит о том, что справляется с упражнениями хуже девушки по прозвищу Сорокопутка. Та в Каэр Морхене всего месяц и прежде тоже в глаза не видела кинжала. Эта яростная малютка, ровесница принцессы, судя по всему, находится под опекой одного из Грифонов и дружит с парой крепких краснолюдов. Она не то чтобы нелюдима, но ясно дала понять: драться ей интереснее, чем болтать, и Морвран уважает ее выбор.       Сержант Ханиф как раз заканчивает утреннюю муштру́ солдат — в которой, к легкому удивлению Морврана, участвовал и Кагыр. Морвран находит тихий уголок двора, защищенный от ветра, и приступает к практике. Связки несложные; он заучивал куда более мудреные придворные танцы. Весь секрет, как он подозревает, в том, чтобы повторять их до автоматизма, пока тело не начнет двигаться само.       Когда солдаты расходятся, к нему подходят сержант и Кагыр. Морвран старается не смущаться из-за того, что за его первыми шагами в новом деле наблюдают; по крайней мере, эти двое вряд ли станут насмехаться над его стараниями, как сделали бы другие принцы.       — У вас отличная выправка, — замечает Кагыр, когда Морвран заканчивает очередной подход. — Хотите, я встану напротив для симметрии?       Он выглядит слегка взволнованным — и немудрено. В Нильфгаарде подобное предложение без приглашения сочли бы верхом дерзости, а значит — крайне неразумным поступком. Но в Каэр Морхене…       — Благодарю, я был бы признателен, — отзывается Морвран. Кагыр занимает позицию напротив, зеркально повторяя его движения, когда Морвран начинает новый цикл. С партнером отрабатывать шаги и впрямь становится легче.       Сержант Ханиф несколько минут молча наблюдает за ними, а затем делает глубокий вдох и выпаливает:       — Ваше Высочество. Вам нужно сильнее согнуть колени.       Когда Морвран бросает на него взгляд, сержант оказывается бледнее обычного — очевидно, он гадает, не совершил ли только что фатальную ошибку. В Нильфгаарде подобное непрошеное замечание — попытка поправить принца — поставило бы крест на его карьере. Морвран и в самом деле чувствует мимолетную вспышку негодования: простолюдин посмел говорить с ним в таком тоне! Но…       — Благодарю, сержант, — ровно произносит Морвран и сгибает колени чуть сильнее.       Он намерен стать человеком, которого сочтут достойным руки принцессы. А принцесса слушает ведьмака и слугу с одинаковым почтением; ведьмаки, что охраняют и учат ее, относятся к своим слугам как к семье. А значит, Морвран должен научиться — нет, возможно, не тому же самому, это было бы слегка чересчур, — но чему-то подобному. Выказывать тем, кто ему служит, уровень уважения, неслыханный в золотых чертогах Нильфгаарда. Прислушиваться к своим подчиненным, если те владеют знаниями, которых у него нет; даже подчиняться, когда они отдают мудрые приказы. Как бы сильно это ни противоречило урокам, усвоенным им доселе.       Возможно, думает Морвран с оттенком странного веселья, именно эти уроки и заставляют дворян вести себя тем образом, который ведьмаки считают верхом глупости. В таком случае лучше забыть их как можно скорее.       Когда ноги начинают слегка подрагивать от усталости, а бледное северное солнце почти достигает зенита, Морвран приглашает сержанта Ханифа и Кагыра составить ему компанию за обедом. Блюда Виорела приятно напоминают о нильфгаардских специях. Морвран не может сказать, что еда в Каэр Морхене плоха — ведь это не так, — но вкус слишком отличается от того, к которому он привык. Сержант и Кагыр тоже, кажется, рады знакомым яствам. Все трое едят в молчании, пока тарелки не пустеют, а затем перемещаются в гостиную с кружками чая.       — Сержант Ханиф, — произносит Морвран, когда все успевают насладиться парой минут тишины и терпким вкусом чая. — Случались ли с вами или вашими людьми какие-либо примечательные инциденты, о которых, по-вашему мнению, мне стоит упомянуть в моих записях о Каэр Морхене?       — О да, — тут же откликается сержант. — Еще какие. — Он делает долгий глоток и устраивается в кресле поудобнее. — Вам бы и Виорела об этом расспросить, Ваше Высочество, ведь все с него и началось. Он, видите ли, захотел переговорить с поваром в крепости — сравнить, так сказать, разницу в продуктах и способах готовки.       — Разумно, — вставляет Кагыр.       — Само собой. Главная на кухне — Марлен ее зовут — оказалась дамой весьма дружелюбной. Сказала Виорелу, что он может заходить в любое время. — Сержант Ханиф ухмыляется. — Приятная женщина. И ножом владеет быстрее, чем большинство солдат, которых я встречал.       Морвран понимающе кивает.       — Так вот, та хорошенькая девушка, которую мы встретили в первый же вечер — Юлита, племянница Лето, помните? — Морвран снова кивает; такую трудно забыть. — Она как раз заканчивала работу, и одна из других девчонок попросила показать что-то, чему ее научил дядя.       Морвран кивает в третий раз, гадая, к чему клонит сержант.       — Она выхватила из-под юбок кинжал длиной с мое предплечье, — продолжает сержант Ханиф.       Кагыр, только что отхлебнувший чаю, заходится в диком кашле. Морвран едва не роняет свою кружку.       — Что она сделала?       — Выхватила из-под юбок кинжал длиной с мое предплечье, — повторяет сержант. — И показала той девчонке отличный парирующий выпад — чертовски молниеносный, — а затем убрала клинок обратно. Понятия не имею, куда и как, прошу прощения за мой лексикон, Ваше Высочество.       — Какого черта,— хрипит Кагыр.       Морврану, пожалуй, следовало бы отчитать их обоих за неподобающие выражения, но он не может себя заставить. Его мозг отчаянно пытается уложить в голове образ миловидной, пышнотелой Юлиты — не воительницы, а пекаря, женщины! — с огромным кинжалом под юбками и, судя по описанию сержанта Ханифа, вполне профессиональными навыками его применения.       — Неужели все слуги в Каэр Морхене обучены бою? — спрашивает Морвран, всеми силами придавая своему голосу твердость.       — Вряд ли все, — рассуждает сержант. — Но некоторые — совершенно точно. — Он пожимает плечами. — Может, дело в том, что она племянница Лето, не знаю.       Кагыр делает глоток чая и слабо произносит:       — Мне кажется, в ваших записях стоит подчеркнуть, что каждый в Каэр Морхене полон сюрпризов.       — Истинная правда, — горячо соглашается сержант Ханиф.       — Вы попали в самую точку, — признает Морвран. — Дело ведь… не в том, что они намеренно что-то скрывают. По крайней мере, я так не думаю. Во всякой случае, не из злого умысла. Но вы правы: мне стоит акцентировать внимание Его Величества на том, что первое впечатление о ком угодно в Каэр Морхене ни в коей мере не дает полного представления об их истинных возможностях.       Кагыр и сержант Ханиф энергично кивают.       — Это, пожалуй, одно из самых важных донесений для Его Величества, — подытоживает Кагыр. — Здесь пугающе легко забыть, что даже самые безобидные с виду обитатели двора — вовсе не те, кем кажутся.

×××

      Кагыр не хочет признаваться в этом даже самому себе, но пока они едут к Каэр Морхену на торжественный ужин в честь вступления новых ведьмаков в свои Школы, нервы его натянуты до предела. Он понимает, что приглашение — это честь и верный знак того, что они не нанесли хозяевам обиды. Однако Кагыр не может перестать гадать: выжили ли его… добрые знакомые среди стажеров? И если нет, то не сочтут ли ведьмаки его скорбь неуместной или даже оскорбительной? Он, конечно, может натянуть на лицо придворную маску, но ведьмаки все равно учуют его печаль.       Ему не хочется думать об Эрике, Михале или Нолине, брошенных умирать на склоне горы. Такая судьба — обычное дело в этом мире как для рыцарей, так и для ведьмаков, но Кагыр начал считать парней друзьями — по крайней мере, насколько это возможно за столь короткий срок и с учетом бездны, разделяющей их интересы.       Впрочем, они сами говорили, что шансы на успех велики у каждого, и Кагыр уверен: парни помогали друг другу преодолевать любые ловушки, которые уготовало им Испытание.       Лето встречает их у главных дверей; несмотря на легкую поро́шу, он выглядит вполне по-домашнему в одной лишь тунике. Ведьмак ухмыляется при виде тяжелых меховых плащей нильфгаардцев и жестом предлагает Морврану пройти первым. К счастью, путь от главного входа до большого зала идет напрямик, так что в этом жесте нет попытки заставить принца унизиться, заблудившись в коридорах.       Тяжелая рука Лето мягко опускается на плечо Кагыра.       — Все живы, — шепчет он и подмигивает, когда Кагыр в потрясении вскидывает на него взгляд.       Кагыр ощущает, как напряжение наконец покидает его тело.       — Спасибо, — едва слышно отвечает он. Лето еще раз ободряюще сжимает его плечо и отпускает, делая шаг вперед, чтобы распахнуть массивные двери зала.       Кагыру и впрямь пора бы уже перестать удивляться этой совершенно непостижимой доброте ведьмаков Каэр Морхена.       Ведьмаки вваливаются в зал со своей обычной энергией, заполняя скамьи и весело толкая друг друга локтями. Последним, по своему обыкновению, входит Владыка, и в зале воцаряется тишина — дань глубокого уважения. Он замирает у своего кресла и обводит присутствующих взглядом, кажется, встречаясь глазами с каждым. Кагыр старается не вздрогнуть, когда этот золотой взор на мгновение задерживается на нем. Затем, вместо того чтобы сесть, Владыка негромко изрекает:       — Главы Школ. Встаньте.       Лорд Ивар поднимается со своего места; следом за ним встают еще шестеро ведьмаков — по одному от каждого стола. Кагыр мысленно называет их по именам, пока они выстраиваются перед Владыкой лицом к залу:       Лорд Артек, предводитель Медведей — исполин в меховом плаще, который делает его еще массивнее на вид; каштановые волосы и борода ведьмака сплетены в косы толщиной с запястье.       Лорд Трейсе, вожак Котов — поджарый темноволосый мужчина ленивой наружности.       Лорд Стефан, лидер Журавлей — высокий, нескладный, с вечной ухмылкой и волосами, подстриженными так коротко, что те кажутся лишь темной щетиной.       Лорд Кельдар, старшина Грифонов — самый старый ведьмак, которого Кагыру довелось видеть; его шевелюра даже серебристее, чем у лорда Весемира.       Лорд Мертен, ведущий Мантикор — самый невысокий среди собратьев, с темной кожей, привычной для зерриканцев и жителей загорья, на фоне которой его желтые глаза сияют особенно ярко.       Лорд Ивар, первое лицо Змей — его темно-рыжие волосы блестят в свете фонарей, точно пролитая кровь.       И наконец, лорд Реннес, наставник Волков — седой и суровый, под стать горным вершинам над крепостью.       Вместе они представляют собой грозное и устрашающее зрелище.       Владыка подает знак, и двое ведьмаков распахивают двери, пропуская три колонны юношей — семь рядов в глубину. Они чеканят шаг, выстраиваясь в длинную шеренгу перед главами своих Школ и стоящим за их спинами Владыкой. Каждый крепко сжимает в ладони серебряный медальон.       Лорд Артек выступает вперед, и Михал, стоящий первым в ряду новых ведьмаков, протягивает ему свой медальон. Лорд Артек молча забирает его, опускает цепь на грудь Михала и торжественно кивает молодому Медведю. Тот отвечает таким же кивком.       — Михал из Школы Медведя, — грохочет лорд Артек.       Эта лаконичная церемония повторяется с небольшими вариациями для каждого из новобранцев. Большинство глав Школ произносят несколько тихих слов, надевая медальоны на шеи молодых ведьмаков, хотя Кагыр и не может разобрать, каких именно. Стефан по-свойски хлопает троих своих подопечных по плечам. Каждый наставник нарекает новичков полноправными членами своей Школы.       Наконец все юные ведьмаки получают свои знаки отличия. Владыка встречается взглядом с каждым из них по очереди, а затем нарушает замершую в ожидании тишину зала.       — Собратья, — произносит он с глубоким достоинством. — Добро пожаловать.       В один голос юноши выкрикивают:       — Белый Волк!       Кагыр осознает: это клятва верности, сжатая до двух простых слов, и она разносится под сводами зала, точно боевой клич.       Тут же собравшиеся ведьмаки взрываются ликующими криками: Волки воют, Медведи отзываются глубоким рокотом, который скорее чувствуешь кожей, чем слышишь. Принцесса Цирилла вскакивает на стул и восторженно улюлюкает. Лето и Оукс бьют кулаками по столу, заставляя тяжелое дерево содрогаться; Зеррит пронзительно свистит сквозь зубы. Кагыр аплодирует так неистово, что у него начинают болеть ладони; он широко улыбается вопреки своему придворному воспитанию, чувствуя необъяснимую гордость за Михала, Эрика, Нолина и всех их товарищей. Даже Морвран хлопает с энтузиазмом, граничащим с потерей достоинства.       Главы Школ провожают новых ведьмаков к столам, усаживая тех среди братьев, которые встречают их с шумным восторгом. Затем наставники занимают свои привычные места, и в зал входят слуги с подносами, корзинами и кувшинами. Привычный шум смеха и разговоров возобновляется — пожалуй, сегодня он чуть громче и веселее, чем обычно. Кагыр задумчиво наполняет свою тарелку.       Когда его посвящали в рыцари, тоже был пир. Отец произнес речь, затем — наставник Кагыра, а для гостей наняли жонглеров. Но каждый в том зале знал: он получил титул в столь юном возрасте не только за мастерство (а он искусен, Кагыр это знает, хоть и не может тягаться в силе с молодыми ведьмаками), но и потому, что он — сын сенешаля Виковаро. Будь Кагыр ленив точно слизень, ему все равно, скорее всего, вручили бы щит и шпоры.       Он гордится своим званием, но прекрасно понимает: среди рыцарей Нильфгаарда полно тех, кому он сам не доверил бы ни меча, ни спины. Этим молодым ведьмакам несказанно повезло оказаться среди… среди братьев и верных сородичей.       — Спорим, кому подкинут новичка в патрульную группу? — заявляет Лето с хищной улыбкой, наполняя кружку той самой жуткой ведьмачьей выпивкой.       Оукс фыркает.       — Мне. Я сказал Эскелю, что готов быть нянькой.       — А как распределяются группы? — любопытствует Кагыр.       Оукс ухмыляется.       — У Эскеля есть здоровенный, мать его, гроссбух. Бедолага записывает туда все: кто с кем ладит, а кто кого на дух не переносит.       Лето кивает.       — Если скажешь ему, что не хочешь с кем-то работать — не заставит. Но чтобы пара стала постоянной, нужно согласие обоих. Разумная система.       — А если его по-настоящему взбесить, он отправит тебя в патруль с Кошмарным Дуэтом, — добавляет Зеррит, заставляя всех ведьмаков в пределах слышимости развеселенно фыркнуть.       — Кошмарный Дуэт? — с интересом переспрашивает Кагыр.       — Джером из Грифонов и Эйнри из Журавлей, — поясняет Лето.       Оукс, видя замешательство на лице Кагыра, снисходит до объяснений:       — Они препираются. Постоянно. Никто из нас не может понять — то ли ненавидят друг друга, то ли хотят перепихнуться, даже по запаху не разберешь. Но в любом случае это пиздец как бесит. К несчастью, они охренительно хороши и в паре работают куда эффективнее. При этом никогда не просили их разлучить. Так что Эскель использует их как «штрафной наряд».       Морвран хмурится.       — И за какие же проступки полагается подобная кара?       — Ну, за херовое поведение на тренировках, неуместные шутки над слугами или за помощь детенышу с очередной гусиной выходкой — все в таком духе, — пожимает плечами Лето.       — Гусиной выходкой? — осторожно уточняет Кагыр.       Все Змеи расплываются в острых, ехидных ухмылках.       — Может, этой зимой и узнаешь, — бросает Зеррит.       Кагыр решает не настаивать.       — Значит, молодых ведьмаков отправят в путь с более опытными напарниками? — переводит он тему.       — Ага, — подтверждает Лето. — Поднатаскают их немного. Уроки — это, ясное дело, хорошо, но Путь суров. И правильно. Теперь мы теряем куда меньше новичков.       Лорд Ивар угрюмо кивает.       — Раньше гибла половина, — вставляет он. — Первый год был беспощадным отсевом.       Кагыр морщится; Морвран тоже, хоть и менее заметно.       — Половина? — переспрашивает Кагыр.       — Половина, — рубит Лето. — Путь ошибок не прощает. — Он снова пожимает плечами. — Один паршивый день может стоить тебе жизни, если ты один, как мы раньше и скитались. Теперь мы не одни, так что паршивые дни пережить легче.       Остальные согласно кивают.       — Вот почему я и вызвался в няньки, — добавляет Оукс. — Присмотрю, чтоб парни целы остались, пока не пообтешутся. Толковые они малые. Будут отличными ведьмаками.       — Истинно так, — соглашается лорд Ивар и поднимает свою кружку. Кагыр охотно присоединяется к тосту. За такое он выпьет с удовольствием.