Отражение.

С их первой, полной взаимной симпатии встречи прошло уже полгода. Феликс, к своему собственному восторженному удивлению (и, как он подозревал, к глубокому разочарованию Хёнджина), всё же прошёл на роль дублёра Ким Кибома. И с тех пор их великая, открытая и очень, очень напряжённая любовь друг к другу продолжалась без перерывов на выходные. Совсем скоро должны были подойти к завершению съёмки дорамы. А это означало, что экранного времени у Феликса становилось всё больше, ведь по ходу сюжета главные герои сближались, их отношения становились всё более… Откровенными. Но, несмотря на возросшую плотность совместных сцен, рабочие проблемы, связанные именно с их взаимодействием, почему-то поутихли (как думали про себя только двое конкретных людей). Они за эти месяцы успели изучить друг друга до мелочей. Феликс знал, как Хёнджин целуется в кадре, с какой силой нажимает, куда кладёт руку, какой делает вдох перед этим. Хёнджин, в свою очередь, выяснил, куда Феликс любит закинуть ногу в сцене на диване, чтобы это выглядело естественно, но не мешало камере. Они выяснили, кто как реагирует на команду «Стоп!». Один моментально отстраняется, другой ещё пару секунд не может выйти из образа. Это было своеобразное, очень детальное и немного абсурдное досье, которое они собрали друг на друге. И, возможно, именно это стало их единственным, но оглушительным плюсом. Химия между их персонажами на экране была поразительной. Зрители замирали, глядя на их взаимодействие. А причина, возможно, крылась как раз в том, что каждый из них в этих сценах пытался показать всего себя. «Вот какой я могу быть сучкой», — думал про себя Хёнджин, вкладывая в поцелуй всю свою демонстративную уверенность. «А вот какой я могу быть неотразимый, даже когда меня почти никто не знает», — отвечал ему мысленно Феликс, играя на контрасте нежности и скрытой силы. Они играли не только для зрителей (Феликса, честно говоря, пока мало волновало, что о его существовании знает лишь узкий круг посвящённых). И не только для режиссёра. В первую очередь они играли друг для друга. Каждая сцена была продолжением спора, который начался полгода назад в гримёрке. Это была странная, извращённая форма общения, где каждый выкладывался на все сто, чтобы доказать свою точку зрения: один — что он недосягаемая звезда, другой — что он не просто случайный молокосос. И это, как ни парадоксально, работало на благо картины, создавая на экране то самое электричество, которое не купишь ни за какие деньги. И вот эта самая игра друг для друга давно уже выплеснулась за пределы кадра и превратилась во что-то гораздо более осязаемое. Тут, пожалуй, уже ни о какой химии говорить не приходится (разве что о химической реакции со взрывом). Все их недовольные гримасы, которыми они обменивались с утра пораньше за чашкой кофе, к концу рабочего дня зачастую материализовались во вполне конкретные действия. А именно, в размазанные кулаками друг друга физиономии. Особенно плодотворной для выяснения отношений была репетиционная зона. Там не мешали камеры, не было страха испортить дорогой кадр или получить выговор от продюсера за синяк под глазом. Там царили свои, дикие правила. Как, например, сейчас. Хёнджин, пылая от ярости, вцепился в Феликса за грудки его простой футболки так, что швы затрещали. Он притянул его к себе и с расстояния в пару сантиметров выплеснул в его лицо весь свой богатый, многонациональный словарный запас. Звучали отборные корейские ругательства, сочные английские проклятия, изящные французские оскорбления, резкие японские выражения и… Даже что-то отчаянно хриплое на русском (просмотр русских сериалов сыграл с Хёнджином злую шутку, подарив пару-тройку крепких словечек). А причина всей этой лингвистической атаки была, казалось бы, пустяковая. Во время репетиции одной… Очень близкой сцены, Феликс (специально или совершенно случайно — знает только он сам) прикусил Хёнджину губу. И прикусил так, что та украсилась алой капелькой. Но, как справедливо поступил и стафф, который сейчас в ужасе пытался их растащить, поступок Феликса можно было смело списать на грубое обращение самого Хёнджина. Всего за секунду до укуса, во время прогона той же сцены, Хван должен был по сценарию аккуратно усадить партнёра на край стола. Вместо этого он со всей дури впечатал Феликса в тот самый угол стола прямо копчиком. От неожиданной и резкой боли у того потемнело в глазах (мне, честно говоря, аж сидеть больно стало от одной мысли). Мгновенная реакция в виде укушенной губы и ответной коленки под пах была делом принципа и самообороны. Но всё это (эти принципы, инстинкты, самооборона, бла-бла-бла), Хёнджина волновало в последнюю очередь. Его куда больше заботил его безупречный внешний вид, чем какое-то дурацкое «да я это случайно сделал!». Мысль о возможной царапине или, не дай бог, синяке сводила его с ума куда сильнее, чем боль от укуса. Их от окончательного размазывания физиономий друг о друга остановили лишь последние остатки здравого смысла. Точнее, не их собственного, а того, что ещё оставался у режиссёра. Его нервная система, и без того работавшая на пределе, дала финальный сбой. — А ну быстро заткнули свои рты! Хёнджин, отпусти Феликса! Сейчас же! — закричал на всю съёмочную квартиру мужчина, лицо которого уже успело приобрести насыщенный свекольный оттенок. Голос, полный отчаяния и власти, прорезал воздух. Хёнджин, скрипя зубами, тут же разжал пальцы, впившиеся в футболку Феликса. Но сделал он это не просто так, он с силой оттолкнул парня от себя, так что тот, пошатнувшись, едва удержался на ногах. — Ты совсем охренел, — прошипел Феликс сквозь зубы, закинув голову, чтобы взглянуть на обидчика из-под непослушных прядей чёлки. Его глаза метали молнии. — Сам заткнись, — моментально прилетела ядовитая ответочка, ещё тише, но оттого не менее чёткая. — Оба заткнулись! — рёв режиссёра стал ещё громче, если это вообще было возможно. Он сделал шаг вперёд с готовой взорваться решимостью. — Как же вы меня уже заебали, — добавил он уже тише, срывающимся голосом, потирая пальцами переносицу, будто пытаясь вдавить обратно начинающуюся мигрень. Воцарилась тяжёлая, звенящая тишина, нарушаемая только их учащённым дыханием. Режиссёр снова пробежался глазами по помятым страницам сценария, а затем вынес вердикт, в котором звучала последняя надежда на благоразумие. — Быстро встали на свои позиции. Сейчас. И ни слова больше. Ни звука, — его голос стал низким и опасным. — Если прямо сейчас, с первого раза, идеально прогоните эту чёртову сцену… То все немедленно идут по домам. Отдыхать. Поняли? Это был кнут и пряник в одном флаконе. Перспектива наконец-то покинуть эту бойню и оказаться дома действовала отрезвляюще даже на них. Хёнджин, всё ещё хмурый, с презрением отряхнул ладони, будто стряхивая с них что-то грязное. Феликс, выпрямив спину, молча отошёл к своей отметке. Они обменялись полными ненависти взглядами и приготовились делать то, что у них, как бы то не было удивительным, получалось лучше всего. Притворяться нежными влюблёнными. — Играйте, — безразлично, почти устало крикнул режиссёр, сделав резкий взмах рукой. Хёнджин, в последний раз бросив на Феликса взгляд, в котором клокотала целая вселенная презрения и раздражения, резко наклоняется. Он не целует, он впивается в его губы, будто пытаясь стереть их, поставить на них свою печать владения этой сценой. Это действие, лишённое какой-либо нежности, скорее напоминает захват территории. А Ли Феликс в ответ лишь закрывает глаза и кладёт ладони на его широкие, напряжённые плечи. Он не отталкивает, не сопротивляется, он поддается, потому что у него просто не было выбора. Поэтому в этой податливости нет ни капли настоящего согласия, только холодная, профессиональная покорность сценарию. Его пальцы едва касаются ткани рубашки, будто он боится обжечься. Всё идёт строго по написанному. Хёнджин за этим зорко следит внутренним взглядом, сверяя каждое движение с воображаемым чек-листом. Никаких резких толчков, никаких лишних нажимов, никаких намёков на что-то настоящее под маской персонажа. Никаких чувств. Только выверенная механика. Они уже почти подобрались к моменту, когда по действию должны начать перемещение в сторону кровати, их шаги синхронны, дыхание (деланно) учащено. И в этот момент сквозь тишину павильона пробивается короткое, чёткое: — Стоп. Они разлетаются друг от друга мгновенно, словно отталкиваемые невидимой силой одинакового отвращения. Никаких нежных задержек, никаких последних взглядов. Отлипают, как два куска пластилина, которые наконец-то перестали сминать в один комок. Обоим не хотелось проводить в таком положении ни секунды дольше разрешённого. Но преждевременно радоваться прекращению этой пытки им было не суждено. Их короткое облегчение длилось ровно до того момента, пока не послышался уже давно знакомый, хриплый от раздражения крик режиссёра, который не сулил ничего хорошего. — У вас нет ни капли чувств! — рявкнул режиссёр, и его голос, сорвавшись на крик, заставил вздрогнуть даже осветителей. — Вы оба целуетесь, будто со столбом, а не с живым человеком! Это безжизненно, холодно и… Скучно! Он с силой швырнул сценарий на пол, и тот с глухим шлепком разлетелся веером страниц. Поднявшись со стула, мужчина начал нервно расхаживать по помещению, заложив руки за голову. — Это всё просто скучно, вы слышите?! — повторил он, и в его словах слышалось неподдельное отчаяние. И он был, черт возьми, прав. Всё это было скучно даже для них самих. Они привыкли к другому накалу. К сценам, где всё было построено на жёстком противостоянии, на яростной химии вражды, переплавляющейся во что-то иное. Там были резкие движения, быстрые схватки, отчаянные поцелуи, граничащие с удушьем. А тут… Нежность (просто фу!). Этот дурацкий, слащавый, медленный переход к постели, который кто-то свыше решил вставить в сценарий. К такому они оба были абсолютно не готовы. В таком формате не было места даже малейшему, привычному для них садизму. Ни царапине на спине, ни укусу до крови (между прочим, ради отмщения Феликсу пришлось выйти за рамки сценария), ни даже слишком сильному хвату за волосы. Сплошное притворство, и оно умирало на экране. — В общем, — режиссёр внезапно сбавил тон, выдохнул и потер глаза, — сейчас все расходимся. Идём по домам. Отдыхаем, пытаемся прийти в себя. Он сделал паузу, давая этим словам осесть, а потом снова заговорил, уже более собранно, указывая пальцем. — А завтра вы, — палец резко ткнул в сторону Хёнджина, подчёркивая, что именно на нём, как на ведущем актёре, лежит основная ответственность. — И вы, — палец переместился к Феликсу. — снова и снова репетируете эту сцену. До тех пор, пока в ней не появится хоть капля жизни. — Да в каком смысле?! — взорвался Хван, откинув чёлку со лба. — Где мы, по-вашему, должны это делать? В гримёрке? В коридоре? — Меня это не волнует! — голос режиссёра снова зазвенел сталью. — Эта сцена — одна из последних и ключевых. Она должна быть идеальной! Завтра уже съёмки, а не очередная репетиция. Поэтому до утра разберитесь, наконец, со своей взаимной ненавистью, придумайте, как её обойти, и закончите этот дешёвый цирк! Я хочу видеть на площадке актёров, а не двух петухов на арене! С этими словами он резко развернулся и вышел, громко хлопнув дверью, оставив всех в тишине. Завтрашний день маячил перед ними как неприятная, но необходимая обязанность, которую придётся выполнить, стиснув зубы.