я за спиной твоей шорох и шум

А я в наушниках твоих совсем недавно Засев там плотно, другим мотивам звучать не дал я

Неделя гонщика сливалась в монотонный день, который заканчивался лишь после Гран-при. И по пути к основной цели Макс часто спотыкался об интервью, брифинги и фотосессии, суть которых забывал, буквально переступая порог собственного номера в ожидании предстоящей работы. Отдыхать удавалось редко, но если и удавалось, то зачастую это становилось достоянием общественности. Именно поэтому Макс выдыхал, лишь оставаясь в одиночестве. Или не совсем в одиночестве? Макс сбросил кроссовки на входе, шагая босыми ногами по прохладному полу чистого номера. Его позабавили лебеди из полотенец на кровати. Но внимание переманил белый конверт на стеклянном журнальном столике. Под прыжком Ферстаппена прогнулся матрас, пока пальцы выуживали содержимое из конверта. Карта Таро, кажется, — Паж Мечей. Ни подпись, ни картинка ничего ему не говорили. Собственно, как и местонахождение этого конверта в номере. Макс внимательно осмотрел карту, пытаясь найти хоть что-то, указывающее на личность отправителя, разорвал бумагу в поисках дополнительных деталей. Ничего. Абсолютно ничего. И это напрягало, пожалуй, больше всего. Кто-то был в его номере, кто-то оставил этот конверт, и кто-то остался незамеченным. Макс сжался, поднимаясь в кровати. Лебедь больше не забавлял, и чистота казалась неуютной, скрывающей надвигающуюся неминуемую опасность. Из размышлений вырвал телефонный звонок. На дисплее показался контакт отца: — Да, пап, — Макс сжал губы в плотную полоску, разглядывая мальчика с мечом в руках, воинственно настроенного и глядящего вдаль. — Нет, всё в порядке, просто какие-то придурковатые фанаты зло шутят и мешают жить. Может, кто-то из персонала подбрасывает конверты. Ферстаппен, решая не разбираться, выбросил карту вместе с конвертом, наворачивая круги по комнате и отвлекаясь от увиденного на болтовню с Йосом. — Нет, не пойду искать по камерам. Просто на ресепшене попрошу сменить мне уборщика или уборщицу. — Начало твоего проигрыша, — Джордж увеличил окно прямой трансляции на ноутбуке, разглядывая напряжённое лицо Макса и отпивая апельсиновый сок. — Знаки, данные свыше, могут спасти жизнь, — он весело просвистел себе под нос незамысловатую мелодию, переключая разговор Макса из динамика в наушники и приступая к обеденной тренировке перед квалификацией.

***

Папка с фотографиями посетителей номера Макса упала на стол. Кармен даже не дёрнулась, продолжая жевать свой стейк с кровью. Джордж пододвинул ногой стул и развалился за столиком аутентичного итальянского ресторана, жестом прося официанта принести то же блюдо: — Интересно, как ты себя чувствуешь, когда смотришь ему в глаза, — Кармен аккуратно обмакнула губы салфеткой и отряхнула руки от невидимой грязи, прежде чем бегло пролистать крафтовую папку с фото. — Оргазмирую, не поверишь, — Расселл злобно сощурил глаза, а после скорчил свою самую противную ёрническую гримасу, глотая совестливую тошноту в горле. С того момента, как тень Макса накрыла его собственную, жизнь несколько изменилась. Не сказать, что кардинально, но кое-что в Ферстаппене стало понятнее и не могло не вызывать омерзения в самом себе. Джордж никогда не хотел бы проникаться сочувствием и пониманием к человеку, которого должен ненавидеть. К человеку, который обещал разбить его голову об асфальт. К человеку, который в случае обнаружения всего затеянного сведёт его карьеру и жизнь в могилу. А может, даже вывезет за город, на какое-нибудь тайное ранчо, где тело Расселла даже не подумают искать. — Рад, что у тебя отличный аппетит, — Джордж недовольно хмыкнул и кивком головы поблагодарил официанта за поданное блюдо. — Не мой висок под дулом, так что я ещё умудряюсь отлично спать. Тебе бы тоже не помешало — ну, если тебе интересно моё мнение, — Кармен елейно улыбнулась, делая небольшой глоток красного полусладкого. — Пожалуйста, постарайся улыбнуться для фото не так, словно я выпустила тебя из подвала. Нужно для твоих же соцсетей, — она сделала пару снимков с измученным Расселлом, придумывая, как подписать посты, а после достала из сумки айпад. — Новый этап, нужна ещё информация. Джордж без особого энтузиазма пролистал короткую заметку, давясь непрожёванным куском мяса. — Они хотят… что? — Расселл сдержался от того, чтобы швырнуть планшет, словно тот был заражён проказой. Но лицо с субтитрами выдало весь уровень отвращения за раз. Большего пренебрежения и недовольства изобразить было бы задачей с галочкой. Но Джордж все же сумел выразить весь свой спектр омерзения. — Как они себе представляют выполнение этой задачи за неделю? Ладно телефон, — Расселл намекал на прослушку непосредственно в телефоне Макса, о которой просил заказчик, — но паддок? — его брови выразительно округлились. — Напоминаю, что в гараже камеры не стоят только в нашей заднице. Мы не дышим без объектива. Даже если я пронесу в уретре жучок, без пристального внимания к своей персоне не достану его при всех. И тем более не установлю. Последнее — абсолютно исключено, — Джордж раздражённо отбросил планшет, прикусывая щёку изнутри и погружаясь в глубокие раздумья. — Ты сделаешь это, — Кармен не спрашивала, не просила и не уговаривала. Она знала, что он это сделает, — лишь вопрос времени, как это будет организовано. Он любил нагнетать и умалять собственные возможности и достижения. Однако проницательности и изобретательности его мыслительных шестерёнок мог позавидовать даже высокотехнологичный компьютер — как минимум потому, что у машины не было той же харизмы, обаяния, внешности и чрезмерно длинного веера невинно хлопающих ресниц. Джордж, помимо грандиозного нытика, был фантастическим профессионалом. И Кармен знала об этом. Она этим восхищалась. И даже некогда любила. — Нужно только на Гран-при? Или на квалификацию в том числе? — Расселл прикидывал варианты, и ни один из них пока не казался возможным. Он вертел в голове картину из пазлов, которая упорно отказывалась сходиться в деталях. — Уточнений не было. Думаю, Гран-при будет достаточно, — Кармен допила свой бокал, протягивая руку к нетронутому вину Джорджа. — Будешь есть? — С такими просьбами пусть удвоят оплату. Я рискую сейчас не только репутацией, — Расселл протянул Кармен своё вино, вновь погружаясь в сложные мыслительные процессы. Кубик Рубика в его голове завертелся с новой силой, только в этот раз цвета не сходились даже на две клетки. Его настольные игры с Максом Ферстаппеном становились сложнее детского интереса и развлечения. — До Гран-при три дня. Этого хватит на вторую часть работы. Для телефона оленёнка мне нужно больше времени. — До Японии справишься? — Может, до Сахира? — Не хуей на глазах.

***

Я тот самый распиздатый «Бумер» О котором ты грезил ночами Но я с тобой чуть с голодухи не умер, я — тот самый громкий голос отчаяния

Ферстаппен был не только ослом, но и ублюдком. Расселл приходил к таким выводам каждый раз, когда на интервью в вопросах про Джорджа всплывали ответы из разряда: «А… “Мерседес”? Они видят только заднее антикрыло, не больше». Самодовольное нечто не удосуживалось даже произнести имя Джорджа. Вдруг язык закостенеет и рассыплется пеплом прямо во рту. К середине сезона они из раза в раз налаживали отношения. Но после зимнего перерыва в мире Макса, видимо, происходило обнуление. И Расселлу вновь из раза в раз приходилось завоёвывать не то что уважение, а просто нормальное произношение своего имени, когда дело доходило до вопросов. Квалификация была не самой удачной. К машине с не своим ритмом жизни приходилось привыкать чуть дольше. Интегрировать свою жизнь в чужую, учитывая бешеный ритм, было труднее, чем Джордж представлял себе в самом начале. Именно поэтому все два дня Расселл был больше похож на сонную муху, утонувшую в навозе, нежели на достойного противника. И насмешки Ферстаппена были весьма оправданы, собственно, как и насмешки всего пелотона. Но почему-то именно насмешки Макса были самыми противными: подмывало желание поставить его на место информацией, которую Джордж просто не мог знать. На руках было больше карт, но у Макса было больше возможностей по одной простой причине — он играл честно. Чего нельзя сказать о Расселле, который медленно приспосабливался к ритму, привычкам и даже реакциям. Болото чужой реальности уже сковывало лодыжки. Конечно, он пытался набрать воздуха для подстраховки, но когда начинаешь тонуть, кислорода всё равно становится недостаточно. И момент, когда ты захлебнёшься, остается вопросом времени, а не выдержки. А захлебнуться в Максе Ферстаппене было бы весьма унизительно. Пока что Джордж мог отделять, где его собственная мысль, а где украденная у Ферстаппена привычка. Но это пока что. С каждым совместным звонком его семье, с каждым подслушанным диалогом в номере, с каждой подсмотренной встречей, с каждым косым взглядом на брифинге Расселл терял частички своей идентичности. Что он придумал сам? А что позаимствовал у Макса? Сейчас они одинаково криво усмехались на одни и те же шутки. Едко отвечали на глупости. И периодически синхронно кивали на какие-то утверждения. Они жили в одном биоритме и, кажется, уже одинаково дышали. Лучше бы он по наставлениям Кармен копался в его мусоре, а не в его личности. Личности, которая душила личность самого Расселла. Джордж не просто следил. Джордж уже натягивал чужую кожу и ощущал, каково это — быть им, но никогда самостоятельно не суметь дотянуться до тех же высот. Быть тенью Ферстаппена ощущалось как шагать впереди и отставать одновременно. Как колющая зависть и удушливое превосходство. Как казаться и не суметь достичь. За спиной Макса, в теле Макса, в привычках Макса было безопасно, комфортно и даже несколько праздно. Но это всё ещё никогда не могло принадлежать ему по-настоящему. Быть его. Стать им. Утопичная мечта параллельной реальности, где за Расселлом тоже могли бы следить, тоже могли бы хотеть, тоже могли бы в него завистливо залезть и засесть. — Меня, кстати, Джордж зовут, если тебя опять спросят о моих успехах, а не «этот из “Мерседеса”», — Расселл демонстративно упал на диван рядом с Максом, протягивая ему Ред Булл без сахара. Он знал, что Ферстаппен уснул лишь под утро. Слушал, как тот читал голландские сказки капризничающей Лили. Та почему-то успокаивалась лишь под хриплый голос отца, что улыбался ей по видеозвонку. Хотя почему «почему-то»? Расселл с каждым днём всё больше понимал почему. Макс неторопливо рассказывал всё, что знал. Его голландский звучал мягко, а улыбка маячила на губах, когда он с особым удовольствием смаковал и раскатывал на языке родные и привычные слова. А когда сказки заканчивались, Ферстаппен судорожно искал что-то в интернете, зачитывая Пи и Лили перед сном. Джордж клевал носом и синхронно с Максом зевал. Расселл уже был вхож в его дом больше, чем могло быть позволено кому бы то ни было. Они уже вместе спали, если совсем упустить детали. И это звучало несколько пошло и пугающе. — О, спасибо, я как раз не выспался, — Джордж подавился своим «я знаю», пока Макс по своей дурацко-милой привычке заправил невидимую прядь волос за ухо. От внимания Расселла не ускользнуло, что это было знаком смущения. Ферстаппен умел не только зубоскалить и периодически был весьма очарователен в своей короткой уязвимости. Всё-таки регулярная слежка могла стать ключом к сближению с этим ходячим ребусом. Судоку — чтоб его чёрт побрал: и заебёт, и развлечёт. — Ты смотрел то интервью? — Макс коротко улыбнулся, отхлёбывая прохладный Ред Булл. — Я смотрю всё, что касается меня. Даже если это говоришь ты, — «особенно если это говоришь ты», но Джордж не мог произнести этого вслух; вместо правды последовала короткая участливая улыбка. — Не парься. Я иронизирую. Все мы знаем, что ты должен придерживаться образа, в котором ненависть ко мне — один из медийных винтиков. Всё-таки ненавидеть меня в какой-то момент было модным, — Расселл похлопал Макса по плечу, прежде чем уйти. — Джордж, постой, — Ферстаппен поднялся следом, кивая в сторону гаражей Ред Булл, — на пару слов. — Расселлу не нужно было двух приглашений. Он с первого раза угадывал отличные шансы. — Я давно должен был извиниться, но не выдавалось шансов. Здесь нет камер, а значит, будет меньше спекуляций. Чисто по-человечески тебя и меня можно понять, хотя по отношению к себе я этого не требую, — Макс обогнул греющиеся шины и уставился на переругивающихся механиков, что тщетно пытались довести болид до состояния конкурентоспособности. — Прошло пять лет, и, думаю, стоит забыть некоторые вещи. Тем более ты не настолько драматичный засранец, как мне казалось раньше, — Ферстаппен обронил одну из своих самых честных улыбок. Джордж мог поклясться, что Макс говорит правду. Он так выглядел только, когда дело касалось его семьи. И, пожалуй, сейчас Расселл удостоился редкого зрелища. — Брось, всё забыто. Я даже хотел предложить тебе как-нибудь выпить пива вместе. На дружбу не претендую, но было бы славно, если бы атмосфера между нами спала до уровня, где ты сможешь назвать моё имя, а не указательное местоимение, — Джордж рассмеялся в унисон с Максом, разглядывая, как у того в уголках глаз образуются морщинки, а пальцы вновь заправляют несуществующую прядь волос. Если не знать достаточно хорошо Макса, можно подумать, что он кокетничал. — Чьё это? — крик механика привлёк всеобщее внимание, когда тот поднял с сиденья болида Макса белый конверт. Ферстаппен изменился в лице, узнав знакомую вещь. Вновь конверт. И вновь карта Таро — Колесница. — Что за бред? Кто притащил это сюда? — механик злобно выругался. Сейчас им всем было объективно не до шуток, и подобные мелочи раздражали и сбивали с толку всю команду. Макс выглядел мрачнее тучи, отбирая конверт и забирая карту, оглядывая её в поисках хоть какого-то послания или объяснения. Это не просто нервировало, признаться, это начинало пугать… — Всё в порядке? — Джордж попытался аккуратно коснуться плеча Ферстаппена, но тот лишь коротко кивнул, вновь выбрасывая карту как дурацкую, злобную, параноидальную шутку местного шизофреника. Но от взгляда не ускользнул лёгкий тремор кончиков пальцев. Методы работали. Победа с привкусом грязи маячила на горизонте. — Безусловно, просто кто-то ошибся. Что ты говорил насчёт пива? — он коротко улыбнулся, оборачиваясь к Джорджу. — Может, после Гран-при на моём джете? Тебе куда лететь? Я подброшу, — бинго, лучшего исхода и предположить было невозможно. Расселл за подслушивающие устройства на частном борту потребует утроить гонорар, не меньше. — Славно. Тогда мне непременно нужно выиграть тебя, чтобы ты при мне запивал горе, — Макс передразнил самодовольство Джорджа, и они пожали руки. Пока на дне банки Ред Булл в руках Ферстаппена было прикреплено подслушивающее устройство.

***

Расселл всю дорогу висел у Ферстаппена на хвосте назойливой мухой, что противно жужжит, щекочет кожу, но не отлетает больше чем на пару метров. Джордж брал Макса измором и агрессивным давлением. Джордж брал Макса его же методами. И это не могло не нервировать до тика в правом глазу и дёргающейся руки. Ферстаппен был точен, методичен и чист, но напряжён до крика на своего механика. Сраный Расселл и восхищал, и раздражал одновременно, потому что играл в те же игры, что и сам Макс раньше. И под конец стартовой прямой на последних кругах Ферстаппену достался лишь взгляд на заднее антикрыло на скорости, которую на данном этапе соревнований могли выдать лишь машины Мерседес. Макс впервые почувствовал себя обведённым вокруг пальца. Наёбанным по всем фронтам посреди Парижа, как турист-тупица с дырками в кармане. Джордж всё это время мог с лёгкостью обойти его на любой из прямых и не нервировать на хвосте своим присутствием. Мог, потому что их технические возможности превосходили болид Ред Булл, что был лишь на начальных этапах пути к своему идеалу. Он мог, но не сделал. Он выпотрошил терпение, поглумился и лишь под конец оставил с носом для большего унижения. Он поступил, в общем-то, так, как обычно поступал сам Макс… — Джордж Уильям Расселл, — Ферстаппен перекатывался от клокочущей взрывной ярости до искрящегося и зудящего восхищения, выбирая, какую личину сегодня выдать прессе и коллегам, — Вы большой молодец, — гнев был омыт натренированным спокойствием и сдержанностью. Он больше не был пубертатным язвенником. Времена угроз прошли. Нужно было доказывать доминацию на треке, а не за его пределами. Макс стал старше, умнее и сдержаннее, но от этого не менее агрессивным. Злоба от поражения клокотала в горле, но теперь это были сугубо его проблемы восприятия и никак не касались ни публики, ни тем более Джорджа. Они пожали руки, десятки камер оглушили вспышками их приветливые объятия и дружелюбные улыбки. — Мне нужно отработать контракт в Монако, нам по пути? — Джордж прижался к Ферстаппену на подиуме, приветливо размахивая ликующей публике рукой. — Очень даже, там меня ждёт семья, — Макс окатил Расселла пеной шампанского, купаясь в тепле его сегодняшней славы. — Я не стану запивать горе, так и знай, — они приветливо улыбнулись друг другу, заливая за шиворот пузырящийся алкоголь на потеху ликующей толпе и во вред съедающим изнутри эмоциям. Если бы они могли, они друг друга поубивали. Если бы они могли, они друг друга поняли лучше всех остальных.

***

— Я думал, ты будешь с Кармен, — Макс встретил Джорджа у выхода из отеля, на парковке, где их ждал трансфер, помогая загрузить чемодан в багажник и приглашая сесть в машину. — Она — моя девушка, а не агент. У неё есть ещё дела в Австралии, — ложь в присутствии Ферстаппена стала обыденной правдой, придумываемой на ходу реальностью, где победы были честными, столкновения — случайными, а отношения — реальными. Нет, конечно, они спали с Кармен пару раз, но лавочка быстро прикрылась, поскольку секс и чувства весьма сильно сказывались на совместной работе. Слишком много эмоций не позволяли Джорджу здраво мыслить, а Кармен — распоряжаться жизнью Расселла как брошенным мячом в надежде, что тот отскочит, а не провалится в яму. Поэтому у неё появился постоянный партнёр, а у него — больше заказов. Всё было фактически честно, если не учитывать, что разбитое сердце, сколько ни бейся, не клеилось папье-маше из купюр. Когда с Джорджа будут сдирать скальп живьём, вероятно, откуп не поможет. И его никто не спасёт из одной лишь любви. — Мы с моим агентом, надеюсь, он нам не помешает. Обычно он весь полёт либо спит, либо увлечённо что-то читает, — Раймонд Вермюлен был хорошо знаком Джорджу. За его счетами уже наблюдала Кармен. И по ним было известно, что это ходячий кошелёк Ферстаппена на ножках, который умело распоряжался активами и занимался всей финансовой частью, начиная от брони отеля, заканчивая тратами на зубную пасту. Денежная нянька, лучший друг семьи и главный надзиратель за каждым шагом Макса. Джордж в моменте окрестил его «акулой в костюме», отлично чующей кровь, прибыль и опасность. Нюх на деньги был его вшитым талантом и избавлял Макса от лишних телодвижений и нервотрёпки. А Расселлу нельзя было сегодня кровоточить. — Приятно познакомиться с Вами лично, мистер Уильям Расселл, — не сказать, что взаимно, но Джордж всё-таки в первую очередь снобистский тщеславный британец, а уже потом — заносчивый засранец. — Могу сказать то же самое, — он пожал Раймонду руку, усаживаясь рядом с Максом. — Это же вы давали интервью о неконтролируемой агрессии Макса. Чудесный тогда вышел инфоповод, прогремел на несколько месяцев точно. Сколько мы тогда потеряли, Макс? Два контракта в сумме на три миллиона долларов? Ферстаппен бросил очень выразительный взгляд, просящий Раймонда заткнуться: всё-таки начинать длительную поездку, где они втроём будут в замкнутом пространстве на протяжении нескольких часов, с колких комментариев было не лучшей идеей. Точно не толкающей на дружелюбную и радушную атмосферу. А после Гран-при напряжения и так хватало. — Мы потом отбили эти деньги, не бузи. Сейчас, заручившись дружбой и поддержкой Джорджа, сможем сделать ещё больше, не так ли? — Макс толкнул Расселла в плечо, роняя приветливую улыбку. Джордж утвердительно кивнул, поддерживающе сжимая предплечье Ферстаппена: — Я постараюсь отбить репутационные риски, которые вы понесли из-за меня. Всё-таки люди способны меняться, и Макс — непосредственное приятное тому подтверждение, — тот самый жест смущения и аккуратного касания пальцами волос за ухом не прошёл мимо Джорджа. — Надеюсь, вы знаете, что делаете, и это не влетит нам в копеечку, Макс Эмилиан Ферстаппен, — Раймонд был строг. Строг и щедр, когда дело касалось хорошего настроения золотого мальчика. Ещё одна слабость. Ещё одна грязная победа. Ферстаппен сыпался, как и его картонные фасады настороженности. Джордж шёл по завоёванным землям без сопротивления. И по ощущениям это было уёбищно.

***

Я уже буду тут как тут,

когда наша крыша начнёт отчаливать,

буду голосом беспечной юности,

глубокой-глубокой старости.

Из колонок продолжу херь нести,

и ты схватишь инфаркт от радости.

Полёт разложил их обоих парой бокалов шампанского и развязал Максу язык. Но больше языка — он развязал руки. Громкий смех, доносившийся по салону, частые касания и похлопывания по плечу. Трезвый Ферстаппен был угрюм и собран, пьяный Ферстаппен висел на Джордже и не упускал ни единого шанса коснуться при очередном взрыве шуток. Они подстёгивали друг друга, толкали и ржали как кони, из-за чего Раймонду пришлось надеть беруши и уйти в хвостовую часть самолёта. Обсуждения перетекали из моментов на трассе и возвращались к пубертатным шуткам ниже пояса с молниеносной скоростью. Мат стоял такой, что вяли уши, а щёки стюардесс наливались пунцом. Ферстаппен с громким смехом открывал дорогое шампанское, которое стреляло в потолок; Расселл подливал ему больше, чем себе, стараясь сохранять рассудок: — Ты вёл себя как уёбан сегодня на трассе, — Макс хрипло рассмеялся, спотыкаясь о ноги Джорджа в проходе, заваливаясь на него и усаживаясь рядом, при этом умудряясь не расплескать ни капли. — Прям как я пару лет назад. Я теперь даже понимаю вас. Мне хотелось остановить болид и отпинать тебя перед подиумом хорошенько, чтобы выбить всю дурь и спесь, — Ферстаппен сделал большой глоток обжигающего горло шампанского. — Мне всегда казалось, что ты заносчивый и опасный говнюк, который либо учиняет аварии, либо скандалы. Третьего не дано. Но в последние годы твоя стабильность, сдержанность и рост не могут не производить впечатления. Мы с тобой, оказывается, ужасно похожи. Ты словно моя копия, которая вскрылась лишь сейчас. — Твоя тень. Не идентично, но искажённо схоже, — Джордж сжал руку Макса на своём колене, и между ними повисло неловкое молчание, когда взгляды встретились. Голубые глаза подёрнулись алкогольной дымкой, а на губах переливалась влага. Макс Ферстаппен был безобразно пьян и невозможно привлекателен в своей глупой улыбке. Джордж бы хотел сказать, что он похож на дурачка с улицы, но это было неправдой. За томным взглядом скрывалось понимание происходящего — и желание, чтобы это продолжалось. Чужая рука в руке и странное притяжение в невесомости. Дорогой алкоголь. Приятный парфюм. Мягкие волосы. Судорожные вдохи. Небольшое расстояние между губами. Мутный рассудок. — Ты — классный парень, Джордж. Я считаю, мы упустили много хорошего времени со своей детской враждой. Нам стоило раньше подружиться, — Макс похлопал Расселла по колену, высвобождая собственную руку из чужих оков пальцев. — Да… да, — Джордж словно вынырнул из-под толщи воды, не сразу осознавая, что только что произошло. Он плыл и плавился и почему-то бесплатно растекался. А ещё зачем-то сейчас намеревался поцеловать Ферстаппена в его же джете. «Впору было доставать Двойку Кубков для себя. Позорище».