Пока горит пламя

      Утро в Мальбонте выдалось серым и приглушённым, когда солнце едва пробивалось сквозь плотную пелену тяжёлых облаков, окрашивая всё вокруг в холодные, невыразительные тона. Проснулся первым и ещё некоторое время лежал, чувствуя, как Вики спит рядом — тёплая, свернувшаяся калачиком и уткнувшаяся лицом в плечо, с тёмными прядями волос, разметавшимися по подушке, и с маленькой упрямой складкой между бровями, будто даже во сне она продолжала переживать вчерашний тяжёлый вечер с Моникой.       Я осторожно выбрался из-под одеяла, стараясь не потревожить её сон, и тихо спустился вниз по старым деревянным ступенькам, которые слегка поскрипывали под ногами. На кухне всё ещё стояли вчерашние кружки с остывшим чаем, на стенках одной из них виднелся тёмный налёт, а на другой засохли сладкие капли мёда. Убрал их в раковину, налил свежей воды в чайник и поставил его на плиту. Пока вода грелась, ненадолго замер у окна, глядя на мокрый после ночного дождя сад, где трава блестела серебром, а где-то вдалеке, за забором соседей, лаяла старая овчарка. В доме царила тяжёлая, почти осязаемая тишина, слишком спокойная для того беспокойства, которое уже начало медленно ворочаться где-то глубоко внутри.       Когда чайник наконец закипел, налил две кружки — крепкий чёрный чай для себя и ромашковый с ложкой мёда для Вики — и поднялся обратно в спальню. Вики уже не спала и сидела в постели, обхватив колени руками и глядя в окно невидящим взглядом. Её глаза были ещё сонными, волосы слегка растрёпаны, но выражение лица уже стало собранным и тревожным. — Доброе утро, — тихо сказал, ставя поднос на тумбочку возле кровати. — Как спалось? — Более-менее… — она потянулась, хрустнув плечами, и взяла свою кружку обеими руками. — Спасибо. Только голова всё равно тяжёлая. Всё время думаю про Ости.       Сел на край кровати и кивнул. — Давай позвоним ей прямо сейчас, пока день ещё не начался по-настоящему.       Вики сделала маленький глоток, поставила кружку обратно, потянулась за телефоном, нашла номер Ости, включила громкую связь и положила телефон между нами на одеяло. Пошли длинные, ровные гудки, один за другим.       Один… два… три… четыре…       Вики нахмурилась и начала нервно постукивать пальцем по краю кружки.       После седьмого гудка тишина повисла особенно тяжело, а потом включился автоответчик с тем же спокойным и немного отстранённым голосом Ости, который просил оставить сообщение после сигнала. Вики дождалась сигнала и заговорила уже заметно настойчивее, чем вчера ночью: — Ости, это снова Вики. Уже утро. Мы звонили вчера, ты не ответила. Нам очень нужно поговорить. Это срочно. Речь о Равене, о твоих родителях… Перезвони, как только услышишь. Пожалуйста. Не игнорируй это.       Она сбросила вызов и посмотрела прямо в глаза. В её взгляде уже плескалось настоящее, глубокое беспокойство. — Это уже странно, — произнесла она тихо. — Вчера ночью не взяла трубку, сегодня утром тоже. Ости не из тех людей, кто просто пропадает и не отвечает на звонки.       Кивнул и ответил: — Может, она испугалась после нашего прошлого разговора и решила затаиться.       Вики не ответила сразу. Вместо этого она открыла мессенджер, где последнее сообщение от Ости было трёхдневной давности — короткое и сухое «Ок, созвонимся позже». Больше там не было ничего: ни одного нового сообщения, ни одного статуса «прочитано». Тогда она перешла в информацию о контакте и нажала на строку «Последний визит». На экране появилась чёткая и холодная надпись: «Была в сети 3 дня назад»       В комнате вдруг стало очень тихо. Слышался только тихий гул отопления где-то внизу и наше собственное дыхание. — Три дня… — почти шёпотом повторила Вики, глядя на эти цифры так, будто они могли измениться от одного её взгляда. — Последний раз она была онлайн три дня назад. С тех пор — ни одного сообщения, ни одного звонка, вообще ничего.       Она подняла глаза. Теперь в её взгляде была уже не просто тревога, а холодное, острое предчувствие настоящей беды. — Люцифер… это не нормально. Если она не появлялась в сети три дня — значит, с ней действительно что-то случилось.       Вики резко встала с кровати, перешагнула через валявшееся на полу полотенце, в которое она была завернута вчера вечером, быстро натянула джинсы и свитер и собрала волосы в небрежный хвост. — Мы едем к ней. Прямо сейчас. Если не откроет — будем решать, что делать дальше. — Согласен. Только давай не будем сразу паниковать.       Вики уже стояла у двери спальни, накинув куртку. На пороге она остановилась и оглянулась. Её лицо было бледным, а губы сжаты в тонкую напряжённую линию. — Я чувствую, что это связано с Равеном.

***

      Дверь дома хлопнула за нами громче обычного. Утро в Мальбонте оставалось серым и тихим, но теперь в воздухе висело тяжёлое, давящее предчувствие. Завёл машину, и мы выехали на пустую улицу, направляясь в другую окраину города, где жила Ости Бельмонт.       Мы ехали через центр на север Мальбонте почти в полной тишине, только мягкий гул двигателя и редкий шорох шин по мокрому асфальту нарушали её. Вики сидела рядом, напряжённо выпрямив спину, и смотрела прямо перед собой, хотя взгляд её то и дело возвращался к телефону, который она крепко сжимала в руках, словно надеялась, что он вот-вот оживёт.        В груди медленно нарастало тяжёлое, холодное предчувствие, будто внутри кто-то невидимый медленно сжимал пружину, готовую в любой момент сорваться с громким щелчком. Это было не просто беспокойство — это было глубокое, неприятное ощущение, что мы уже перешагнули незримую черту и теперь движемся туда, откуда простым «всё в порядке» уже не отделаться.       Когда машина свернула на тихую, ухоженную улочку, где стоял дом Ости, воздух словно стал плотнее и тяжелее. Здесь росли старые, но тщательно подстриженные деревья, их мокрые ветки низко нависали над широким тротуаром, а фонари в стиле прошлого века ещё горели тусклым золотистым светом, хотя утро уже давно вступило в свои права.        Дом Бельмонтов выглядел совсем иначе, чем большинство зданий в этой части города: большой, двухэтажный особняк в классическом стиле, с фасадом из светлого камня, высокими окнами в тяжёлых деревянных рамах и аккуратным, но явно дорогим крыльцом с колоннами. Даже сейчас, в сером утреннем свете, было заметно богатство и статус семьи — ухоженный сад с аккуратными кустами, кованая ограда с изящным узором, широкая подъездная дорожка из тёмного камня. Ни одного огонька в окнах, ни малейшего движения за тяжёлыми занавесками. Только серое небо холодно отражалось в больших стёклах, делая их похожими на пустые, мёртвые глаза старого особняка.       Я припарковался у тротуара напротив массивных дубовых дверей и заглушил двигатель. Тишина, которая наступила после этого, показалась особенно оглушающей. Вики глубоко вдохнула, но выдох получился дрожащим и неровным, будто она изо всех сил пыталась удержать внутри растущую волну тревоги. В её глазах уже не было просто беспокойства — там плескался настоящий страх, смешанный с острым чувством вины, которое она пока не произнесла вслух, но которое я отлично читал в каждом её взгляде.        Она боялась, что именно наши вопросы, именно наше настойчивое копание в прошлом семьи Бельмонт могли стать причиной того, что Ости вдруг исчезла из виду. И эта мысль, судя по всему, жгла её изнутри, не давая дышать спокойно. — Пойдём, — тихо сказал, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно, хотя внутри всё сжималось от неприятного, липкого предчувствия.       Мы вышли из машины одновременно. Холодный утренний воздух сразу ударил в лицо, неся с собой запах мокрой земли, сосен и едва уловимой сырости дорогого старого дерева. Подошли к массивной дубовой двери. Вики нажала кнопку звонка и сразу же отступила на полшага назад, будто боялась, что дверь откроется слишком резко и неожиданно. Мы ждали. Секунды тянулись медленно, почти мучительно.  За тяжёлой дверью не раздавалось ни шагов, ни голоса, ни даже самого лёгкого шороха. Только глухая, тяжёлая тишина богатого дома, который вдруг показался слишком большим и слишком пустым.       Вики позвонила ещё раз, уже дольше, удерживая палец на кнопке несколько долгих секунд. Звук звонка внутри дома был приглушённым, но отчётливым, эхом разнёсшимся по просторным комнатам. И снова — ничего. Ни движения, ни ответа. Сердце стучало всё сильнее, отдаваясь в ушах глухими, тяжёлыми толчками. В груди росло тяжёлое, липкое чувство, которое уже трудно было назвать просто тревогой. Это было настоящее предчувствие беды — холодное, почти физическое, словно кто-то медленно провёл ледяной ладонью вдоль позвоночника.       Вики посмотрела на меня. Её губы были плотно сжаты, а в глазах блестели слёзы, которые она изо всех сил старалась не пустить. — Она не открывает… — прошептала она дрожащим голосом. — Люцифер, она действительно не открывает.       Я положил руку ей на плечо, чувствуя, как под пальцами напряжены мышцы. Сам старался сохранять внешнее спокойствие, но внутри всё кипело от смеси острого беспокойства, злости на себя за то, что мы, возможно, невольно втянули Ости в эту опасную историю, и растущей твёрдой решимости выяснить, что здесь произошло. Мы не могли просто развернуться и уйти. Не теперь, когда три дня молчания Ости превратились в одну большую, пугающую, зияющую пустоту. — Давай обойдём дом, — предложил, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Посмотрим, светятся ли окна с другой стороны. Если нет — попробуем поговорить с соседями.       Вики кивнула, но движение получилось резким и механическим. Она снова бросила долгий взгляд на массивную дверь, будто в последний раз надеялась, что та всё-таки откроется и на пороге появится Ости в своём привычном домашнем свитере, сонная и немного раздражённая нашим ранним визитом. Но дверь оставалась закрытой. Мёртвой. И эта тишина за ней становилась всё более невыносимой с каждой прошедшей секундой.       Мы медленно двинулись вдоль фасада богатого особняка, шаги звучали глухо по мокрому гравию дорожки. Внутри меня росло ощущение, что мы уже не просто ищем пропавшую девушку. Мы вступаем в ту самую тёмную комнату, дверь в которую приоткрылась вчера вечером. И чем ближе мы подходили к заднему двору, тем сильнее становилось чувство, что внутри этого большого, богатого дома нас может ждать что-то, чего уже не получится просто забыть или отложить на потом.       Мы уже почти завернули за угол особняка, когда тяжёлая дубовая дверь вдруг скрипнула и медленно начала открываться. Этот звук — низкий, протяжный, будто старое дерево нехотя уступало — заставил нас обоих резко остановиться. Сердце ухнуло куда-то вниз, а потом забилось часто и неровно, наполняя грудь смесью облегчения и нового, ещё более острого напряжения.        Вики замерла рядом, её пальцы инстинктивно вцепились в мою руку, а дыхание стало коротким и прерывистым.       На пороге стояла мать Ости — Элизабет Бельмонт. Высокая, статная женщина лет шестидесяти с безупречной осанкой, которая даже в домашнем виде сохраняла аристократическую холодность. Её тёмные волосы были собраны в аккуратный низкий пучок, на лице — минимум косметики, но взгляд серо-голубых глаз был острым и пронизывающим, как всегда.        На ней был тёмно-серый кашемировый кардиган поверх белой блузки и длинная юбка, которая выглядела слишком официальной для раннего утра в собственном доме. Она смотрела на нас без улыбки, с лёгким, едва заметным раздражением, которое, однако, не могло полностью скрыть усталость и напряжение, залёгшие в уголках её глаз и вокруг губ.       Несколько секунд мы просто стояли и смотрели друг на друга в тяжёлой, давящей тишине. В груди у меня боролись сразу несколько чувств: облегчение от того, что дверь наконец открылась и дом не оказался полностью пустым, смешанное с растущим недоверием и тревогой. Почему именно мать Ости открывает дверь? Где сама Ости? И почему в глазах Элизабет Бельмонт нет ни капли удивления при виде нас, только эта холодная настороженность?       Вики первой нарушила молчание, её голос прозвучал чуть хрипло от волнения: — Здравствуйте, Элизабет. Мы… мы ищем Ости. Она не отвечает на звонки уже несколько дней. Мы очень беспокоимся.       Элизабет Бельмонт смотрела на Вики несколько долгих секунд, не моргая, будто оценивала каждое слово. Потом её взгляд медленно переместился на меня, и в нём мелькнуло что-то похожее на узнавание, смешанное с лёгким презрением. Она слегка приподняла подбородок, сохраняя идеальную осанку. — Ости нет дома, — ответила она спокойно, но в голосе слышалась тщательно сдерживаемая холодность. — Она уехала на несколько дней. По делам.       Слова прозвучали ровно, почти равнодушно, но что-то в них кольнуло меня остро и неприятно. Внутри поднялась волна раздражения, смешанного с недоверием. «По делам». После трёх дней полного молчания. После того, как она не выходила в сеть и не отвечала ни на один звонок. Это звучало слишком гладко, слишком отрепетированно. Вики рядом со мной напряглась ещё сильнее, её пальцы сжались на моей руке почти до боли. — Когда она уехала? — спросила Вики, стараясь говорить спокойно, но в её голосе уже прорывалась дрожь. — И почему она не отвечает на сообщения? Мы звонили ей вчера вечером и сегодня утром. Последний раз она была онлайн три дня назад.       Элизабет слегка прищурилась. Её губы сжались в тонкую линию, а в глазах промелькнуло что-то тёмное — то ли раздражение, то ли тщательно скрываемая тревога. — Моя дочь взрослая девушка, — ответила она с лёгким нажимом. — Она не обязана отчитываться перед каждым, кто ей позвонит. Если Ости решила взять паузу и не выходить на связь, это её право. Я передам ей, что вы заходили, когда она вернётся.       Она уже начала медленно закрывать дверь, но Вики сделала быстрый шаг вперёд, голос её стал настойчивее и громче: — Элизабет, пожалуйста. Мы не просто так приехали. Это важно. Речь идёт о Равене.       Дверь замерла на полпути. Элизабет Бельмонт посмотрела на Вики долгим, тяжёлым взглядом, в котором теперь ясно читалась не просто холодность, а настоящая, ледяная неприязнь. В воздухе повисло напряжение, густое и почти осязаемое.        У меня внутри всё сжалось в тугой узел: смесь злости на эту женщину, которая явно что-то скрывала, и острого беспокойства за Ости, которое теперь стало ещё сильнее. Было ясно, что мать Ости не собирается ничего рассказывать. Более того — она явно хотела, чтобы мы как можно быстрее ушли. — Я сказала всё, что могла, — произнесла Элизабет тихо, но твёрдо, и в её голосе не осталось ни капли тепла. — Ости нет дома. Не стоит больше беспокоить нас по этому поводу.       Дверь начала закрываться снова — медленно, но решительно. Вики сделала ещё полшага вперёд, но я мягко удержал её за руку, чувствуя, как в груди поднимается горячая волна бессилия и гнева. Мы стояли на пороге богатого, холодного дома, а за спиной Элизабет Бельмонт простиралась тишина, которая теперь казалась ещё более зловещей и тяжёлой.       И в этот момент стало окончательно ясно: что бы ни произошло с Ости, её мать знала гораздо больше, чем собиралась сказать. — Вики, пойдём, — тихо сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно, хотя внутри всё сжималось от раздражения. — Здесь мы сейчас ничего не добьёмся.       Вики резко повернулась ко мне. Её глаза горели — в них смешались отчаяние, злость и то самое упрямство, которое я так хорошо знал. Она выдернула руку из моей ладони и сделала полшага обратно к двери, будто собиралась снова нажать на звонок или даже постучать. — Нет, мы не можем уйти просто так! — её голос прозвучал громче, чем она, наверное, хотела, с нотками дрожи и возмущения. — Ости пропала, Люцифер. Три дня молчания, и её мать стоит тут и спокойно врёт нам в лицо, что она «уехала по делам». Мы не можем просто развернуться и поехать домой, как будто ничего не произошло!       Я видел, как сильно она переживает: плечи напряжены, дыхание частое, пальцы сжаты в кулаки. В ней сейчас боролись страх за Ости и жгучая вина, которая всё сильнее давила на неё с каждым часом. Она чувствовала себя ответственной за то, что мы начали раскапывать эту историю, и теперь не хотела отступать ни на шаг. Но я также понимал, что если мы продолжим давить сейчас, то только заставим Элизабет закрыться ещё плотнее — или, что хуже, она может предпринять какие-то шаги, о которых мы даже не узнаем.       Я снова взял её за руку, на этот раз крепче, и посмотрел прямо в глаза, стараясь передать спокойствие, которого на самом деле не чувствовал. — Вики, послушай меня, — сказал тихо, но твёрдо. — Я понимаю, как тебе сейчас тяжело. Я тоже не хочу уходить, просто бросив всё. Но если мы будем стоять здесь и устраивать сцену, то только навредим. Элизабет ничего нам не скажет. Она явно что-то скрывает, и мы оба это чувствуем. Нам нужно уйти сейчас, пока она не позвонила в полицию. Не хватало чтобы мы оказались рядом с Винчесто.       Вики смотрела на меня, тяжело дыша. В её глазах всё ещё плескалось сопротивление, но она уже начала слушать. Я продолжил, понизив голос ещё больше: — У меня есть план. Мы не будем сидеть сложа руки. Но для этого нам нужно подготовиться.       Она молчала несколько долгих секунд, глядя то на закрытую дверь, то на меня. Я видел, как в ней идёт внутренняя борьба: желание немедленно что-то сделать боролось с пониманием, что я прав. Наконец она тяжело выдохнула, плечи слегка опустились, хотя напряжение из тела так и не ушло. — Хорошо… — произнесла она тихо, почти через силу.       Мы медленно отошли от двери богатого особняка. За спиной осталась тяжёлая тишина и холодный взгляд Элизабет Бельмонт, который, казалось, всё ещё следил за нами сквозь закрытую дверь.       Пока мы шли обратно к машине, в голове уже начал формироваться план: нужно было собрать все ниточки, которые у нас были — разговоры с Моникой, старые документы, всё, что мы знали о Равене и Бельмонтах. Потому что теперь стало окончательно ясно — семья Ости не просто скрывает правду. Они готовы защищать её любой ценой.