flung to catch a star

      Лютик испытывает глубокое облегчение оттого, что следующие десять дней пребывания нильфгаардцев в Каэр Морхене проходят куда менее бурно, чем первая неделя. Никаких разоблаченных предателей, никаких дерзких вылазок в нильфгаардскую столицу и никаких Испытаний. Почти идиллия — насколько Каэр Морхен вообще может быть мирным местом.       Воорхис явно затягивает переговоры, стремясь выгадать повод остаться на зиму, и Геральт со своим советом милостиво решили не возражать. По нильфгаардским меркам Воорхис совсем неплох: вежлив и еще достаточно молод, чтобы поддаваться влиянию. Его явный интерес к Цири пока не выходит за рамки учтивых расспросов — не соблаговолит ли принцесса принять его компанию в той или иной вылазке; и поскольку Воорхис еще не пытался настойчиво навязать свою кандидатуру — а Цири всегда находится под присмотром вооруженных и бдительных ведьмаков, — она пару раз приглашала его на лесные прогулки вместе со своим отрядом стажеров. Весемир даже задействовал Воорхиса в тренировках: оказалось, что наличие под рукой настоящего, необученного и неосведомленного человека весьма полезно для отработки навыков охраны. По всем отзывам, Воорхис проявляет радушие, вежливость и крайнюю степень озадаченности. Кроме того, он берет уроки базового обращения с кинжалом у Зофьи и еще дважды выезжал на конные прогулки с Геральтом, чтобы обсудить лошадей и вопросы лидерства. Лютик одобряет.       Сэр Кагыр, кажется, тоже обжился. Бóльшую часть времени он тренируется с новоиспеченными ведьмаками и, кажется, успел крепко сдружиться с группой Эрика. Лютик знает по секрету, что Эскель уже сделал пометку в своем гроссбухе: лет через десять, когда Эрик, Михал и Нолин проявят себя на Пути под присмотром опытных наставников, их стоит объединить в одну патрульную группу. В конце концов, такие межшкольные связи, зародившиеся во время обучения, следует только поощрять. И они весьма изящно приняли сэра Кагыра в свою стаю, охотно обмениваясь фехтовальными приемами и сведениями о Нильфгаарде и Каэр Морхене. Это чрезвычайно мило.       Нильфгаардские солдаты относятся к тренировкам с ведьмаками с большой опаской, что вполне справедливо, но Ян докладывает, что они проводят время со слугами и ведут себя при этом подчеркнуто учтиво. Судя по всему, многие из них находят юных служанок — и Юлиту в первую очередь — весьма привлекательными. К счастью, нильфгаардцы ограничиваются осторожными комплиментами и уважительными взглядами, так что Лютик полагает: дамы справятся с этим и без вмешательства ведьмаков.       Лютик прекрасно осознает, что это лишь затишье перед бурей: скоро прибудет посланница из Повисса, и тогда снова придется пускаться в дипломатический пляс. Он обожает и петь, и танцевать, но предпочел бы исполнять баллады и гавоты, а не вести переговоры.       Тем не менее, Лютик берет от жизни все, что она предлагает, и нынешнее утро в мастерской Йен — не исключение. В компании самой Йеннифер, Трисс, Мышки и Милены он потягивает превосходное туссентское вино, пока они вместе разбирают сплетни из последнего письма Марики. Двор Темерии, как и любой другой, кроме разве что Каэр Морхена, — тот еще гадюшник. Но у Марики за плечами восемь лет практики в Редании, атмосфера которой была настолько ядовитой, насколько Лютик вообще может себе вообразить. Так что Марика вполне успешно справляется с изрядно присмиревшими темерскими дворянами. По крайней мере, с теми, кто остался в живых после крайне недвусмысленного ответа Эскеля на покушение на Геральта.       Марика заключила прочный союз с сестрами Гриффина, Тарой и Серой, что — ну, вполне себе добрые вести. Втроем они выстраивают разведывательную сеть, состоящую почти целиком из придворных дам. Те едва ли подозревают, что мягкое приглашение собраться в обновленном малом зале, чтобы вышивать и судачить, — это отличный шанс для королевы собрать информацию. Впрочем, те, кто поумнее, могут и сообразить, а Марика, несомненно, достаточно хитра, чтобы начать вербовать именно таких проницательных особ.       Судя по письмам, Марика очень счастлива с Гриффином и отзывается о нем лишь в самых нежных выражениях. Что делает огромную честь талантам Лютика как сводника, если уж нахваливать самого себя.       Лютик делает пометки о наиболее важных слухах, наслаждается вином, смеется вместе с дамами над забавными моментами и просто… расслабляется. В эти минуты ему не нужно беспокоиться ни о чем, кроме отдыха в кругу друзей.       Пусть кубок взят да бубен бьет, и песня звонкая растет —       Нас дружбы труд в один чертог сегодня вместе соберет.       Здесь пир горой да эль рекой, и не смолкает смеха звук —       Никто не брошен, привечен; здесь каждый брату — верный друг.       — Цветочек, мы тебя снова потеряли, — поддразнивает Йен.       Лютик встряхивается и ослепительно улыбается.       — Чепуха, я здесь.       — Телом — возможно, — смеется Трисс. — А вот мыслями — не очень.       Милена ехидно прищуривается.       — Ты сочинял новую оду или грезил о своих Волках?       Лютик преувеличенно-драматично вздергивает нос.       — Я вполне способен делать и то и другое одновременно!       Милена прикрывает рот ладонью, чтобы заглушить смешки; Йен и Трисс даже и не пытаются сдерживаться. Мышка ухмыляется.       — Поистине, ты человек многих талантов, — сквозь смех соглашается Йеннифер.       — Именно это Геральт и сказал прошлой ночью, — поддакивает Лютик. Милена мгновенно становится пунцовой и хихикает еще громче.       — Вовсе нет, — возражает Трисс, морщась. Лютик картинно раздувается от негодования. Трисс расплывается в усмешке. — Он сказал: «Хм».       Лютик фыркает и едва не проливает вино.       — Несносная женщина!       Трисс ухмыляется еще шире. Йен напускает на себя суровый вид.       — Эй, это мой титул!       — Несносных женщин может быть больше одной, — спорит Лютик, тщетно пытаясь сдержать улыбку. — Это же не титул Владыки, места для всех хватит…       — Очевидно, за этот титул придется сразиться, — заявляет Трисс, и Йен торжественно кивает.       — Встретимся на рассвете, — подает голос Милена, в свою очередь пытаясь изобразить грозный вид. На ее миловидном личике гримаса смотрится совершенно неубедительно. — Дуэль! Или это уже можно считать схваткой, раз нас трое? Мышка, ты с нами?       — Нет уж, благодарю, — открещивается та с усмешкой. — Но я с огромным удовольствием понаблюдаю со стороны.       — Для схватки троих маловато, — задумчиво произносит Йен. — Скорее уж стычка. — Она хищно ухмыляется. — На рассвете, на тренировочном поле! Та, что заставит Лютика покраснеть сильнее всех, и заберет корону!       — На рассвете я буду в постели, вы, дьяволицы, — напоминает им Лютик.       — Спорим, мы сможем подкупить Эскеля, чтобы он вытащил тебя на улицу… — размышляет вслух Милена. — Особенно если возьмем Ливи в долю.       — О, ну если вы подговорите Ливи, он точно вытащит меня из постели ни свет ни заря! — хохочет Лютик. — Мой дорогой слишком мудр, чтобы злить своего личного секретаря.       — Которая совсем не «несносная», — вставляет Трисс. — Она и будет нашей судьей!       — Можно превратить это в общекрепостное состязание, — подхватывает Милена. — Сделать его ежегодным… а победитель мог бы получить песню как вознаграждение?       — Я не собираюсь… а, ладно, я определенно напишу песню для любого в Каэр Морхене, кто умудрится вогнать меня в краску пуще прежнего, — вздыхает Лютик. — Но не на рассвете! Пощадите!       — Но тогда это будет совсем не несносно с нашей стороны, верно, цветочек? — подначивает Йен, и комната снова взрывается девичьим хихиканьем.       — Я, — с величайшим достоинством заявляет Лютик, — иду говорить Эскелю, что ему запрещено поднимать меня с постели на рассвете по любому поводу, кроме катастрофического. И прихвачу с собой вот эту вот бутылку вина, чтобы подкупить Ливи.       Он сгребает со стола нераспечатанную бутылку и с широкой ухмылкой покидает мастерскую под шутливое улюлюканье.       Лютик и в самом деле спускается в кабинет Эскеля, где вручает вино Ливи с подмигиванием и прибауткой: «Вспомни обо мне добрым словом, дорогая!». Это заставляет ее удивленно расхохотаться. Затем Лютик направляется к лестнице, ведущей в горячие источники, и оказывается там как нельзя вовремя: мимо него бурным потоком проносится орава ведьмаков, огибая его, точно река — камень. Геральт идет в первых рядах, поглощенный беседой с Иваром; проходя мимо, он целует Лютика, даже не замедляя шага. Парочка ведьмаков одобрительно свистит вслед.       Эскель, замыкающий шествие, притормаживает и расплывается в улыбке при виде Лютика.       — Ищешь нашего Волка?       — Нет, тебя, — откликается Лютик. — Хотел подкупить тебя, чтобы ты не будил меня завтра на рассвете.       Эскель удивленно вскидывает бровь.       — А я должен?       — Очень даже может быть! — оживленно объявляет Лютик.       — И какова же будет твоя взятка, а, кошачья мята? — со смешком интересуется Эскель.       Лютик обхватывает ладонью его шею и притягивает к себе. Эскель с готовностью прижимает Лютика к стене и углубляет поцелуй, довольно урча где-то глубоко в груди. Поцелуй затягивается, пока Эскель наконец со вздохом не отстраняется.       — Я весь потный, — с сожалением отмечает он.       — И то верно, — соглашается Лютик, одаривая его жадным взглядом с ног до головы. — Считай этот поцелуй авансом за взятку, солнышко.       — Идет, — кивает Эскель, прежде чем поцеловать Лютика в кончик носа и рысцой убежать в сторону источников.       Лютик самодовольно ухмыляется сам себе и неспешной походкой направляется в большой зал, на ходу прикидывая, какой должна быть основная часть подкупа.       Может быть, массаж. Массаж Эскелю никогда не помешает.

×××

      Морвран проводит щеткой по холке Восточной Зари и делает глубокий вдох.       — Ваше Величество, — окликает он.       Владыка, чистящий гнедую кобылу в соседнем стойле, издает невнятный звук, подтверждая, что слушает.       Морвран собирает всю свою волю в кулак.       — Я не знаю, как подступиться к этой теме, Ваше Величество, — начинает он. — И все же чувствую, что обязан. Вчера утром я стал свидетелем того, как ваш супруг целует лорда Эскеля.       — Хм, — отзывается Владыка. Морвран не смеет поднять глаз. Сообщить одному из двух самых могущественных людей мира, что его консорт и верный соратник затеяли за его спиной интрижку — шаг рискованный, и все же… Морвран считает это своим долгом. На примере лорда Эвертсена они оба убедились, какую беду может принести предательство ближайшего окружения.       Он бы никогда не осмелился сказать подобное Императору, но Владыка почует правду, даже если та ему не по душе. Вопрос лишь в том, какой будет расплата.       — Красиво, правда? — замечает Владыка. Морвран резко вскидывает голову; щетка выскальзывает из его хватки и с грохотом летит на пол. На губах Владыки играет усмешка — его глаза сияют весельем, а вовсе не яростью.       — Ваше Величество? — хрипит Морвран. — Вы… вы знали?       — Пожалуй, — откликается тот. — Учитывая, что большую часть ночей они проводят в моей постели.       — В вашей… — выпаливает Морвран и вовремя осекается, чтобы не загнать себя в еще более глубокую яму. — Я… я не так все понял, Ваше Величество, — выдавливает он наконец.       — Хм, — соглашается Владыка. — Знают немногие. — Его ухмылка становится чуть шире. — Вне Каэр Морхена, во всяком случае. В этих стенах секретов нет. Не с нашим чутьем.       — О… — выдыхает Морвран. — Ах. — Ну конечно. Если ведьмаки чуют ложь, то и все остальное для них не тайна. Даже для обычного человеческого обоняния секс — запах отнюдь не тонкий. — В таком случае… примите мои извинения, Ваше Величество.       Владыка вскидывает бровь.       — Зачем говорить мне? — спрашивает он вместо того, чтобы принять извинения.       Морвран тяжело сглатывает. Тот человек, которым он был до прибытия в Каэр Морхен… тот бы тоже доложил Владыке, если бы считал, что за это его не прикончат на месте. Но мотивы того человека были бы совсем иными. Падение и позор — а возможно, и смерть — лорда Эскеля и консорта Владыки, попадись они на подобной измене, пошли бы Нильфгаарду на пользу. А сам вестник наверняка заслужил бы безграничное доверие Владыки. Но Морвран поступил так не поэтому, и он может сказать об этом прямо, не боясь быть уличенным во лжи.       — Потому что я не желаю, чтобы история с Эвертсеном повторилась, — тихо произносит он. — Такие вещи лучше пресекать сразу, пока они не привели к беде.       Владыка церемонно кивает.       — Тогда никаких извинений. — На его серьезном лице вновь проступает легкая усмешка. — Тем более что ты выиграл мне двадцать крон.       — Я что? — растерянно переспрашивает Морвран.       — Ламберт думал, что ты попытаешься шантажировать Лютика, когда все узнаешь, — пожимает плечами Владыка. — Циничный ублюдок.       — Ах, — снова выдыхает Морвран; остается лишь в который раз поражаться тому, как этот угрюмый, прямолинейный человек начисто лишает его дара речи — чего, между прочим, никогда не удавалось даже самым изысканным придворным. — Стало быть, ставка Вашего Величества была на то, что я выше этого?       — Хм. — Владыка коротко кивает. — Поставил на то, что ты порядочнее. Рад, что оказался прав.       Он хлопает гнедую кобылу по плечу и размашистым шагом выходит из конюшни, оставляя Морврана в полном смятении; ощущение такое, будто его только что переехал воз с сеном, но следом в качестве компенсации всучили мешок бесценных самоцветов.       Ему отчаянно нужно обсудить это с Кагыром.       К сожалению, до ужина времени на это не остается, и Морвран занимает свое место подле лорда Ивара со все еще идущей кругом головой. Спустя несколько минут входит Владыка — он, в отличие от Императора, не заставляет двор ждать просто ради того, чтобы показать свою власть, — и садится, по обыкновению обводя взглядом собравшихся.       Слуги начинают разносить еду и напитки, а Владыка наклоняется к тому мрачному на вид ведьмаку, который часто сопровождает леди Милену (Морвран узнал, что его зовут Ламберт), и что-то ему говорит.       — Сука! — вопит Ламберт; его голос перекрывает гул за остальными столами. Лорд Эскель и консорт Лютик при этом начинают хохотать словно гиены. Владыка откидывается на спинку стула, берет кружку и, встретившись взглядом с Морвраном, поднимает ее в недвусмысленном тосте.       Ошарашенный Морвран поднимает свою кружку эля в ответ. Владыка делает большой глоток с крайне самодовольным выражением. Ламберт продолжает сквернословить, но уже тише, а консорт Лютик, содрогаясь от смеха, приваливается к плечу лорда Эскеля, пока тот вовсю гогочет.       — Че это ты такое учудил, наследничек? — спрашивает Лето с явным удивлением.       Морвран колеблется, но… Владыка сказал, что это не секрет. Стало быть, все Змеи и так в курсе, что лорд Эскель и консорт Лютик — любовники. Да и Владыка сам привлек к этому внимание…       — Я выиграл Его Величеству двадцать крон, — отвечает Морвран. Змеи кидают на него заинтригованные взгляды, кроме, конечно же, Варрита, который лишь заинтересованно склоняет голову набок. — Мастер Ламберт поставил на то, что я попытаюсь шантажировать консорта Лютика, когда узнаю о… необычных отношениях между ним, лордом Эскелем и Владыкой.       Кагыр давится элем. Морвран осторожно хлопает его по спине. Сержант Ханиф издает какой-то сдавленный звук и в полном изумлении поворачивается к главному столу.       — То есть когда ты решил, что бард наставляет Волку рога, — усмехается Лето. — Ха! И что же ты сделал на самом деле?       — Рассказал Его Величеству, — пожимает плечами Морвран.       — То-то же, — бодро выдает Оукс. — Утер нос этому наглому мудаку.       — А уж если Змея называет кого-то наглым мудаком — это, считай, признание, — вставляет Зофья, широко ухмыляясь.       — Ламберт сейчас поспокойнее стал, — подает голос Варрит. — Раньше мог и руку оттяпать просто за косой взгляд.       — Твоя правда, — соглашается Лето. — Пообтесался, смягчился. Я-то думал, это в принципе невозможно, но век живи — век учись.       — Особенно в Каэр Морхене, — искренне отзывается Морвран. Он на секунду заминается. — У меня… остался один вопрос, который я не рискнул задать Его Величеству.       — Валяй, — кивает Лето.       — В Нильфгаарде, — осторожно начинает Морвран, — поговаривали, будто лорд Эскель… ах… предъявил права на леди Милену.       Зофья едва ли не давится.       — Блядь, так эта чушь и до Нильфгаарда долетела? Только попадись мне эта дрянь — я из нее всю дурь вышибу. Я не про Милену, конечно, — уточняет она, заметив, как вытянулось лицо Морврана. — А про ее старшую сестрицу-стерву, Марту. Это она пустила слух, когда Милена попросила у Эскеля дозволение остаться, а остальных охотниц за мужьями выгнали вон. Милена не с Эскелем, принц. Она с Ламбертом; причем они такая сопливая парочка — аж смотреть тошно.       Морвран на мгновение просто пялится, а затем недоверчиво косится на главный стол. Леди Милена, как и всегда, само совершенство: безупречный наряд, волосы уложены в элегантную корону, на шее и запястьях сияют камни. Мастер Ламберт же сидит по другую сторону стола, и он… ну, груб, остер на язык и неотесан даже по ведьмачьим меркам. У Морврана в голове не укладывается, как этих двоих можно назвать «сопливой парочкой».       Может, он что-то не так понял на всеобщем?       — Не сочтите за дерзость, — встревает Кагыр; судя по тону, он понимает, что вопрос — так себе затея, но не может сдержаться. — Не могли бы вы просветить нас, кто еще здесь… ах… связан узами любви? Чтобы нам впредь не совершать подобных… ошибок.       Что ж, учитывая, как крупно Морвран просчитался с положением леди Милены и как превратно истолковал статус консорта, вопрос Кагыра кажется более чем своевременным. Нужно будет поблагодарить его позже.       — Запросто, — хмыкает Лето. — Посмотрим. Вон там, с Котами, сидит Ливи. Они со Стрекозой пиздецки милые.       Морвран кивает — здесь, вроде, все ясно, — но вдруг замирает, вспомнив, как принцесса Цирилла представляла ему свою охрану.       — Разве Стрекоза — не женщина? — уточняет он.       — Ну да, — усмехается Оукс.       — Ах, — роняет Морвран.       В Нильфгаарде подобное… не то чтобы немыслимо — он знает о дамах, у которых есть «сердечные подруги», как и о мужчинах с «закадычными товарищами», — но об этом не принято говорить вслух, тем более в приличном обществе. Но это Каэр Морхен, где секретов подобного рода не существует.       — Ясно, — осторожно добавляет Морвран. — Желаю им обеим счастья.       Несколько Змей одаривают его одобрительными кивками.       — Айден ухаживает за Александром, — задумчиво продолжает Лето. — Из знатных это, пожалуй, все, у кого есть возлюбленные-ведьмаки. — Его губы расплываются в по-настоящему ехидной ухмылке. — Хм. Есть еще Юлита и ее Роланд, хотя он сейчас в патруле; она у нас к ведьмачьей аристократии ближе всех. Но вообще, самая дикая парочка у нас — это Зеррит и ее щеночек-Волк. Вот это реально странно.       — Пошел нахуй, — огрызается Зеррит, сидящая рядом с Зофьей, и швыряет кинжал. Лето отдергивает руку за долю секунды до того, как клинок с дрожью вонзается в столешницу.       — А что? — лениво тянет Лето, ухмыляясь ей через стол. — Хочешь сказать, связаться с Волком — это не дикость, сестрица?       — Нет, — бурчит Зеррит.       Оукс ухмыляется Морврану.       — Возлюбленный Зеррит — Гвельд, если что. Вон тот здоровенный рыжий весельчак. — Он указывает на главный стол, где и впрямь огромный рыжеволосый ведьмак с широкой улыбкой пытается соорудить из ложек некое подобие скульптуры.       Морвран переводит взгляд с Зеррит на Гвельда и обратно, после чего в очередной раз убеждается: он абсолютно не понимает ведьмаков.

×××

      — Эй, — подает голос Эрик. — Ты чего такой кислый, Кагыр?       — Прошу прощения? — переспрашивает тот.       — Притих, да и пахнет от тебя… ну, всяким, — хмурится Кот, разглядывая Кагыра с ног до головы. — Что стряслось?       — А…       Кагыр на мгновение задумывается, не попытаться ли притвориться, что все в порядке, но тут же отбрасывает эту мысль. Юные ведьмаки мигом учуют его ложь. Можно было бы сказать, что он не хочет об этом говорить — Кагыр уже наблюдал, как свято те уважают личные границы, — но…       — Как вам это удается? — вырывается у него. — Как может существовать двор, где все настолько честны?       Эрик, Михал и Нолин недоуменно переглядываются.       — В отличие от чего? — басит Михал.       — Просто… в Нильфгаарде у каждого есть секреты, — выпаливает Кагыр, мучительно подбирая нужные слова. — Все лгут. Иначе просто невозможно.       — Знаешь, — откликается Эрик, — наши учителя твердят то же самое, и я им верю. Особенно Лютику, Милене и Александру — они-то жили при дворах. Но никто из них не может внятно объяснить, почему все так помешаны на секретах, вечных интригах и… вообще ведут себя как полные идиоты! — Он начинает размахивать руками; Нолину приходится уклониться от блеснувшего в руке Эрика ножа. — Прости, Нол. Но ты-то можешь нам объяснить, Кагыр? Кому какая разница, кто с кем трахается, если это его не касается? Почему это считается позором?       Кагыр несколько мгновений молча хлопает ресницами, глядя на Кота. Михал глухо усмехается.       — Разговор начистоту, — ворчит он. — Но не здесь. Пошли.       Михал уводит их с тренировочного поля и ведет по коридору, в котором Кагыр прежде не бывал, пока не распахивает дверь в небольшую, но уютную спальню с парой кресел у камина. Эрик тут же плюхается на густую медвежью шкуру перед очагом. Нолин ждет, пока Михал усядется рядом с Котом (тот сразу устраивает голову у него на колене), после чего занимает одно из кресел и жестом приглашает Кагыра сесть во второе.       — Итак, — произносит Михал. — Позор. Почему?       Кагыр делает глубокий вдох, пытаясь привести мысли в порядок.       — В Каэр Морхене, — медленно начинает он, — близость — это ведь просто… просто вопрос желания, верно?       — Ну да, — подтверждает Эрик. — Есть парочка правил, но в целом, пока все согласны — это никого не касается.       — И вы все чуете, кто… кто к кому питает страсть.       — Обычно — да, — кивает Нолин. — Хотя бывают и исключения — вроде Джерома и Эйнри.       Кагыр моргает, вспоминая недавний разговор.       — Те самые, про которых не ясно, любят они друг друга или ненавидят, верно? Значит, среди вас есть ведьмаки, которые друг другу не нравятся.       — Само собой, — кивает Эрик. — Нас тут много, не можем же мы все быть друзьями. Но если тебе кто-то не по душе, можно просто… не общаться. Эскель не поставит вас в один патруль, а крепость большая. Разойтись не проблема, даже внутри одной Школы.       Именно в этот момент в голове Кагыра все окончательно встает на свои места. Он поднимает руку, прося тишины, пока прокручивает в уме это новое понимание. Дело даже не в семье, как предполагали они с Морвраном и Ханифом. Хотя и в ней тоже. Но даже в такой семье, как у Кагыра, всегда есть иерархия: вечная толкотня за положение, за власть, за влияние — даже между братьями. В нильфгаардском Доме такого размаха, как ведьмачьи Школы, с шестью ветвями, привитыми к основному стволу, шли бы бесконечные распри: каждый стремился бы втереться в доверие к главе или сам занять его место.       В Каэр Морхене он не видел ничего подобного. Общаясь с молодыми ведьмаками, Кагыр ни разу не слышал, чтобы кто-то из них мечтал, к примеру, стать преемником лорда Эскеля или сместить главу своей Школы — в то время как юные нильфгаардские солдаты грезят о чине генерала, а придворные плетут интриги, чтобы стать правой рукой Императора.       Безусловно, в Каэр Морхене есть иерархия. Есть Владыка, лорд Эскель, консорт Лютик и принцесса Цирилла, затем — совет и главы Школ… а под ними — ведьмаки; каждый из них пользуется доверием, каждый считается верным и умелым, каждому дозволено говорить с лордом с глазу на глаз и просить его суда. Кого-то назначают лидерами патрулей, кого-то — учителями или алхимиками, но этот выбор всегда обусловлен талантом. Ведьмаки знают и признают, кто из собратьев лучше в алхимии, кто — в бою или Знаках. Они знают свое реальное место в иерархии мастерства.       А значит, честность ведьмаков глубже простых слов. Кумовство, продажность и кулуарные интриги Нильфгаарда здесь бы просто не сработали. Каждый ведьмак знает сильные стороны товарищей, и если бы глава Школы, лорд Эскель или даже сам Владыка наделил кого-то незаслуженной властью, это вызвало бы вопросы. Громкие вопросы, как подозревает Кагыр.       «Мы пошли за ним потому, что он говорил чертовски разумные вещи», — сказал тогда Лето о Владыке. Значит, если бы он перестал внимать голосу разума, став заложником мимолетной прихоти или безрассудства, — ведьмаки отринули бы его лидерство.       Мысль, честно говоря, совершенно непостижимая.       Но осознание того, что честность ведьмаков — это не просто отсутствие лжи, а фундамент их жизни, объясняет очень и очень многое.       — В Нильфгаарде, — объясняет Кагыр, — то, с кем ты вступаешь в официальную связь, — это вопрос политики. Женятся ради власти, денег или союзов. Любовников, секрет которых — лишь на бумаге, заводят по тем же причинам.       — Погоди, так там еще и уровни секретности есть? — недоверчиво выпаливает Эрик.       Кагыр кивает.       — О да. Если ты мелкий дворянин и твою жену берет в любовницы могущественный лорд, это становится своего рода «публичной тайной». Ты вправе рассчитывать на особую милость, расположение двора или иную награду за то, что не поднимаешь шума. В определенных кругах тебя даже могут зауважать — мол, сумел жениться на женщине, которая приглянулась самому графу. Но если ты посмеешь искать расположения супруги высокопоставленного лорда и она ответит тебе взаимностью — это придется скрывать под страхом казни. Ведь лорд наверняка оскорбится тем, что его дама предпочла его величию какого-то низкородного дворянина. Если такое всплывет — быть большой беде.       Нолин хмурится.       — Лютик, по сути, супруг императора, — медленно рассуждает он. — Если забыть, что ведьмаки не женятся. Выходит, при любом другом дворе их связь с Эскелем была бы кошмарным скандалом, потому что Лютик принадлежит правителю двора?       — Именно, — подтверждает Кагыр. — И то, что это лорд Эскель, только подлило бы масла в огонь. Все решили бы: раз он нарушил верность Владыке, значит, планирует захватить и его трон. Одно предательство тянет за собой другое.       — Ебать, — качает головой Эрик. — Вот это был бы сраный бардак.       Кагыр кивает.       — Вдобавок ко всему сказанному: в Нильфгаарде — да и, пожалуй, при любом человеческом дворе — любовников заводят не по велению сердца и даже не из-за похоти. Это может быть политический расчет или вообще способ шпионажа. Ты никогда не можешь быть уверен, делит ли человек с тобой постель по доброй воле и симпатии. Скорее всего, это будет далеко не единственная причина.       Михал брезгливо морщит нос.       — Фу.       — Вот почему эти охотницы за мужьями думали, что смогут заарканить Волка, верно? — задумчиво произносит Нолин. — Ведь если все так, как ты говоришь, то я могу лишь предположить, что по любви женятся очень немногие.       — Разве что крестьяне, — замечает Кагыр. — Может, купцы или мелкое дворянство. Среди знатных родов… считается большой удачей, если вы хотя бы ладите со своим супругом или супругой. Так меньше шансов, что кто-то выкинет глупость и заведет интрижку с кем-то совершенно неподходящим. Но долг перед семьей и императором превыше всего.       — Ха, — фыркает Михал. — Детеныш не выйдет замуж по каким-то идиотским причинам. Твой принц ведь это понимает?       — Нам дали предельно ясно понять: принцесса Цирилла не вступит в брак, пока ей не исполнится восемнадцать, и даже тогда — только по собственной воле, — отвечает Кагыр. — Но брак ради союза — это не «идиотская причина». Кровные узы, родство — вот на чем держатся целые империи. Вы говорите, ведьмаки не женятся… что ж, возможно, скоро придется. Может, не вам самим, но главам Школ или Волкам из ближайшего окружения Владыки. Тем, чей ранг равен великим лордам и принцам других земель. Тем, кто способен скрепить Земли Волка воедино.       Он ловит себя на том, что слишком разгорячился, и заставляет себя расслабиться, глубже откидываясь на спинку кресла.       — М-м. Ты и прав, и не прав одновременно, — хмуро возражает Нолин, постукивая пальцами по подлокотнику. — Прав в том, что Волку нужно объединять Земли, и, судя по тому, что Лютик рассказывал нам на занятиях, у совета есть на этот счет планы. Но это не может быть брак, и на то есть две причины.       — Какие же? — с живым любопытством спрашивает Кагыр.       — Во-первых, ведьмаки бесплодны, — отрезает Нолин. — Мы не можем ни зачать, ни выносить дитя. А династические браки ведь и заключаются ради потомства, верно?       — Справедливо, — признает Кагыр. Это действительно серьезное препятствие. Трудно представить лорда или принца, который охотно выдаст дочь замуж, не имея надежды на внуков, способных закрепить этот союз на века.       — Вторая причина заключается в том, почему мы все сироты, — продолжает Нолин. — У нас не может быть привязанностей или обязательств сильнее, чем верность своим Школам и клятва Волку.       Михал угрюмо кивает.       — Один ведьмачий патруль способен вырезать целую роту солдат, — тихо добавляет он.       — Мы — оружие, — соглашается Эрик, с серьезным выражением встречая взгляд Кагыра. — Очень, очень опасное оружие. На уроках истории нам рассказывают о кризисах престолонаследия и гражданских войнах — о том, какими жуткими они бывают. А теперь представь, насколько все стало бы хуже, если бы на одной из сторон — или на обеих — сражались ведьмаки?       Кагыр вздрагивает. Звучит… пугающе. Та мощь, которую он видел в Каэр Морхене, да окажись она в руках… ну, кого угодно, менее склонного к порядку и более — к хаосу, чем нынешний Владыка…       Континент просто сгорел бы дотла.       — Когда совет составлял требования для консорта, в них внесли условие: любой, кто претендует на эту роль, обязан отречься от всех прочих титулов, — поясняет Нолин. — Лютик был виконтом. Больше — нет. У него нет прав на Леттенхоф. Милена отказалась от притязаний на Роггевен, Ливи — на Денесле, Александр — на Велен. Любой, кто захочет стать спутником ведьмака, должен поступить так же.       Михал пожимает плечами.       — Ты сказал: «долг превыше всего». Для нас — тоже. Наш долг — защищать мир от чудовищ. И это значит, что мы сами не должны ими становиться. Нельзя позволять использовать нас во зло. А это было бы чертовски просто.       Нолин кивает.       — Есть черта, которую нам нельзя переступать ни при каких обстоятельствах. Кто бы ни просил. Мы знаем, что Волк не попросит, и Эскель тоже. Мы знаем, что детеныша этому учат. Но безопаснее всего — не ставить себя в зависимость от посторонних людей… потому что они как раз таки могут попросить.       Кагыр очень рад, что в данный момент сидит.       Принесенная им рыцарская присяга подразумевала жизнь по чести. Но он и помыслить не мог, что эта честь может позволять ему отвергать бесчестные приказы — или служить лишь тем господам, в чьем благородстве не придется сомневаться ни на миг…       Боги, если бы он только мог так жить.       Может… может, если Морврану и впрямь удастся стать человеком, которого выберет принцесса Цирилла, — человеком, способным заслужить одобрение самого Владыки, — тогда он станет именно таким господином.       Может быть.       В конце концов, мечтать не вредно.