Пока горит пламя

      Я быстро оглядел подвал, сердце колотилось тяжело и часто, а мозг лихорадочно искал выход. В дальнем углу, за старым деревянным шкафом и грудой пыльных коробок, виднелась небольшая ниша — тёмный, узкий закуток между стеной и массивным металлическим стеллажом, заставленным старыми банками и инструментами. Место было тесным и неидеальным, но в тусклом свете единственной лампочки оно оставалось почти незаметным. Это был наш единственный шанс.       Не раздумывая ни секунды, я схватил Вики за руку и резко потянул её за собой в эту нишу. Она едва успела подавить короткий вздох. Мы вжались в холодный угол, прижавшись друг к другу спинами к стене. Притянул Вики ближе, закрывая её собой насколько возможно. Ости, всё ещё сидевшая на стуле, мгновенно поняла, что происходит. Она быстро спрятала почти освобождённые руки за спину, сделав вид, что верёвки всё ещё крепко держат её, и опустила голову, стараясь дышать ровнее.       Шаги уже спускались по лестнице — тяжёлые, уверенные, неторопливые. Сначала появился отец Ости — высокий, широкоплечий мужчина с седеющими волосами и строгим, властным лицом. Он вошёл первым, окинул подвал холодным взглядом и остановился в нескольких шагах от стула дочери.        Следом за ним спустилась Элизабет Бельмонт. Она закрыла за собой дверь в подвал и встала рядом с мужем, скрестив руки на груди. В тусклом свете её лицо казалось ещё более холодным и жёстким.       Ости не поднимала головы. Её плечи слегка дрожали, но она старалась держать себя в руках.        Отец заговорил первым — низким, ровным голосом, в котором не было ни капли тепла: — Ну что, подумала? Или нам придётся продолжить наш разговор более убедительными методами?       Элизабет добавила, не дожидаясь ответа дочери: — Время вышло, Ости. Мы не собираемся играть с тобой в эти игры всю ночь. Говори, где посылка. И не вздумай снова врать.       Ости молчала несколько долгих секунд. Потом тихо, но с заметной дрожью в голосе произнесла: — Я уже сказала… я ничего не знаю ни о какой посылке…       Отец тяжело вздохнул, сделал шаг ближе и наклонился к ней. Его тень упала на лицо дочери. — Ты разочаровываешь нас, дочь. Равен тоже думал, что может что-то скрыть от семьи. Посмотри, чем это для него закончилось.       Элизабет подошла с другой стороны и положила руку на плечо Ости — жест выглядел почти заботливым, но пальцы сжались слишком сильно. — Мы даём тебе последний шанс. Подумай о своей жизни. О том, что будет с тобой, если ты продолжишь молчать. Та же участь, что и у брата. Тихо. Быстро. И никто даже не узнает, куда ты пропала.       Вики рядом со мной дрожала всем телом. Я чувствовал, как её дыхание становится всё более прерывистым, а пальцы впиваются мне в руку. Сам я стоял неподвижно, прижавшись к холодной стене, и старался дышать как можно тише. Мы находились всего в нескольких метрах от них — достаточно близко, чтобы слышать каждое слово, каждое дыхание. Один неверный звук, одно неосторожное движение — и нас заметят.       Ости подняла голову. На её лице, несмотря на страх, появилось выражение горькой решимости. — Вы убили моего брата… — прошептала она. — И теперь хотите убить меня. За какую-то посылку, о которой я даже не слышала. Вы оба — чудовища.       Отец выпрямился. Элизабет убрала руку с её плеча и сделала шаг назад. В воздухе повисла тяжёлая, опасная тишина.       Я крепче прижал Вики к себе, чувствуя, как напряжение в подвале становится почти невыносимым.       Отец Ости стоял неподвижно несколько долгих секунд, глядя на дочь сверху вниз с холодным, почти брезгливым выражением. Потом медленно сунул руку под пиджак и достал пистолет — чёрный, компактный, с матовым покрытием. Металл тускло блеснул в свете единственной лампочки. Вики рядом со мной резко втянула воздух и вжалась спиной в стену, её тело мгновенно окаменело от ужаса. Я крепче обхватил её за талию, стараясь удержать на месте, хотя сам почувствовал, как по спине пробежал ледяной озноб.       Ости тоже увидела оружие. Её глаза расширились от животного страха, лицо побледнело до синевы, а дыхание превратилось в короткие, судорожные всхлипы. Она попыталась отодвинуться вместе со стулом, но верёвки не дали ей сдвинуться ни на сантиметр.       Отец поднял пистолет и, не целясь в дочь, выстрелил прямо рядом с её головой — в бетонную стену подвала. Громкий, оглушительный хлопок разорвал тишину. Пуля выбрила бетон, осыпав Ости мелкой пылью и осколками. Запах пороха мгновенно заполнил сырое помещение.       Ости закричала — коротко, пронзительно, отчаянно. Её тело дёрнулось так сильно, что стул едва не опрокинулся. Потом она разрыдалась — громко, безудержно, по-детски всхлипывая и дрожа всем телом. Слёзы потекли по щекам, смешиваясь со следами от пощёчин. — Я ничего не знаю! — закричала она сквозь рыдания, голос срывался и ломался. — Пожалуйста… я правда ничего не знаю ни о какой посылке! Равен мне ничего не говорил! Клянусь! Не стреляйте… пожалуйста, не надо…       Она плакала навзрыд, опустив голову, плечи её тряслись, а дыхание превратилось в тяжёлые, судорожные всхлипы. Страх в её голосе был таким искренним и глубоким, что даже мне на мгновение стало тяжело дышать. Вики рядом со мной тоже дрожала всем телом. Её пальцы впились мне в руку так сильно, что ногти прорвали кожу сквозь рубашку. Она прижалась лицом к моему плечу, стараясь не издать ни звука, но я чувствовал, как её дыхание стало прерывистым и горячим, а по щекам текли молчаливые слёзы. Вики была в ужасе — не только за Ости, но и от понимания, на что способны родители Бельмонт. Её тело сотрясала мелкая дрожь, и я боялся, что она может не выдержать и издать хоть один звук.       Отец Ости медленно опустил пистолет, но не убрал его. Лицо его потемнело от злости. Он повернулся к жене и произнёс низким, раздражённым голосом: — Она действительно ничего не знает. Смотри, как трясётся. Если бы знала — уже давно бы сказала. Равен, похоже, не успел или не захотел ей ничего рассказывать.        Элизабет Бельмонт стояла рядом, скрестив руки на груди, и холодно смотрела на плачущую дочь. Она ответила спокойно, но в её тоне слышалась железная решимость: — Возможно. Но отпускать её мы всё равно не можем. Она слишком много знает. Даже если не про посылку, то про Равена. Если она выйдет отсюда и начнёт говорить… всё рухнет. Мы не можем рисковать.       Отец кивнул, не отводя взгляда от Ости, которая продолжала тихо всхлипывать, сжавшись на стуле. — Значит, оставляем её здесь. Пока не придумаем, что делать дальше. Пусть посидит и подумает. Может, память всё-таки вернётся.       Он снова поднял пистолет, повертел его в руках и сунул обратно под пиджак. Элизабет бросила последний тяжёлый взгляд на дочь, потом повернулась к мужу. — Пойдём. Пусть побудет одна. Страх иногда лучше любых допросов.       Они оба направились к лестнице. Шаги снова застучали по ступенькам — сначала отца, потом матери. Дверь в подвал закрылась с тяжёлым стуком, и в помещении снова воцарилась тишина, нарушаемая только тихим, надрывным плачем Ости.       Мы с Вики ещё несколько секунд стояли неподвижно в своей нише, боясь пошевелиться. Только когда шаги полностью затихли наверху, я осторожно выдохнул и посмотрел на Вики. Её лицо было мокрым от слёз, глаза — полными ужаса и беспомощности.              Теперь мы знали правду. И эта правда оказалась гораздо страшнее, чем мы могли себе представить.       Как только шаги родителей полностью затихли наверху и дверь в подвал захлопнулась, мы с Вики выскочили из ниши. Я бросился к Ости первым, Вики — следом. Руки у меня слегка дрожали от пережитого напряжения, но движения оставались быстрыми и точными. Мы молча, почти не дыша, начали развязывать верёвки. Узлы были тугими и грубыми, но через пару минут нам удалось освободить сначала руки, потом ноги Ости.       Она сразу обмякла на стуле, всхлипывая и растирая запястья, на которых остались красные следы от верёвок. Слёзы всё ещё текли по её щекам, а взгляд был растерянным и испуганным. — Вы…  здесь… — прошептала она дрожащим голосом. — Я думала… думала, что уже никак не выберусь…       Вики обняла её быстро и крепко, прижав к себе. — Тише, — прошептала она ей на ухо. — Не сейчас. Нам нужно уходить. Прямо сейчас.       Я помог Ости встать. Ноги у неё подкашивались, и мне пришлось поддерживать её под локоть. Она была слабой, дрожащей, но в глазах уже появилась искра решимости, смешанная с остатками страха. — Мы не можем выходить через парадную дверь, — тихо сказал я. — Шум привлечёт их внимание. Пойдём обратно тем же путём, через окно в твоей спальне. Это единственный относительно тихий вариант.       Ости кивнула, не споря. Мы втроём осторожно поднялись по подвальной лестнице. Я шёл первым, приоткрыл дверь и прислушался. В доме было тихо — только где-то на втором этаже едва слышно играла классическая музыка, видимо, родители пытались успокоить нервы. Мы быстро, но бесшумно двинулись по коридору первого этажа, потом поднялись по главной лестнице, стараясь ступать только по ковровой дорожке.       Каждый шаг давался тяжело. Ости шла между нами, опираясь то на меня, то на Вики. Её дыхание было прерывистым, а глаза то и дело испуганно обегали тёмные углы дома, в котором она выросла и который теперь стал для неё тюрьмой.       Наконец мы добрались до её спальни. Я первым подошёл к окну, через которое мы проникли в дом, осторожно открыл его и выглянул наружу. В саду было темно и тихо, только ветер слегка покачивал ветки старого дуба. Путь к забору был свободен. — Сначала ты, — шепнул я Ости. — Я помогу.       Я подхватил её под руки и помог перелезть через подоконник. Она спустилась по толстому стволу дерева довольно неуклюже, но без шума. Следом за ней спустилась Вики. Я вылез последним, аккуратно закрыв окно за собой, чтобы не оставить явных следов.       Быстро пересекли сад, прячась за кустами и деревьями. Ости двигалась медленно, всё ещё пошатываясь, но страх гнал её вперёд. Когда мы добрались до забора, я помог обеим девушкам перелезть, а потом перебрался сам. Только оказавшись на другой стороне, на тихой улочке, мы позволили себе чуть ускорить шаг.       Мы почти бежали к машине, которую оставили за два квартала. Ости тяжело дышала, то и дело оглядываясь назад, будто боялась, что родители вот-вот выскочат следом. Вики шла рядом с ней, поддерживая под руку, и тихо шептала слова поддержки, хотя сама всё ещё дрожала после всего увиденного и услышанного. Когда мы наконец сели в машину и я завёл двигатель, тишина салона показалась почти оглушительной. Ости сидела на заднем сиденье, обхватив себя руками, и тихо плакала — уже не от страха, а от пережитого ужаса и облегчения одновременно.       Я посмотрел в зеркало заднего вида, потом на Вики, которая сидела рядом и всё ещё сжимала мою руку. — Мы выбрались, — тихо сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Теперь главное — уехать как можно дальше от этого дома. А потом… потом будем решать, что делать дальше.       Машина тихо тронулась с места и растворилась в ночной темноте Мальбонте, увозя нас троих прочь от богатого особняка Бельмонтов, где правда оказалась страшнее любых ночных кошмаров.

***

      Дом встретил нас знакомой тишиной и тёплым запахом старого дерева. Я сразу включил свет только на кухне и в гостиной, чтобы не привлекать лишнего внимания со стороны соседей. Вики помогла Ости подняться по ступенькам крыльца, а я запер дверь на два оборота и задвинул тяжёлый засов.       Теперь мы сидели в гостиной. Ости устроилась в большом старом кресле у камина, плотно укутанная в толстое шерстяное одеяло, которое Вики принесла из спальни. В руках она держала большую кружку с горячим чёрным чаем, от которого поднимался лёгкий пар. Её пальцы обхватывали кружку так крепко, будто это была единственная вещь, которая ещё удерживала её в реальности. Лицо Ости было бледным, под глазами залегли тёмные тени, а на левой щеке до сих пор виднелся ярко-красный след от пощёчины матери. Она смотрела в кружку невидящим взглядом, иногда тихо вздрагивая, когда воспоминания о подвале накатывали особенно сильно.       Вики сидела рядом на диване, поджав ноги, и не отводила от Ости тревожного взгляда. Я стоял у камина, подбрасывая дрова, чтобы огонь горел ровнее и теплее. Тепло медленно разливалось по комнате, но холод, который мы все принесли с собой из того дома, уходить не спешил. Ости сделала маленький глоток чая, поморщилась от горячего, а потом тихо, почти шёпотом произнесла: — Спасибо… что вытащили меня оттуда. Я уже думала… что не выберусь.       В её голосе всё ещё слышалась дрожь, но в нём появилась и новая, едва заметная твёрдость. Она подняла глаза — сначала на Вики, потом на меня. — Они правда собирались меня убить. Если бы не вы… — она замолчала, сглотнула и крепче сжала кружку. — Мама сказала, что я закончу так же, как Равен. И отец… он выстрелил прямо рядом с моей головой. Я до сих пор слышу этот звук.       Вики протянула руку и осторожно коснулась её колена поверх одеяла. — Мы слышали всё, — тихо сказала она. — Каждый крик. Каждое слово. Мы были наверху, в твоей комнате, когда они спустились.       Ости кивнула медленно, будто подтверждая что-то сама себе. Она сделала ещё один глоток чая, потом поставила кружку на маленький столик рядом с креслом. Руки её всё ещё слегка дрожали. — Они спрашивали про какую-то посылку. Говорили, что Равен перед смертью что-то отправил. Я действительно ничего об этом не знаю…       Я присел на край дивана напротив неё и посмотрел прямо в глаза. — Ты в безопасности. Пока. Но мы должны понять, что делать дальше. Твои родители не остановятся. Они уже показали, на что способны.       Ости плотнее закуталась в одеяло, будто пыталась спрятаться внутри него. Огонь в камине потрескивал, отбрасывая тёплые оранжевые блики на её лицо. Она долго молчала, глядя в пламя, а потом тихо произнесла: — Я не хочу возвращаться туда. Никогда. Они… они убили моего брата. И готовы были убить меня. Из-за какой-то посылки, из-за денег, из-за репутации семьи… Я больше не могу жить с этим.       В её голосе звучала не только усталость и страх, но и растущая, холодная решимость. Вики посмотрела на меня, потом снова на Ости. В комнате повисла тяжёлая, но уже не такая пугающая тишина. Мы трое сидели в гостиной дома в Мальбонте — укутанная в одеяло девушка, которая только что сбежала из собственного ада, Вики, всё ещё дрожащая от пережитого ужаса, и я, который понимал, что теперь нам придётся идти до конца.       Ости ещё долго сидела, глядя в почти остывший чай, словно пыталась найти в тёмной жидкости ответы на все вопросы, которые сейчас кружились у неё в голове. Наконец она поставила кружку на столик и медленно, будто каждое движение давалось с трудом, поднялась с кресла. Одеяло соскользнуло с её плеч, но она тут же подхватила его и снова закуталась. — Я не хочу идти наверх, — тихо сказала она, не глядя ни на кого из нас. Голос был хриплым и усталым. — Я останусь здесь. На диване. Если можно.       Вики сразу кивнула, не давая мне даже открыть рот. — Конечно можно. Мы не будем тебя заставлять. Диван большой, мягкий. Сейчас я принесу ещё одно одеяло и подушку.       Она быстро встала и почти бегом поднялась по лестнице. Я остался с Ости. Она стояла посреди гостиной, маленькая и потерянная в этом большом старом доме, и смотрела на огонь, который уже начал угасать. — Спасибо, — прошептала она снова. — За то, что не гоните. Я… я правда не смогу сейчас быть одна в комнате. Каждый раз, когда закрываю глаза,       слышу голос матери и этот выстрел у самого уха.       Я подошёл ближе и осторожно поправил одеяло на её плечах. — Никто тебя не гонит. Здесь ты в безопасности. Дверь заперта, засов на месте. А мы будем наверху. Если что-то понадобится — просто позови. Мы услышим.       Вики вернулась через пару минут с толстым пуховым одеялом и большой подушкой в чистой наволочке. Вместе мы быстро устроили Ости на диване. Она легла, свернувшись калачиком, и мы укрыли её двумя одеялами — тем шерстяным, которое она уже облюбовала, и новым, более тёплым.  Вики заботливо подоткнула края, чтобы нигде не дуло, и поставила на столик рядом с диваном стакан воды и маленькую лампу, которую можно было включить, если станет совсем страшно.       Ости смотрела на нас снизу вверх. В полумраке гостиной её лицо казалось совсем бледным, а глаза — огромными и усталыми. — Спокойной ночи, — тихо сказала Вики, погладив её по волосам. — Мы оставим свет в коридоре и на лестнице. Чтобы не было совсем темно. — Спокойной ночи… — едва слышно ответила Ости. Она уже закрывала глаза, но пальцы всё ещё цеплялись за край одеяла, будто боялась, что кто-то придёт и снова утащит её в подвал.       Я потушил верхний свет в гостиной, оставив только слабое тёплое свечение камина и маленькую лампу на столике. Огонь почти догорел, но угли ещё тлели, отбрасывая мягкие оранжевые блики на стены и на лицо спящей девушки.       Мы с Вики тихо поднялись по лестнице. Ступеньки едва слышно скрипнули под нашими шагами. Когда мы вошли в спальню и закрыли за собой дверь, Вики сразу прижалась ко мне, уткнувшись лицом в мою грудь. Я обнял её, чувствуя, как она всё ещё слегка дрожит. — Она боится даже своей собственной тени теперь, — прошептала Вики.  — Она сильная, — ответил я тихо, гладя её по спине. — Просто сегодня ей пришлось пройти через ад. Завтра будет легче.       Мы разделись в тишине, легли в нашу большую кровать и выключили свет. Но сон не шёл. Сквозь приоткрытую дверь спальни было слышно, как внизу, в гостиной, тихо потрескивают последние угли в камине. А где-то там, на диване, лежала Ости — одна в темноте, с воспоминаниями о выстреле и голосе матери, которая хотела её убить.       Я лежал, глядя в потолок, и знал, что этой ночью никто из нас троих по-настоящему не уснёт.