я за спиной твоей шорох и шум

«Интересно, я сошёл с ума? Или сбредил? Может, это астральная проекция, тульпа или приворот? Я, пишущий эти строки, завываю в стену, где развешаны твои фотографии — фотографии твоей семьи, друзей и близких, — разговаривая с тобой в пустоту. Если меня сейчас скрутят в доме, то вместо тюрьмы предпочтут психиатрическую больницу, потому что я сделал самое ужасное, что могут люди моей профессии. Помешался. Мне нравится комментировать все твои действия в голове, разговаривать с тобой и представлять, как внимательно ты наблюдаешь за каждым моим действием, словно знаешь, с кем играешь в напёрстки. Стадия моего сумасшествия ещё терпима. Я всё ещё могу игнорировать некоторые вещи, но то, что я разговариваю с тобой в своей голове, свидетельствует лишь о точке невозврата. Так упорно пытаться залезть глубже и облажаться, поняв, что залезли в тебя. Я так старался выиграть — на трассе, на интервью, на публичном глазу общественности… И везде проиграл. Слишком уж ярко отпечаталась голубизна твоих глаз в моей сетчатке. Жму на тормоза — они горят; «О Руж» перед глазами; секунда ощущения свободного полёта и неминуемая перегрузка; меня печатает о тебя, и я уже не выживаю». Расселл злобно бросает ручку, не зная, куда деть себя от переполняющих эмоций. Глаза лихорадочно блестят, тело бьёт дрожь, а щёки пылают подмывающими волнами клокочущей ярости. Беспомощная злость опускает его на холодный пол, и немигающий взгляд мечется по красным нитям-линиям от одной фотографии к другой. И на каждой Ферстаппен. Макс. Макс. Макс. Имя жужжит, зудит, но ни прихлопнуть, ни почесать — только беспомощно сидеть на паркете, смотреть и собирать рассыпанные кусочки своих останков адекватности. Джордж оплакивал сразу несколько аспектов своей жизни: профессионализм, сдержанность и гордость. Расселл захлёбывался результатами своих выборов, сидя на полу и погружаясь в глубокую голубизну щенячьих глаз, которые в осколках памяти яростно сужались, обещая раскатать при любой удобной возможности по асфальту. Ласково-нежный зверь с изображений не знал пощады. Теперь только стена на полной скорости и никакого финиша. — Лучше бы ты сделал одолжение и уебал меня тогда посильнее.

***

Персональный Вьетнам Макса Ферстаппена начался с тремора рук и подкосившихся колен, когда чемодан упал на идеально выстриженную лужайку. Он опасливо оглянулся вокруг, словно подстреленное животное, прикрыл калитку во двор и осел на мокрую от автоматического полива лужайку. В горле пересохло, усталость от долгого перелёта иссякла, а тревога взъелась пружиной в конечностях, как в заводной игрушке. Из белого конверта на него смотрело хитрое лицо человека, сжимающего монету. Четыре монеты на рисунке превратились в восемь в глазах Макса и на несчастное мгновение поплыли с окружающим миром. Четвёрка Пентаклей. Ферстаппен не дышал. Он забыл, как. Первый раз — случайность. Второй — совпадение. И только конченый тупица не знает, что третий — ебучая закономерность. Это больше не было гротеском шизофреника. Три крепости и оплота его безопасности и стабильности пали одна за другой. Карта в номере значила, что его легко могли найти. Карта в болиде говорила, что его могли догнать. И карта в его же доме угрожала, что его могли достать. Не предупреждения — вызовы, и один акцентнее другого. В арьергарде не осталось целых крепостей. Максу некуда было бежать. Храмы пали, стены подожгли, и в яде пепелища образовался ком страха за собственную жизнь и жизнь семьи. Кем бы ни был этот человек и чего бы он ни хотел, он явственно дал понять, что может залезть в любую часть жизни Ферстаппена и остаться незамеченным. Вот так паранойя начала побеждать непобедимых.

***

Кармен Монтеро Мундт была до ужаса прекрасна и практична. А ещё прозорлива и понятлива. И, к сожалению, нетерпелива настолько же, насколько жестока. Фотографируя Джорджа с фанатом на набережной Фонвьей, она сдерживала остекленевшую улыбку, что шла осколками по лицу Расселла. Кармен рассеянно подбирала ракурс, кивала и жалась в объятия Джорджа на потеху зевакам и фанатам: — Твои игры стоят нам контракта и головы. Ты знал, что в полиции заявление на преследование? — Кармен коснулась губами щеки Джорджа под щелчок объектива местных фотографов, сжала его шею в кольце рук и тихо выронила на ухо: — Я тебя нахрен линчую и кастрирую, если хоть одна зацепка укажет на мою фамилию. Расселл крепче схватил Мундт за талию и приподнял над землёй, изображая самого счастливого мужчину на земле, готовящегося к браку, чемпионству и гипотетическим детям. — Да, а ещё круглосуточная частная охрана возле дома. Страх — начало поражения. Ты не можешь жать газ, если боишься скорости. Он загнан в угол, растерян и ужасно подавлен. Пластилин в руках умелого человека, — Джордж оставил поцелуй на виске Кармен, протягивая её дальше — вдоль беспокойных волн Средиземного моря по белокаменным плитам набережной. Тени сероватых туч обволакивали горизонт и всё больше поджигали мысли о таких же беспокойных глазах. — Я всё ещё не считаю это хорошей идеей, — Кармен собиралась было приступить к нравоучениям, но телефон Джорджа завибрировал обычной смс, привлекая всеобщее внимание.

«Джордж, привет. Ты случайно не улетел из Монако?»

Глаза Расселла расширились в театральном удивлении, Мундт лишь забавно округлила брови. — Он что-то знает о тебе? О нас? О работе? — она была беспрестанна, серьёзна и чрезмерно недовольна тем, как складываются обстоятельства их миссии. — Он знает лишь то, что не хочет оставаться один, — Расселл стёр с лица комичное удивление, логически приходя к мысли, что Макс Ферстаппен всё ещё оставался человеком. Непобедимым, агрессивным, взрывным, опасным, но таким же человеком, как и все вокруг — из крови и плоти, из страха и предрассудков, из одиночества. А учитывая, что вся его семья и друзья не находились поблизости, у него в голове складывался лишь один приемлемый вариант времяпрепровождения. — И загнан в угол страхом. Где-то за горизонтом ударила молния, и землю окропило первыми каплями перед настоящим ливнем.

Ты всё поймёшь: это просто божественный план Моё духовное существо из бренной коробки Бомж из люка, обмотанный модной ветошью Стёр всё, что было записано на подкорке Сердце моё зачерствело немного, как хлебушек

Возле дома Макса стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь неугомонным дождём, что только набирал силы и ближайший час определённо не собирался заканчиваться. Расселл бросил машину возле ворот, не решаясь заехать во двор, и словно потерянный школьник постучал в дверь, которую сам же вскрывал. Замок знакомо пискнул с внутренней стороны, и ворота бесшумно распахнулись внутрь. Под проливным дождём на белых ступенях своего роскошного дома сидел Макс, чья футболка была пропитана водой насквозь, с пустыми уставшими глазами и осунувшимся мятым лицом. Удивительно, как его не трясло. Весь вид кричал о том, что он до смерти заебался, и этот мир с его кошмаром абсолютно понятен, хотелось бы наконец-то покоя и того самого умиротворения. Расселл на секунду застыл, разглядывая человека, которого привык видеть ежедневно на экране своего ноутбука, понимая, что пиксели передают далеко не все детали. Например, степень разбитости и потерянности в некогда жизнерадостных светло-голубых глазах, на которых то и дело спотыкался взгляд и заходилось дыхание. Даже грязная победа по ощущениям была не такой тяжестью, как видеть Макса таким… Точнее, никаким. Деньги не пахли, пожалуйста. Деньги не пахли. Только бы больше не видеть остекленевших мутных глаз. Пусть они и дальше не пахнут. Пусть они помогут пережить этот вечер. — Я рад, что ты приехал, — Макс поднял взгляд, сразу примечая Джорджа, вытаскивая на обозрение свою самую страдальческую из улыбок. Настолько вымученную, что Расселл чувствовал, как сам начинает иссыхаться под гнётом чужого стресса. — Мне иногда кажется, что я медленно и верно схожу с ума, не поверишь. — Отчего бы мне не верить? — Джордж присел рядом, позволяя беспощадному дождю хлестать его по лицу и рукам. — Что случилось? — еле слышно произнёс он, склоняясь к плечу Ферстаппена, словно они сейчас собирались обсуждать мировой секрет, которого никто не должен был слышать, иначе это уничтожит планету. — Ты знал, что трудно два раза подряд произнести «вуф»? — Макс с самым постным и серьёзным лицом обернулся к Джорджу, их глаза встретились и рассекли искры. Гром оглушил округу. Остаточно зазвенело в ушах. — Вуф-вуф? — Расселл непонимающе моргнул. — Хороший мальчик, — Макс сипло засмеялся, улыбаясь в этот раз по-настоящему. Менее вымученно. Менее скованно. А жар полоснул щёки Джорджа, и он взмолился о том, чтобы уши предательски не покраснели. Это был подлый ход. — Если ты позвал меня ради подъёбок и воспаления почек под проливным ливнем, я съёбываю, так и знай, — Расселл ткнул его под рёбра, поднимаясь на ноги, чтобы осуществить свою притворную угрозу. Он не хотел уходить. Он бы нашёл тысячу предлогов, чтобы не уйти. Чтобы не оставлять его одного. — Постой, прости, — голос срывался на хрип, а глаза блестели смехом и виноватыми нотками. Всё-таки Макс меньше всего хотел терять единственного адекватного человека в округе, который нашёл время на встречу. — Давай зайдём, — он кивнул на дверь и учтиво пустил Джорджа первым, сбрасывая вымокшие тряпочные кроссовки у входа. — Здесь сейчас совершенно неуютно, хотя ничего не изменилось. Обычно, когда здесь девочки… Ну, Лили и Пенелопа, думаю, ты их помнишь, — Расселл утвердительно кивнул, а Ферстаппен достал им обоим по полотенцу, — дом расцветает смехом и криками. Они чудесные. Лили просто прелестна, а Пи выросла с таким же отвратительным характером, как и у меня в золотые годы. — Что случилось, Макс? — Расселл остановился в дверях просторной кухни с панорамными открытыми окнами и большим кухонным островком для готовки и гостей — уютного места сбора большой семьи. Сбора, которого Джордж, если честно, практически не видел за всё это время наблюдений. Печальный взгляд соскользнул с большого стола по понурому лицу Ферстаппена, даруя понимающее сочувствие. — Нет, прости. Мне не стоило тебя прерывать. И мы не так близки, точнее, вовсе не близки. Но ты зовёшь меня в свой дом, выглядишь как герой мелодрамы, которого бросили на полпути, рассказываешь о своей семье так, будто она погибла, и избегаешь сути. Ты можешь долго бегать, я, в принципе, свободен ещё пару часов, но если мне нужно ловить, скажи сейчас. Если нет, то я дождусь конца твоего невероятного рассказа о прелестях отцовства и искренне позавидую, — Джордж растёр полотенцем шею, подходя ближе. — Я… — Макс откровенно потерялся в просторе кухонной тиши, не зная, куда себя деть. Дёргано затеребил конец полотенца, прикусил нижнюю губу и упал на стул. А после устало выдохнул, капитулируя для откровений. Откровений перед человеком, который в идеале должен его ненавидеть. — Я даже не могу назвать тебя засранцем, потому что ты прав, — Джордж довольно хмыкнул на столь редкие от Ферстаппена слова. — Мне приходят странные конверты. Сначала я думал, что это чья-то несмешная шутка, но когда я обнаружил очередной в тачке, это перестало быть смешным. Даже для фаната это очевидный перебор. У меня стойкое ощущение, что кто-то бросает вызов и испытывает границы терпения. Я понимаю, что всё это ересь. Но я схожу с ума от ощущения, что кто-то дышит мне в затылок, контролирует каждое моё действие и забирается под кожу. Словно пытается дать понять, что каждый мой шаг под наблюдением и что я каждый день на ужин в качестве главного блюда, — Макс выдал все свои опасения на одном дыхании, бегая глазами по столешнице в попытках найти на ней ответы или опору для плывущего сознания. — Я не боюсь, но меня душит ощущение небезопасности, наготы и отсутствия опоры. А ещё куча рандомных мужиков в доме, где растут мои дочери, которые даже не могут найти этого помешанного ублюдка, — Ферстаппен сжал кулаки, обессиленно роняя голову на стол. Джордж подсел рядом, успокаивающе кладя руку на плечо. — Что в конвертах? Угрозы? Или что-то пострашнее?.. — Расселл внимательно разглядывал поджатые губы, твёрдый взгляд, напряжённо перекатывающиеся мышцы на предплечьях, продолжая успокаивающе оглаживать лопатки. — Что-то неебически странное. Я бы понял угрозы. Было бы даже легче, будь там хоть что-то понятное. Но там буквально карты Таро. Словно я ебу, что они значат, — Макс разозлился, выпрямляясь в спине, словно готовясь к драке, а Джордж лишь надавил на плечо, не позволяя дёргаться. — В последнем были Влюблённые — голый мужик и женщина. Что это может значить? Что меня хотят выебать в моей же машине? Я не понимаю ни черта. — Ты же знаешь, что есть специально обученные люди, которые могут помочь тебе? — Джордж отодвинул стул для себя, усаживаясь к Максу лицом. — Думаешь в отделе полиции будут рады посидеть подумать о том, где меня будут шинковать? — Ферстаппен невесело улыбнулся, поворачиваясь к Расселлу всем телом в ожидании вразумительной мысли. — Рад, что у тебя есть силы шутить в такой ситуации, — он передразнил гримасу на лице Макса, закатывая глаза. — Я, конечно, понимаю, что самый откровенный танец у петли на табуретке. Но сейчас в интернете куча гадалок, которые тебе за бесплатно могут растолковать значение твоих карт, может, хоть так будет понятно, хотят от тебя сочной дрочки или просто чмокнуть в задницу. И не придётся в полиции проводить спиритические сеансы. — Эти картонки для гадания? — Макс скривил лицо в смеси отвращения и удивления. — То есть этим кто-то в здравом уме промышляет в попытках узнать своё будущее, а не просто делает то, что должен? — Да, Макс, мне приятно, что ты сказал «спасибо» за совет, помощь и гениальное предположение. Не стоило, куда уж ты так перед простым смертным раскланялся, — они улыбнулись друг другу, и Ферстаппен опустил взгляд, избегая неловкости. — Если без обиняков, спасибо, Джордж. Не только за это, но и за то, что пришёл. Келли прилетит только ночью, а Шарль сейчас в отъезде, и я… не знаю, почему позвонил тебе. Правда. Прости, если отвлёк или что-то такое. — Забей. Позвони ты мне в том же 2024-м, я бы наверняка приехал. Хоть ты и вырос конченым мудаком, но я уже не забуду, что ты был мне другом, — Расселл ободряюще сжал ладонь Макса, покоящуюся на столе, а после смахнул влажные волосы с лица вместе с грустной улыбкой. — Ты лучше всех знаешь, что я тогда наверняка бы не позвонил. Но дождался бы. Да… пожалуй, дождался бы. В детстве у нас мало что было, кроме картинга и друг друга. Но мы и это отлично проебали. — Но я же здесь? — Макс невесело усмехнулся, подаваясь вперёд, чтобы обнять Джорджа за плечи. — Но ты же здесь.

***

Её губы были мягкими, податливыми, чуть требовательными. Она ласкала каждый сантиметр напряжённого тела кончиками пальцев, вырисовывая круги и умело кусая там, где это было необходимо. Келли знала всё о том, как снять напряжение Макса. Знала и каждый раз делала это весьма профессионально. Лучше любого спорта, адреналина и скоростной тачки под задницей. Макс Ферстаппен никогда не оказывал сопротивления этой акуле в области физиологии собственного тела, но и сам не то чтобы спешил набрасываться. Если она хотела — брала, не получая должных возражений. Собственно, как и всё по жизни. Келли Пике была не просто женщиной, не просто чьей-то девушкой, не просто матерью — она была локомотивом, прокатывающимся по каждой голове на пути. Если ей что-то и досталось от отца, так это умение устроить из любого препятствия чемпионат и выиграть его без сожаления, даже если за спиной лишь руины и пепел. Макс не был исключением. Даже больше. Все знали, что Макс был её личным рекордом в собственном зачёте на личную жизнь и безбедное существование собственной упругой задницы и будущего детей. Интересно, а Макс знал об этом? Или ему было абсолютно всё равно, когда она открывала напомаженный рот и самым вульгарным образом опускалась на колени в их бесконечной гардеробной, где вещи Ферстаппена можно было поместить в один маленький чемодан и выставить как бродяжного пса? Нет, он точно думал лишь тем местом, в которое приливала, кажется, вся кровь из его организма, когда она властно требовала спустить штаны.

— Ну нихуя себе, как она вертит тобой, — Джордж усмехнулся в экран ноутбука, разглядывая, как Макс дрожит в этих пикселях, нервно заглатывая ком в горле и послушно кивая на каждое требование Келли.

Стоило только боксёрам сползти до колен, а Максу издать протяжный глухой стон, как Джордж обнаружил собственные проблемы, теснящиеся в штанах, болезненно прикусывая нижнюю губу в попытках пересилить нарастающее возбуждение.

— Вот же блять.

С каждым рваным и дёрганым движением, когда Макс не мог найти место для своего взгляда. С каждой новой попыткой перехватить инициативу в свои руки, Келли затягивала невидимую петлю на его шее сильнее, что сказывалось на твердеющем члене и на частоте стонов, высекаемых ртом Макса. Келли Пике умело душила его, и ему, видимо, это нравилось. Она звонко шлёпала его по ягодице, а после умело брала в рот до самого основания. Глотая, облизывая, причмокивая, разрешая зарываться в свои волосы, направлять и задавать темп. Макс периодически походил на обомлевшего школьника, что не знал куда деть свои руки, да и себя в целом.

— У вас же ебанные дети, какого хуя, Ферстаппен? — Джордж криво усмехнулся в экран, пуская пальцы под резинку штанов и касаясь собственного затвердевшего члена, что требовал ласки и минутку внимания. Хотя почему минутку? Расселл насладится каждым мгновением этого чудесного зрелища за бесплатно: каждым судорожным вдохом и закатыванием глаз. Он с чего-то насладится Максом Ферстаппеном? Как же безбожно чудовищно падает эта планка. Как же безбожно чудовищно падает сам Расселл в собственных глазах.

Келли Пике была изящна в своих кульбитах. Она была прекрасна с прилипшими к лицу волосами, со стекающей по губам слюной и перепачканным в помаде подбородком. Она вела, она рулила, она брала от четырёхкратного чемпиона больше, чем он мог взять от своей машины. Член Макса влезал ей по самые гланды, она практически не давилась, расслабленно позволяя наращивать темп, глотая, вбирая в себя весь уровень скопившегося напряжения и стресса. Ферстаппен покраснел, булькающие звуки и шлепки стали отчётливее. И гулкий протяжный стон пронесся по не самой маленькой гардеробной, когда Макс кончил, прижимая лицо Келли практически к самому паху, заставляя принять всё до последней капли. Пике не сопротивлялась. Она с видом знатной особы поднялась на ноги, поправила лямки летного платья, в котором, видимо, прибыла из аэропорта и не стала даже утруждать себя переодеванием. Утёрла тыльной стороной ладони подбородок, а после зазывающе выгнулась. Таймаут окончен. Переход ко второму акту. Ферстаппена словно в забытие, покрыл смазанными поцелуями открытые плечи, выпирающие позвонки. Провёл ладонями по изящному изгибу поясницы. И аккуратно подстроился сзади. Келли сдержанно промычала, когда член Макса медленно вошёл в неё и выгнулась в пояснице сильнее. Ферстаппен коснулся её груди, платье задралось, демонстрируя каждый сантиметр задницы: — Только быстрее, у меня созвон через двадцать минут, — Пике схватилась за полки, позволяя поддерживать себя за спину и задавать темп. Судя по тому, как Макс рассеянно кивнул на озвученное требование, суетясь чуть больше, чем до этого, подобные рамки и условия ставились перед ним не в первый раз. А по лицу Пике было ясно, что происходящее не сильно её занимает, да и удовольствие в целом не доставляет. Супружеский долг без супружества, и, кажется, именно это задевало её больше всего. Грудь в ладони наощупь была мягкой. Ферстаппен сделал пару неспешных толчков на пробу. В Келли было тесно и влажно. Новый стон удовольствия соскользнул с его губ, и обмякающий член затвердел. Толчки стали интенсивнее. Шлепки влажной плоти о плоть. И Келли с отточенным мастерством профессиональной актрисы застонала, на грубых толчках переходя в крик.

Джордж никогда не думал, что настолько пошлые и вульгарные вещи способны поднимать в нём желание. Собственный член в руках исходился предэякулятом. Сначала Расселл пытался фокусироваться на картинке перед глазами, но пиксели поплыли. Он болезненно закусил нижнюю губу до выступающих капель крови, зажмурившись до прыгающих точек под веками. Он фокусировался на звуках. Глухих сдержанных стонах Макса. На мокрых звуках. На мычании. На сбитом дыхании. Всё это усиливало давление узла внизу живота. Рассел размазывал естественную смазку по всей длине члена, тонкие пальцы сжимали плоть.

Джордж на пробу несколько раз рвано толкнулся в собственную руку. И тихое рычание Ферстаппена на той стороне реальности высекло собственное невнятное мычание. Расселл откинул голову на спинку стула, представляя руки Макса на собственном члене, ласкающие его спину, смазанные поцелуи по всему телу. Как уши Ферстаппена краснеют, как застенчивая улыбка скользит, как он послушно поддается каждой команде. Как он берет, как он трахается.

Джордж предательски заскулил, решая, что может себе позволить ещё больший позор в тиши уже посрамленной гостиной, где стены видели его падение. Падение, в котором его член предательски встал на полуголого запыхавшегося Ферстаппена, что по ту сторону экрана долбил свою Келли как в последний раз.

Макс, завороженный собственными мыслями и ощущениями, собрал в ладонь рассыпавшиеся по спине волосы, натягивая Келли на себя всем телом. Шлепки стали громче. И она уже не сдерживалась в громких срывах на крик. Пелена возбуждения перед глазами Макса переходила в красный. Он придерживал Келли под бедро, практически полностью выходя из неё и отрывно входя вновь. Темп стал жестче. Звуки резче. Воздух тяжелее. Пахло потом, цветочными духами, слюной и чем-то ещё отдаленно напоминающем животное желание. Ферстаппен растерял всю свою стеснительность и скромность, наматывая волосы на кулак и вгрызаясь в открытый участок податливой шеи. Пике растекалась на его члене. — Только там где не видно, я уже не успею замазать, — господь, эта женщина умудрялась думать о собственном виде в глазах рекламодателей даже в такой момент. Вторая Кармен, встреться они вместе, спокойно смогли бы придумать, как истребить мужскую часть населения и не горевать ни минуты. Макс оставил яркий засос с задней стороны шеи, где можно будет прикрыть волосами. Пике удовлетворенно хмыкнула. Платье ненужной тряпкой висело в области поясницы. Грудь подпрыгивала от каждого ненасытного толчка. Ферстаппен словно пытался выдолбить из неё всю дурь. Но дури в ней столько, что даже сотни часов соития не помогут. Это было известно обоим. Задница от шлепков порозовела. Пике призывающе приоткрыла рот, лаская языком пальцы Макса. Он прошелся влажной дорожкой по её животу, стимулируя клитор в ритм собственным толчкам. Она, прикрикивая, выгнулась, поддаваясь его пальцам, смазано поцеловала в щеку через спину. И задрожала под напором, заполняющим и ласкающим со всех сторон. Кажется, первая живая эмоция удовольствия на лице Пике за последние десять минут. Ферстаппен ощутил пульсацию, призывно сдавливающую его член. Несколько раз толкнулся уже будучи внутри Келли с особой остервенелостью. Ускорил темп пальцев на клиторе, и с тихим стоном кончил.

— Блять, — Джордж как самый главный извращенец, коим он себя и чувствовал, и с этой минуты считал, задал темп рукой, с особым усердием подростка-пубертатника втрахиваясь в свою ладонь.

Мать его Макс Эмилиан Ферстаппен, гореть тебе в геенне огненной вслед за Расселлом за такие кульбиты.

В ушах звенели только желание и чужой голос животной похоти. Расселл вновь мазнул взглядом по растрепанному, слегка раскрасневшемуся Максу, чей член уже обмяк, и с громким ругательством излился себе в руку так, словно видел секс последний раз в прошлом веке.

Тяжело дыша в поисках чего-то напоминающего салфетку или тряпку, Расселл вытер руку о документы. Распечатает новые, ничего страшного. Пока ноги ватные, нет возможности подняться за чем-то более подходящим.

— Тебе помочь? — пелена желания спала с глаз, и Макс, подтянув штаны, попытался как-то подступиться к поправляющей прическу Келли. — Нет, спасибо. Проверь девочек, их должны были уложить. И можешь ложиться без меня. Есть ещё пара дел, — она сухо чмокнула его в щеку, и первая вышла из гардеробной. Ферстаппен постоял среди кучи брендовых шмоток, обуви и необоснованно дорогущих сумок, а после опустился на пол выуживая рабочий телефон, вчитываясь в новое сообщение от недавно приобретенного контакта.

«Паж Мечей — открытый конфликт. Либо желание ссоры. Стремительные яркие действия сами по себе. Ещё может трактоваться как приглашение к войне. Либо слежка.

Колесница — объявление войны. Вас не приглашают к действию, действия начались уже без вашего ведома. Из стадии начала, вы перешли к самому эпицентру.

Четверка пентаклей — жадность. Человек имеющий уже всё, пытается сохранить и приумножить. На чувство — собственничество. Вас хотят приберечь, оставить или забрать себе.

Влюбленные — влечение обычно, на деле выбор. Кто-то выбирает. Без пояснений сложно сказать, что именно. Но по Влюбленным человек на перепутье и должен определиться с тем, чего хочет.

В целом, всё. Больше контекста помогло бы разобраться лучше. Какие-то ещё карты? Или может хотели бы заказать расклад?»

Ферстаппен тихо хмыкнул прочитанному, отвечая своей знаменитой сухой прямолинейностью.

«Спасибо, пока ничего не нужно».

Он устало растер лицо ладонями, оглядывая бесконечные полки, блеск пайеток и бесчисленных страз. Серебро, золото, бронза. Показное богатство и роскошь. Вся Келли. Холодная королева и богиня демонстративной статности. На той стороне экрана Расселл напряженно выпрямился, увеличивая изображение. Макс, сам того не зная, смотрел прямо в камеру, очевидно прокручивая в голове нечто важное. Их взгляды встретились по разные стороны реальности в ощущении узнавания. Понимания. Джордж сдержал гомерический смех. Чувствуя, как по коже прокатывается предвкушение настоящей схватки. Теперь Ферстаппен вооружен. А значит игра становится интереснее. — Ну же, Эмилиан, покажи, что делает загнанный в угол лев.