я за спиной твоей шорох и шум

Услышав мой голос снова И снова и снова и снова. Я буду делать для тебя бестолкового это - И снова и снова...

Прерывистое дыхание, слипшиеся от пота волосы, некогда бывшие идеальной укладкой, и круги под глазами. Джордж был уставший и не настолько довольный, как планировалось. Сезон шёл отлично. Зверь под задницей, которого обещал Тото, не подводил. Серая зона регламента, колкости в сторону возмущавшихся, особенно Льюиса, поднимали клокочущий в горле азарт. И вместе с ним — нервозность. — Не ценишь, что имеешь. Теряешь — плачешь. Хэмилтону пора смириться, что Феррари станет закатом его блестящей, но столь унылой под конец карьеры. Не может получить — пусть достойно закроет рот и не тявкает, — кто-то знал, что у Расселла есть зубы? Скорее, звёздная болезнь, выявившая наружу некоторую надменность. Хотя, кажется, все и без этого догадывались о невероятном характере. А что теперь скрывать? Джордж отрабатывает каждый доллар, вложенный в него, в его успех и его победы. Пока Вольфф удовлетворённо качал гривой и подначивал, Расселл отрабатывал повестку, в которой семикратному не очень рады. За деньги — что угодно. Даже толкнуть под поезд бывшего напарника. Хотя, казалось, бывший напарник не чурался делать это первым. Что он говорил в золотое время в кулуарах? Временный пилот? Игрок на подмостках? Подкрепляет результат? Можно найти лучше? Конечно, Феррари сейчас могли найти кого-то лучше. Самому Джорджу глубоко плевать на мышиную возню, подковёрные игры и обиды. Дела вне трассы не оставляли его ни на минуту. В болиде на несчастные полтора часа его мозг выключался, остальное время работал не хуже созданного Мерседесом мотора. — Ответьте ещё на пару вопросов? — Расселл поднял руку, пресекая любое нарушение личного пространства пронырливыми журналистами. И его спину в тот же момент прикрыли четыре охранника. Всё-таки Тото Вольфф умел быть благодарным за результаты. Брокеры в один голос кричали, как взлетели ставки на его персону. И как упали на Макса. На Макса, который ни на секунду его не отпускал. Пока Вольфф остерегался Феррари, Джордж знал, кто тяжело дышит ему в затылок. Пока Тото твердил о времени круга Леклера, Расселл каждый раз выяснял у своих механиков результаты Ферстаппена. И сейчас, в перерыве между медиабрифингом, пока пилоты отвечали на вопросы, кидали колкости в сторону его команды и показывали свои умения в медийке, Джордж заперся с ноутбуком в моторхоуме, радуясь, что за стенкой Кими ещё не включил Эминема. На экране высветилась запертая комната отдыха Макса, что ушёл на три минуты раньше того, как Расселл закончил свой допрос журналистами. Голос Ферстаппена сипел, но его телефон издавал слабо слышимые гудки, из-за чего Джорджу пришлось сделать чуть громче, вжимаясь в небольшое кресло от напряжения. Макс сидел на тёмно-сером ковролине, подтянув колени к телу. С опущенной головой провинившегося щенка он ждал, когда ему ответят. Его взгляд был опущен, из-за чего лица было не разглядеть: — Алё, пап, ты смотрел? — это было не сипение, это был надрыв. — Конечно смотрел, хотя не следовало бы. Тебя так семейная жизнь расслабила? Или эта шлюха? Тебе навешали на уши, что талантлив? Способен? Не должен больше стараться или что? И что с твоим медийным образом? Ходишь, еблищем сверкаешь, наслаждаешься вниманием, будто у тебя нет никаких дел. Я надеюсь, когда покажут твоё интервью, мне не придётся лицезреть очередной позор твоего напускного очарования. Скажи честно, Макс, чем ты обдолбался? На чём ты сидишь, что считаешь необходимым так вести себя, а после просить помощи? — Йос на той стороне не знал ни жалости, ни пощады. Будь он рядом, скорее всего, уже надавал подзатыльников, в лучшем случае. — Пап, скажи, что, и я исправлю некоторые моменты, — Макс попытался вставить свои пять копеек в ушаты бесконечного потока дерьма. — Что мне делать? — Иди вслед за Дэниелом, свети ебальником, продавай свой образ, корчи из себя циркача и не суйся в большой спорт, если не собираешься им заниматься. Будешь почивать на лаврах и жить свою бестолковую жизнь, каждый год рожая от этой проститутки, — Ферстаппен собирался вступиться за Келли, но удушливые слёзы уже шли по щекам, а значит, открывать не следует, иначе Йос поймёт, что сделал то, чего так страстно желал. — Ну и хули ты хнычешь? С тобой бесполезно разговаривать. Я перезвоню, когда мозгами начнёшь думать. И гудки оборвались. Безнадёжный, уставший взгляд стёк по белой двери, и Ферстаппен позволил слезам окроплять лицо. Капля за каплей накопившегося напряжения. Без всхлипов и истерик — простая вымученная безысходность. — Блять, — Расселл захлопнул крышку ноутбука сильнее, чем планировалось, и заметался взглядом по полупустой комнате, лихорадочно соображая, что может предпринять. А после на автопилоте выскочил из комнаты, практически снося с ног зазевавшегося на лестнице стратега. Кинул бесстрастное «извини» и, не дожидаясь своих верных охранников, поспешил в гаражи «Ред Булла». Где комната отдыха Ферстаппена, он знал и без подсказок. Но, чтобы отвести подозрения, на всякий случай уточнил у удивлённого механика. И лишь у самой двери, слыша сдавленное «входите», понял, как глупо будет выглядеть. Да и плевать. Джордж Расселл слишком поздно выучил урок, что преподают ещё в младшей школе для смышлёных ребяток: «по себе людей не судят». Может, потому что смышлёным ребёнком он никогда не был? Ответственным? Да. Исполнительным? Безусловно! Добродушным? Пожалуй. — Пришёл поглумиться? Так знай: в тебе слишком много лоска. Хм… Самолюбования? Щепотка снобизма. И огромное количество нарциссизма, — Макс коротко рассмеялся, утирая мокрый нос изгибом локтя. Он не прятался, не скрывался, не пытался спрятать заплаканные глаза. Представал в своём уязвлённом естестве человека. Макс Эмилиан Ферстаппен был человеком, и Джордж узнавал это с каждым месяцем всё лучше. И его сердце на эту информацию каждый раз болезненно отдавалось несколькими ударами. — Конечно, — Расселл улыбнулся, зная, что всем было бы проще, будь в нём нарциссизм. Он аккуратно прикрыл дверь за своей спиной, тихо щёлкая внутренним замком. Что делать с Максом, он знал. Но что делать с открытым, честным, уязвлённым Максом, он не имел ни малейшего понятия. — Дела у тебя как в Дании, конечно, — Расселл опустился на жёсткий ворс ковра рядом с Ферстаппеном, позволяя их коленям соприкасаться. — В плане? — Ну, один ебёт, два в ожидании, — Макс шутки, кажется, не оценил. — Прости, выглядишь неважно. Я просто не знаю, что делать с плачущим Ферстаппеном. С агрессивным — понятно, со злым — не проблема. Но с плачущим? — В твоём представлении я конченый монстр, у которого спектр эмоций помещается на кончик зубочистки и сменяется между «просто злой» и «очень злой»? — Макс невесело улыбнулся, поднимая красные глаза на побледневшее лицо Джорджа. Сердце Расселла стучало в горле и опускалось в желудок каждый раз, когда этот ласково-нежный зверь опускался до скудных откровений. — А ты считаешь, что диапазон моего эмоционального интеллекта ограничивается тем, чтобы определять градации твоей ярости? — Джордж фыркнул в унисон усмешке Ферстаппена, и они замолчали, задумавшись каждый о своём. — Что случилось, Макс? Я понимаю, что ты предпочёл бы довериться кому-то другому, но если я скажу, что мне не плевать на твоё состояние, ты мне поверишь? — Расселл перешёл на шёпот, словно боясь спугнуть звенящее фарфором доверие. — Меньше всего я бы хотел выигрывать у сломленного и загнанного человека. — Я… — Ферстаппен запнулся, прикусывая язык. — Я ужасно устал, Джордж. Понимаю, что скоро перерыв. Но это давление, расследование, преследования, семейные обязательства, моя карьера. Что-то из этого приносило мне счастье когда-то. Но я уже не помню когда. Я понимаю, что звучу как избалованный пиздюк с рогаткой, у которого слиплось в одном месте. Я живу в пряничном домике, но у меня болят зубы жрать одни конфеты. Тем более когда они безвкусны, не знаю, поймёшь ли ты меня. Это же буквально твоя мечта? Прости, думаю: рассказывать тебе подобное всё равно что тыкать обезвоженному бутылкой воды. — Если бы я страдал нарциссизмом, как мне любят приписывать медиа, то потыкал в тебя пальцем, позвал бы весь гараж посмотреть на то, как ты здесь рыдаешь, сфоткал и радостный убежал любоваться отражением. Но мне всё ещё не насрано, Макс, — Расселл пододвинулся ближе, толкая плечом Ферстаппена. — Послушай: понять, что ты перерос людей, профессию, какие-то вещи, — не страшно. Страшно не признаваться себе в этом и продолжать гнать в направлении, которое тебе вовсе не нужно, тратя драгоценный бензин. Перепутье — не конец, а возможность. Ну, или ты всегда можешь соблазниться на предложение Тото и посмотреть, как меня пускают по миру с котомкой, — Джордж широко улыбнулся, и Ферстаппен, заразившись, поддался тому же импульсу. — Никогда не думал, что меня будет успокаивать главная плакса, — Макс рассмеялся, получая тычки под бок. Они на трезвую лавочку разлились хохотом, не обращая внимания, что кто-то может услышать, как старые враги оказались новыми союзниками. — Загнанный в угол лев — всё ещё лев, и я об этом не забываю. По крайней мере, твой взгляд периодически не даёт об этом забыть, — Расселл буднично пожал плечами, не замечая, как они сидят уже вплотную. — Который? По-моему, я всегда смотрю одинаково, — Макс забавно поиграл бровями, прекрасно зная, что с возрастом стал только красивее. И чёртовски умело пользовался этим преимуществом. — Заткнись, — Джордж ощутил, как в горле вмиг пересохло и как кончики пальцев задрожали. Странная реакция предательского тела. Как назло, под веками всплыли ещё свежие образы растрёпанного Ферстаппена. Расселл нервно облизал губы и сглотнул ком в горле, что не ускользнуло от чужого пытливого внимания. Всё-таки лев оставался львом даже в такие моменты. Усмешка заиграла на довольном лице, и Джордж уже думал о том, чтобы податься в бегство, пока не стало поздно. Но это было бы ещё более нелепо, чем продолжить эту игру. Почему из них двоих смущался, как первоклассница, только Расселл? Как давно они поменялись местами? — Я сделаю хуйню, — Джордж предупреждающе сверкнул глазами. — Капитан очевидность, адмирал ясен хуй, — Расселл нагнулся ближе, чем положено, сделал больше, чем должен был, и не пожалел, как планировал. Губы Ферстаппена были тем, о чём он думал последнюю неделю. Мягкие, но шершавые от ветра. Податливые. Принимающие. Почему он не отталкивал? Он знал, во что играет? А может, таков был выбор его перепутья? Разве он был по мальчикам? А сам Джордж был по кому? Ну что за глупость? Последние пару месяцев он безнадёжно и невозвратно был по Максу Ферстаппену. И вот под его губами безнадёжное ожидание стало безбожной реальностью. Расселл старался не показывать собственного отчаяния, из-за чего поцелуй вышел аляповатым и скомканным, но весьма честным: — Прости, мне нужно идти. Кими, наверное, потерял меня, да и… Да как-то неловко сидеть в ваших гаражах, я… — пальцы судорожно подёргали замок. Расселл выглядел ещё более потерянным и уставшим. Макс в своём холодном спокойствии поднялся на ноги, накрыл чужую руку своей и помог открыть дверь. — Заедает периодически, надо надавить, — Джордж кивнул в благодарность. Мазнул взглядом по чужим губам и выбежал так, будто собирался выиграть кросс. Руку жгло, сердце стучало, губы саднило вкусом Макса Ферстаппена. Из колоды теперь точно выпадала — Двойка Кубков.

***

Ты всё поймёшь: это просто божественный план Моё духовное существо из бренной коробки Бомж из люка, обмотанный модной ветошью Стёр всё, что было записано на подкорке Сердце моё зачерствело немного, как хлебушек Принял похуизм, как буддизм, отъебись

Руки дрожали, чернила запачкали пальцы, а ветер трепал бумажные занавески. Ветер заносил тепло приближающегося мая. А вместе с тем — напоминания, что скоро Майами, лето и перерыв, после которого нужно будет всё закончить и замести следы. Но от этого степень нервозности в конечностях не снимала страха, предвкушения и сожаления о содеянном. «Надеюсь, что ты сможешь меня простить когда-нибудь. Я не знаю, что делать с этого дня официально. Я окончательно и бесповоротно поехал флягой по мостовой прямо в открытое море. О Руж перед глазами пройдён, в стене, перегруз зашкаливает. Меня пытаются вытащить, но безуспешно. Я прилип к машине, теперь только отдирать тело. Но я вижу, как рядом печатается твоя машина. И мы вместе отдаём Богу душу. Сумасшедшие, не меньше. Но наша разница в том, что ты в адеквате. И ещё можешь повернуть назад. Попросить о помощи. Дать дёру, разочароваться и разрушить меня окончательно. Словами, действиями, заслуженной отменой и общественным порицанием. Кармен мне сказала, что не пойдёт под эшафот и праздный марш нога в ногу, что толкнёт под поезд при малейшей оплошности. Теперь я размышляю, как ей сообщить о том, что оплошность уже произошла. И под поезд должна толкать меня далеко не она. Я понятия не имею, что произойдёт, когда ты всё-таки узнаешь, кто довёл тебя до этого состояния. Интересно, ты поверишь мне, если я скажу, что бесконечно сожалею? Что хотел бы быть по твою правую руку, а не пугающей тенью за спиной? Наверное, нет. Я бы точно не поверил. А Макс Ферстаппен, которого я знаю, — тем более. Прошу, толкни меня под болид. Прошу, размозжи голову о стену. Прошу. Прошу. Прошу. Макс, это омерзительно, но я больше не властен над этой игрой. Я больше не могу вести её в одиночку. Я больше не могу тебя терять. Мой рубикон пройдён, давать заднюю нет смысла. Я остался в той стене, потому что впечататься в тебя было моим выбором. Выбором, в котором ни одна победа не стоила твоих слёз. Прости, если сможешь. Я уже не смогу.» Джордж бесстрастно разглядывал всё, что царапал с таким отчаянием и открытостью в помыслах. Техничный мозг давал сбой. А сердце, давно не знавшее пощады, виновато трепыхалось в попытках докричаться. Он слышал, конечно, он всё слышал. Но деньги не пахли. Даже если были омыты кровью Макса Ферстаппена. Расселл осел на пол, бросая в соседнюю стену теннисный мяч и внимая каждому слову по ту сторону экрана. Лили и Пи полчаса назад закончили дурачиться под строгое, но такое хрупкое выражение лица Макса. Он с особой нежностью целовал каждую в лоб, сгребая в охапку. Джорджу не приходилось встречать столько отчаянной нежности на этом обычно безмятежно наплевательском лице. Ферстаппен умел любить, и только дурак стал бы это отрицать. Другое дело, что практически никому не удавалось этого понять. Макс действительно любил, читая вслух сказки на голландском, пока Пи, прижавшись к нему щекой, дремала, а Лили спала на руках. Он по памяти воспроизводил отрывки из своего глубокого детства, осторожно гладил по волосам и подавлял зевки. Расселл со сдавливающим ощущением безысходности продолжал бросать мяч, не пропуская ни одного отскока. Из медитации на голос Ферстаппена вырвало громкое оповещение мобильника. «Спокойной ночи» Макс на экране улыбался своему телефону. Джордж метался между сообщением и экраном ноутбука и натурально задыхался. — Кто-нибудь, убейте меня.

***

Май трепал телом и давил жарой. Краски жизнерадостного и в какой-то степени бешеного Майями тормошили сонное сознание. Джордж улыбался каждому выкрику, каждой вспышке камеры и скандированию своего имени. Толпа ликовала, носила на руках, обожала, а ещё неимоверно душила. Все знали одну прописную истину — пока ты хорош, тебя будут превозносить. Стоит потерять контроль, как у них появится новый любимчик. А тебе придётся почивать на лаврах краткого мига собственной значимости. Такого мига, как сейчас: — Джордж, дайте комментарий. Что вы думаете насчёт нынешнего сезона? Вас всё устраивает? Будете продлевать контракт на следующий год? — охрана еле справлялась с давлением журналистов, что умудрялись вывернуться и пролезть под подмышкой. — Сезон идёт отлично. Насчёт контракта — всё конфиденциально, но если будет возможность что-то сообщить, я непременно сообщу, — Расселл скованно улыбался, ощущая накатывающую усталость, но до гаражей путь не близкий. А значит, ещё пару каверзных вопросов пощекочут ему мозг. — А Макс? Вы не боитесь его? В этом году Ред Булл нацелены на долгосрочное качество, которое будет устраивать его. А это значит, что уже после летнего перерыва он может навязать борьбу? Вы готовы справиться с его доминацией? — Джордж остановился, из-за чего один из охранников чуть не влетел ему в спину. Он собирался выдать что-то едкое, возможно, даже немного злобное. — Навязать ему борьбу? Думаю, в этом году ему не будет равных, — Ферстаппен появлялся в жизни всё более неожиданно, и в этот раз он повис на шее, закинув руку на плечо. — Джордж, мысли? Конечно, никаких. Ты же лучший, — они улыбнулись друг другу. Охраны стало больше, и круг безопасного пространства расширился. — Кстати, что ты говорил насчёт того, что хотел бы быть моим напарником? Журналисты после слов Ферстаппена взорвались новой кипой жужжащих вопросов. Но Расселл понимал, какую игру ведёт Макс, особенно учитывая, что они практически не говорили после случившегося. — Ты заставляешь их дуреть, — Джордж в ответ закинул свою руку на чужое плечо и, повиснув друг на друге под тихий смех, они двинулись к гаражам. — Только их? — взгляд сквозил иронией и сладкой дымкой мести. О да, Макс прокачал не только навыки в медийности, но и умение флиртовать. Иначе не объяснить, почему такие перешёптывания вызывали в Расселле столько противоречивых чувств. — Мы сейчас вернёмся назад, и я брошу тебя им на съедение с какой-нибудь двусмысленностью, что ты век не отмоешься, понял? — когда они поменялись ролями? Джорджу удавалось держать лицо, но оно ссыпалось, и, Боги, к счастью, Алекс подоспел как раз вовремя. Но Макс руки не опускал, а Джордж первым сдаваться не планировал. Баталия до первой потопленной флотилии, и будущему чемпиону не следует отступать. — Мне уже стоит переживать насчёт своего места лучшего друга? — Албон умел язвительно шутить, двусмысленно зыркать и уёбищно подъёбывать невпопад. В общем, обладал всеми качествами, необходимыми лучшему другу. — С чего бы это? Я не претендую на место лучшего друга, да, Джордж? — эта сука приторно-сладко улыбалась Расселлу в ухо. Он не видел, но точно знал, что Макс давит самую счастливую и мразотно-ехидную лыбу на свете. А ещё томно дышит куда-то в шею. А ещё трогает. А ещё… блять! — Ну, я практически его не вижу. Он либо работает, либо тренируется, либо, кажется, виснет на тебе? Я что-то упустил? — ну всё, время капитулировать, оставляя однопалубник Ферстаппену, пусть горит. Пусть горят вместе. — Так… Стоп. Макс, Алекс, всё чудесно. Друга менять я не планирую, виснуть ни на ком тоже не собираюсь. Собрались, работаем, мне нужно надрать вам обоим задницы в предстоящем заезде и напомнить, что я претендую на титул чемпиона. Пиздеть — не хуй сосать, как говорится, поэтому я пойду разминаться с вашего позволения, но оно мне не особо нужно, если честно, — Джордж затылком ощущал сверлящие взгляды. — По-моему, он засмущался? — Албон вопросительно обернулся на Ферстаппена. — И, кажется, сбежал? — Не понимаю, о чём ты, — Макс довольно улыбнулся, походя на мартовского кота в случку, и дал дёру в сторону гаражей Ред Булла. — А этот, по-моему, нассал мне в уши… — Албон в брошенном неведении пытался свести дебет с кредитом, что выдавал весьма странные цифры. В математике Алекса появилась новая странность. Странность, в которой, кажется, Джордж и Макс нравились друг другу. И не как люди или соперники… Бред. Лучше всё спросить у Расселла, не станет же он скрывать. Хотя лучшие друзья по обыкновению всегда всё узнают последними.

***

Очевидный для всех подиум, заработанный кровью, потом и другими жидкостями, о которых Джордж тактично умалчивал. Расселл измотал шины ещё на одной трети гонки, но удачно наверстал новой системой обгонов потерянные секунды на одиннадцатом повороте. Результаты в Майами говорили сами за себя. В пользу побед Ферстаппена и в констатацию стабильности Джорджа. Они друг друга стоили. Но сегодняшний обгон колесо в колесо показал, что Расселл был достойнее. Нет, зверь Тото Вольффа был достойнее. И в очередной раз жадные взгляды в сторону Ферстаппена на подиуме доказывали это. Джордж на секунду завис, ощущая привкус пепла от победного шампанского на языке: — У всего есть цена. И мы оба знаем, что у победы зачастую это счастье, — Ферстаппен аккуратно коснулся ладоней Расселла, сложенных за спиной, делая шаг вперёд и ровняясь. — Но сделай, как они хотят, улыбнись. Это всё, что ты сейчас можешь, — Макс поднял руку, принимая овации, крики и ликование толпы как должное. Не как удовольствие. Если плохо его знать, можно подумать, словно он наслаждается. Но Джордж был далеко не дилетантом, когда дело касалось Макса Ферстаппена. Он слишком хорошо знал эту азбуку и мог складывать из неё слова, даже больше — приемлемые предложения. И сейчас видел лишь беспристрастное лицо, принимающее овации как положенную награду, ни больше ни меньше. Всё-таки Макс лучше всех знал, как эта же толпа может желать смерти. Именно поэтому он мог держаться, мог абстрагироваться, мог не воспринимать ни похвалы, ни оскорблений в свой адрес. Значение имело лишь его личное отношение. И оно было наплевательски-похуистичным. — Я не нуждался в рыцарях на белом глазу, но, если тебе это так необходимо, позволь отблагодарить, — и пена шампанского залилась за воротник формы Ред Булла. Их разметало в звонком смехе по подиуму. И кадры честно-счастливых улыбок запечатлели тысячи камер. Макс и Джордж наперегонки заливали за шиворот. Хватались, трогали и улыбались так, будто после подиума их не ждала жизнь. Жизнь, в которой стояли открытые вопросы, были нерешённые дилеммы и так, по мелочи: дети, девушки и двойная жизнь сталкера. Всего-то. — Тот поцелуй… — Ферстаппен открыл рот, и Расселл опасливо оглянулся на ликующую толпу. Надежда на то, что никто их не услышит, скрылась новыми пузырящимися брызгами прямо в лицо Макса. Пока донжуан не спизданул лишнего и, признаться совсем честно, не засмущал самого Джорджа. Прятаться за обстоятельствами — единственное, что ему оставалось, особенно когда кругом тысяча ушей и глаз, норовящих уничтожить каждого оступившегося. А оступиться прямо на пьедестале гомерически и гротескно смешно. — Если твой рот по-другому не затыкается даже публично, я любезно готов повторить опосля, только молю, завали ебальник, — настолько пьяный от пары глотков? Или подбитый адреналином? Но точно неадекватный. Ферстаппен довольно брызнул в лицо Расселла в ответ. И перебранка не завершилась, пока на дне не осталось и капли.

***

Чего ради, расскажи, чего ради Мне оставаться самим собой в этой реальности? Сверкают гриллзами из фольги, как из платины Свора выдуманных ёбнутых моих приятелей Несу в канистре двадцать литров жидкой матери На какую только хероту мы жизнь не тратили

— Завязывай, — Кармен с особой остервенелостью отделяла кусок мяса от цельного стейка. И по тому, как нож царапал белоснежную тарелку, было понятно, что она вымещает злобу и нервозность на еде. — Не понимаю, о чём ты, — Расселл скорчил непонятливую гримасу, падая на ближайший стул с новым отчётом в папке. Вежливо попросил официанта подать бокал красного полусладкого. И с видом светлой, наивной невинности стал оглядываться по сторонам в ожидании хотя бы крупиц объяснений. — Я бы могла начать с назревающего романа с целью клиента, но это может ударить по твоему самолюбию и вызвать мысль, будто я ревную. Подпитывать твоё эго, поднятое до небес новой интрижкой, победами и толпами фанатов, ещё и собственной ревностью я не стану даже за деньги. А ты знаешь: за деньги я могу многое. Но нет, к твоему сведению, сейчас я достаточно прилично трахаюсь и в твоей компании не нуждаюсь. А так… я о том, чтобы ты закруглялся. Закруглялся буквально с этим всем, — она описала глазами светлое пространство итальянского ресторана, угрожающе щурясь и продолжая пытаться кромсать мясо. — Оленёнок больше не твоя забота, — Мундт обессиленно бросила нож с вилкой в тарелку, ощущая, как пропал аппетит. — Пока что всё выглядит так, будто ты действительно ревнуешь. Потому что я не вижу причин отказываться от заказа, что протекает просто идеально, — Расселл подхватил столовые приборы, нарезая Кармен стейк на идеально пропорциональные кусочки. Педантичности хоть отбавляй. — Попробуй, реально вкусно, — он удовлетворённо хмыкнул, закидывая кусочек в рот. — Ты меня не понял, Джордж. Его уберут уже совсем скоро, так что завязывай. Иначе под поездом окажемся мы все. И я сделаю так, чтобы только ты остался без головы, — она бросила пятьсот евро на стол, первой покидая ресторан. — Что значит уберут? — Джордж окликнул удаляющуюся Кармен, но та на полпути подхватила у официанта бокал с заказанным Расселлом вином, бросая его на светлый мраморный пол. Осколки разлетелись под столиками, а вино испачкало брючины растерянного официанта, что остался неподвижным. — Он заплатит за убытки, — с этими словами Кармен скрылась, а Расселл остался наблюдать за тем, как персонал судорожно просит прощения у перепуганных посетителей и пытается убрать всё острое стекло. В этот раз карта Башни опустилась на стол перед Джорджем.