walk him like a dog (or a wolf)

Шейн просыпается в пустой постели, как и ожидал, хотя может поклясться, что она теплее обычного. Рука машинально скользит по смятой простыне, будто что-то ищет. Он переворачивается, зарываясь лицом в подушку, и глубоко вдыхает, выпуская приглушенный, усталый вздох. Тихо стонет от запаха кедра и амбры. Сон был на удивление спокойным, почти без сновидений, впервые за долгое время. Значит, он и правда был вымотан. Особенно если учесть… Глаза распахиваются. Он резко вскакивает на кровати, и сон снимает, как рукой. Илья. Человек-волк. Наполовину волк, наполовину человек, который сейчас в его доме — спит в гостевой спальне. Шейн судорожно переводит взгляд на часы: почти десять утра. Он безбожно проспал свой обычный подъем в восемь утра. Шейн сдергивает с себя одеяло, собираясь вскочить, но резко замирает. А что, если все это было сном? Он сильно щиплет себя за руку. Нет, ощущения те же: он растрепанный, но вполне бодрствующий. Еще пару секунд стоит, тревожно сжимая пальцы, и судорожно сглатывает, а затем крадучись выходит из спальни, направляясь в комнату для гостей. Дверь закрыта, и, если честно, непонятно: хорошо это или плохо. Он стоит, как идиот, переступая с ноги на ногу и собираясь постучать. Просто проверить, как там волк. Технически, Илья — его гость. Шейн ведет себя, как хороший хозяин. И просто хочет удостовериться, настоящий ли он. Чем дольше Шейн стоит, тем сильнее сомневается в собственном здравомыслии. Набрав воздуха, он осторожно толкает дверь и заглядывает внутрь. Комната пуста.  Шейн слегка хмурится и открывает дверь шире, основательно осматриваясь. Постель разобрана — значит, Илья точно не плод его воображения. Он останавливается у кровати и аккуратно трогает матрас. Холодный. Если Илья и реальный, на что указывают смятые простыни, то его не было в комнате уже какое-то время. Куда он делся? Шейн обходит весь коттедж в поисках, но так и не осмеливается сказать его имя вслух. Сказать, значит, сделать все происходящее реальным. И еще это кажется ему глупым. Он игнорирует маленькую вспышку боли, которая вспыхивает в груди от мысли, что Илья ушел, не попрощавшись. Шейн хмуро одергивает себя. Не будь таким нелепым. Ты едва знаешь этого… волка-кого-там-еще-человека. Открывая заднюю дверь, он ловит себя на последнем слове: человек. Илья именно он и есть: с его ростом, мускулами, линией челюсти, толстым чл… Шейн яростно мотает головой, отгоняя мысль и игнорируя жар, вспыхивающий вдоль позвоночника. Нет. Хватит. К тому же, он даже толком не разглядывал. Осознанно. Вежливо. Нормальные люди не пялятся на чужие гениталии. Но Илья и не совсем нормальный. Шейн выходит на улицу. Утренний ветер треплет его спутанные волосы. Он щурится от солнца. Взгляд скользит вдоль линии деревьев в поисках хоть какого-нибудь движения. Может, он и правда все это выдумал. Может, это странный психоз после удара головой в лесу. Он стоит так еще несколько минут, размышляя, а потом сдается и разворачивается, собираясь вернуться в дом и стараясь не замечать разочарование, осевшее внутри. И тут слышит треск веток и мягкие ритмичные удары по земле. Он поворачивается на носках и видит того самого черного волка — Илью, подкидывает сознание, — который идет прямо к нему. Шейн задается вопросом, где он был, но затем понимает, что этот человек-волк наверняка провел большую часть своей жизни в лесу. Ожидать, что он будет сидеть там, где его оставили, мягко говоря, наивно. Илья подходит ближе, и Шейн замечает что-то в пасти. Радостная улыбка тут же сходит с лица, когда он понимает, что это. Кролик. Черт, нет. Только не снова. — Что это, черт возьми, такое. Нет. Абсолютно нет, — кричит он с крыльца, когда Илья преодолевает первую ступеньку. Волк смотрит на него и склоняет голову в непонимании. Уши дрожат на ветру, который треплет и футболку Шейна. По рукам тут же бегут мурашки. Немного пугает, как быстро и легко Шейн привык прикрикивать на волка, чья огромная голова находится практически на уровне его груди. Но сейчас он чувствует, что у него все же есть власть — даже если прошел только день с тех пор, как он обнаружил, что волк рядом с ним может превратиться в человека. В очень привлекательного мужчину. И уж точно он не намеревается снова терпеть, чтобы Илья таскал беззащитных зверьков и складывал их на пороге Шейна. Они вообще-то уже на «ты» и по именам. Так что, да, он будет кричать. — Положи. Сейчас же! — требует Шейн, тыкая пальцем в землю и стараясь не смотреть, как от ветра уши кролика слегка шевелятся. Илья лишь наблюдает за ним, все еще сжимая кролика в пасти. — Сейчас, Илья. Брось. Фу! — говорит Шейн жестче, не оставляя место для споров. «Неужели вот так выглядит жизнь с щенком?» — задумывается Шейн. Хотя Илья, конечно, кто угодно, но не щенок. По ощущениям он отчитывает ребенка, и от нелепости ситуации становится смешно. Под тяжелым взглядом Илья медленно опускает голову и выпускает кролика из пасти с глухим звуком. Волк облизывает морду и внимательно следит за Шейном. Тот морщится, глядя на еще одного мертвого кролика у себя на крыльце. Опять. Из-за Ильи. По крайней мере, у волка хватает совести выглядеть слегка виноватым. Но затем Илья начинает подталкивать кролика носом в сторону Шейна. Тот машинально пятится назад, но зверь упрямо двигает безвольное тельце ближе, выжидающе глядя на Шейна. — Что? — огрызается Шейн, скрещивая руки на груди. Илья рычит. Не зло, без оскала, но все же рычит. Как будто топает ногой, только по-волчьи. Несмотря на это, Шейн делает шаг назад, расширив глаза. По мере того, как расстояние между ними возрастает, волк тихо скулит и снова настойчиво толкает кролика. Шейн моргает неверяще, когда до него доходит. — Хочешь, чтобы я взял его? В ответ волк тихо рычит, садясь на задние лапы, и смотрит на Шейна. — Ты хочешь, чтобы я… — Шейн переводит взгляд на животное, — взял твоего мертвого кролика? Илья тихо фырчит в ответ. Шейн на секунду теряет дар речи. Это какая-то волчья штука? Или Ильи? Какого черта он вообще хочет, чтобы Шейн взял кролика? Он что, предлагает ему сделать ужин? Ни за что на свете! Но Илья рычит снова, на этот раз дольше, поэтому Шейн решает хотя бы побыть вежливым. Он делает шаг вперед, внимательно наблюдая за волком. Останавливается на ступеньке выше кролика, демонстративно смотрит вниз, а затем в темные глаза. — Спасибо? — больше похоже на вопрос, но Шейн старается сохранить энтузиазм. Не то чтобы сильно получается. Илья, впрочем, выглядит довольным от любого ответа: уши счастливо подрагивают, а хвост несколько раз ударяется о траву. У Шейна непроизвольно дергаются уголки губ от улыбки. Он прочищает горло, игнорируя нежность, разливающуюся под ребрами, а затем снова указывает пальцем на кролика. — Ладно, я его увидел. А теперь отнеси его обратно, — заключает Шейн и указывает рукой в сторону деревьев. Илья недоуменно смотрит на него. — Илья, унеси. Я не хочу, чтобы он лежал у меня на крыльце, — более настойчиво повторяет Шейн. Кролик все еще остается на месте, и он нетерпеливо притоптывает ногой. — Илья, убери его! — вырывается у него почти со стоном. Шейн тут же наполовину умирает от стыда за этот тон, особенно учитывая, что обращается к волку, который всё равно не понимает слов. Но кролик жуткий. И мерзкий. И все эти микробы наверняка уже скопились в деревянной ступеньке. Илья наконец с фырканьем шевелится, аккуратно подхватывает тело кролика мощными челюстями и замирает, оглядываясь на Шейна. Тот выдыхает с облегчением и выдавливает улыбку. — Да, спасибо, — он снова машет руками в сторону деревьев. Илья лёгкой рысью уходит в зелень, но перед тем, как исчезнуть, оборачивается и бросает на Шейна последний взгляд. Тот сжимает переносицу, тяжело вздыхая.  

***

Шейн взбивает смузи, когда поднимает взгляд и видит Илью, стоящего в проходе кухни. Он молча разглядывает его. Голый. Снова. Он изо всех сил борется с румянцем, вспыхивающим на щеках, и тем, как дергаются пальцы на блендере. А затем поднимает на Илью усталый, раздраженный взгляд. — Где одежда, которую я тебе дал? — спрашивает он, имея в виду шорты и футболку со вчерашнего дня. Шейн надеялся, что Илья уловит идею и будет одеваться, когда покинет волчье обличье. Очевидно, нет. Илья стоит с гордым видом, даже чуть выпятив грудь, наблюдая, как Шейн отчаянно старается не пялиться. В лучах утреннего солнца, льющихся через большие окна с видом на сад, мужчина выглядит почти божественно. Шейн фыркает и обходит кухонный остров, старательно игнорируя нижнюю половину обнаженного Ильи. — Твои шорты… где твои шорты? — спрашивает он снова, указывая на свои. Но это движение лишь притягивает взгляд Ильи вниз — его темные глаза без стеснения скользят по его ногам. От этого изучающего взгляда Шейн невольно ерзает. Он проходит мимо Ильи, намеренно держась подальше, и осматривает пол в поисках темно-синих шорт, стараясь не обращать внимания на то, как мужчина, практически нависая, следует за ним. Шорты обнаруживаются смятой кучей на заднем крыльце. Шейн шумно вздыхает — ну, просто отлично. Видно, насколько Илью вообще волнует идея носить одежду. Он наклоняется, поднимает шорты и, уже выпрямляясь, остро осознает очень теплое, очень голое присутствие у себя за спиной. Грудь Ильи прижимается к его спине, полувозбужденный член упирается в поясницу, а нос скользит по линии его шеи. — Ай, — Шейн вскрикивает и резко разворачивается. Мужчина молча стоит перед ним, внимательно разглядывая. Его руки мягко ложатся на талию, а грудь вибрирует от тихого рыка — звука, который, казалось, человек не способен издавать. Но Илья и не до конца человек. Шейн до сих пор сжимает шорты между ними, чувствуя, как учащается его пульс. Илья наклоняется вперед, и их носы почти соприкасаются. Из Шейна вырывается тихий вздох. Чужие губы так близко, что ему хватит легкого наклона вперед на пару сантиметров, чтобы почувствовать их на своих. От этой мысли пальцы ног сжимаются в носках. Горячее дыхание Ильи обжигает лицо. Еще один глухой рык прокатывается по груди Ильи, и он сильнее сжимает талию Шейна. В голубых глазах плещется что-то собственническое, дерзкое, и глубоко внутри Шейна поднимается жар, который он не в силах описать. Во взгляде Ильи прячется обещание, которое Шейн расценивает как неприятности. Он это понимает — и все равно не перестает их хотеть. Где-то вдалеке щебечет птица, и этого хватает, чтобы Шейн моргнул и пришел в себя. Он отшатывается, словно обжегся, и почти вслепую тычет шортами Илье в грудь, отводя взгляд и скрывая пылающие щеки.  Шейн прочищает горло, стараясь отогнать все недопустимые мысли о мужчине. Он чувствует, как тот берет шорты, пальцами вскользь задевая его собственные. И Шейну даже не нужно смотреть, чтобы чувствовать на своем лице тяжелый, прожигающий взгляд. — Надень… Надень шорты, — бормочет Шейн, практически убегая в дом. Илья смотрит ему вслед, сжимая ткань в руках так крепко, что вздуваются мышцы — тело само инстинктивно рвется за Шейном.  

***

После этого случая Шейн сознательно старается держать дистанцию между ними. Не потому что на самом деле хочет, глубоко внутри себя страстно желая присутствия Ильи, а потому что это правильно. Они друг другу, по сути, чужие. Илья — диковатый перевертыш, который не говорит практически ничего, кроме имени Шейна, вырванного рыком из горла. Так что, да, это разумно. А Шейн славится этим качеством. Кто-то назовет его скучным — что ж, они не правы. Поэтому до конца дня он пытается научить Илью новым словам. И некоторым базовым правилам дома, раз уж тот теперь спокойно заходит внутрь, как сегодня утром. Шейн не против, но расставить некоторые границы все же имеет смысл. Они проводят почти все утро, сидя друг напротив друга на кухне. Между ними миска с чипсами из тортильи. Илья сначала осторожно пробует одну чипсину и после принимается за них с таким энтузиазмом, что Шейн только успевает медленно и чётко выговаривать гласные, демонстрируя артикуляцию. Пока что они выяснили, что такое «да» и «нет». Илья повторяет их со знакомой насмешливой улыбкой, заставляя Шейна закатить глаза. Это легко. Еще Илья заучивает слово «шорты» — Шейн подчеркивает, что это очень важное слово. С помощью обрывков фраз и драматических жестов он доносит простую мысль: находясь в доме, Илья всегда должен быть в шортах. Никакой наготы в общих зонах.  Это даже смешно, что Шейну нужно устанавливать правила, как будто Илья — его сосед. Они знакомы два дня. Но если тот останется в доме, то важно придерживаться хоть каких-то правил — иначе ему прямая дорога в психушку. Илья выучивает слова «телевизор», «еда», «вода» и еще пару простых вещей. Он схватывает на лету, чему Шейн очень благодарен. Хотя это и не означает, что Илья использует эти слова в разговоре — все еще по большей части рычит и отвечает одним словом. Но прогресс есть.  К тому же, Шейн соврет, если скажет, что ему не нравится эта грубость пещерного человека. Или то, как он произносит его имя иногда, будто дразнится, с усмешкой и темными глазами.   Так и проходит их утро, и к обеду Шейн выжат, как лимон. Он открывает холодильник в поисках еды, которая подойдет им обоим. Вообще-то, ему положено питаться правильно даже на каникулах, но последние недели выдались нервные. Да и вряд ли Илье понравятся салаты и смузи. Что-то подсказывает, что нет… Но эта мысль подает идею. Он оформляет онлайн-заказ продуктов. Очень большой заказ. С пометкой оставить все в конце подъездной дорожки, конечно. Шейн слишком хорошо помнит, как Илья напрягся и рыкнул при виде белки на диване у террасы. Если он так реагирует на маленького зверька, то что случится, когда он увидит человека… Его телефон вибрирует уведомлением, что еда доставлена. Любопытно, но мобильные технологии Илью, кажется, совсем не впечатляют. Когда Шейн пытался показать ему телефон, он лишь приподнял брови с вежливым интересом, а потом вернулся обратно к телевизору, будто загипнотизированный какими-то автогонками. Шейн направляется к входной двери и обнаруживает, что Илья уже там — стоит у окна рядом с дверью и не двигается. — Илья, — зовет Шейн. — Что ты делаешь? Шейн подходит ближе и замечает, что тот оскалился. Сквозь стиснутые зубы прорывается низкое рычание, грудь гулко вибрирует, бицепсы напряжены, линия плеч натянута. Он выглядит готовым наброситься. Глаза Шейна расширяются. Он тянется рукой к плечу Ильи, но замирает в паре сантиметров от теплой кожи. Шейн смотрит в окно и видит курьера, оставляющего последнюю коробку с продуктами на дорожке. О черт. Именно этого он и пытался избежать. Просто не думал, что у Ильи такой хороший слух: тот явно услышал подъехавший грузовик, даже несмотря на то, что дорога далеко от дома. Илья рычит и приходит в движение. Он сжимает ручку, готовый рвануть за дверь и броситься на бедного, ни о чем не догадывающегося курьера. Но Шейн не зря считается одним из самых сообразительных игроков в НХЛ. Помимо того, что он отличный хоккеист и капитан, он славится своей реакцией. Да, она не особо помогла в тот момент, когда Илья появился у него в гостиной, но об этом Шейн предпочитает не вспоминать. Он врезается плечом во входную дверь ровно в тот момент, когда Илья успевает её приоткрыть. Удар отдается глухой болью, и Шейн на секунду чувствует себя снова на льду, удерживая наглого игрока. Только сейчас вместо него одичавший мужчина, готовый устроить хаос из-за, как Шейн догадывается, банальных территориальных инстинктов. Что, по правде говоря, не так уж и чуждо — он всю жизнь играет в спорт, где все при любом удобном случае мерятся эго. Обычно причиной становится шайба. А сейчас что — подъездная дорожка?  Дверь захлопывается. Илья разворачивается с яростным рычанием. В его голубых глазах плещется опасность. Шейн бы, наверное, чертовски испугался, если бы не был так раздражен. Он в ответ сверлит мужчину взглядом, прижавшись плечом к двери. Место удара уже начинает чуть ныть. — Прекрати! — шипит Шейн. — Убери зубы, чертов ты мудак. Илья все еще напряжен всем телом, но он все же перестает скалиться. Грудь ходит ходуном. Резкое движение Шейна приводит к тому, что они оказываются почти вплотную, грудь к груди, и между ними искрит напряжение. — И что, по-твоему, ты собирался делать, а? — зло цедит Шейн сквозь зубы. — Кроме того чтобы выглядеть как гребаный маньяк. Он чувствует, как непрекращающееся рычание Ильи вибрирует у него в груди. — Хватит, — приказывает Шейн. Илья смотрит на него уже без ярости — скорее, изучающе. Шейн закатывает глаза. — Уже лучше. Отойди от двери. Он толкает грудью, пытаясь сдвинуть Илью с места, но тот, разумеется, не двигается. Неудивительно. Вместо этого мужчина поднимает руку и неожиданно мягко проводит пальцами по складке между бровей, разглаживая ее. Лицо Шейна само собой расслабляется, но он смотрит на Илью с недоумением. Илья, кажется, успокаивается, заметив, что Шейн больше не сверлит его взглядом. Он чуть отступает, отпуская дверную ручку. Краем глаза Шейн улавливает движение — курьер садится в машину, хлопая дверью. Илья тоже это видит: резко поворачивает голову и мгновенно напрягается, готовый резко рвануть. Шейн не раздумывает: хватает Илью за челюсть, разворачивая его лицо к себе, и наклоняется так близко, что их носы почти соприкасаются. Они молчат. Глаза Ильи расширяются, как будто Шейн единственный раз застал его врасплох.  Шейн сам едва не отшатывается от такой близости, резко втягивая воздух. Сердце сбивается с ритма. Но вместо этого сильнее сжимает пальцы под челюстью Ильи, на гладкой коже шеи, и смотрит решительно. Он чувствует, как пальцы Ильи почти касаются талии, зависнув над футболкой. — Илья, — произносит Шейн твердо, не оставляя места для возражений. Имя ложится между ними тяжелым покрывалом, будто отсекая весь остальной мир: коридор, дом, ящики с продуктами снаружи. Шейн даже не осознает, насколько они близко, пока их губы оказываются в считанных милиметрах друг от друга. В этот момент пальцы Ильи сжимаются на бедрах так крепко, что, кажется, останутся синяки. Шейн моргает и сглатывает, резко возвращаясь в реальность. Он прочищает горло и отстраняется. Хватка на челюсти Ильи смягчается, а потом ладонь перемещается на его теплую грудь — прямо на сердце. Он старательно игнорирует то, как быстро оно бьется. Взгляд Шейна скользит вниз — к золотой цепочке на шее, которую Илья, кажется, никогда не снимает. Интересно, откуда он ее взял. Игнорируя тяжелый взгляд мужчины, Шейн коротко хлопает его по груди и боком обходит внушительную фигуру, выскальзывая наружу. Плотно закрывает за собой дверь и идет за продуктами, оставленными на краю дорожки. Когда он возвращается, Илья безмолвно подхватывает коробки, которые Шейн опускает на полу прихожей, переводя дух. Через минуту они стоят друг напротив друга по разные стороны кухонного острова, а между ними — целая гора еды. Здесь все, что нужно: коробки с ягодами, свежие овощи, хлеб, чипсы разных вкусов и даже мороженое, — Шейн заказал из любопытства, вдруг Илье понравится. В холодильнике аккуратно уложены мясо, сосиски, бургеры, стейки и курица. Он даже купил пасту, хотя обычно держится от нее подальше, соблюдая диету.  Он методично раскладывает продукты на столешнице и поднимает глаза — только чтобы обнаружить, что Илья уже смотрит на него. Шейн ерзает, поджимая бедра, будто в попытке заземлиться. Сосредоточься. Речь всего лишь о еде — даже если Илья и смотрит так, словно предпочел съесть именно его. Он предлагает Илье попробовать все, что разложено на столе. Оказывается, тому нравится маринованное: особенно огурчики и свекла, — хотя Шейн морщит нос от запаха. Раньше он не покупал ничего подобного — просто сайт доставки выделил эту категорию, — вот и добавил пару позиций в корзину. Но глядя на то, с каким энтузиазмом Илья это все уплетает, Шейн решает, что ему бы подошла славянская кухня. Они разве не фанаты маринованной еды? Он мысленно оставляет себе заметку глянуть рецепты попозже. Еще Илье нравятся чипсы со сметаной и луком — пакет исчезает за считанные минуты. Мороженое тоже идет на ура (кто бы сомневался). Клубника как ягода его не впечатляет, а вот варенье — другое дело: он с усердием слизывает его с пальцев.  Во время этой дегустации Шейн понимает одно: Илья ест много. Очень много. Что в целом неудивительно, учитывая, что он наполовину волк. Но все равно кажется, что он никогда не бывает сытым. И что самое раздражающее — по нему это никак не видно. Не то чтобы Шейн специально разглядывал. Но если бы он съел столько, сколько Илья за такой короткий промежуток времени, то уже лежал бы, страдая от вздутия и переосмысляя жизненные решения. Но не Илья. Шейн только недоверчиво таращится, когда Илья просто рыгает (за что тут же получает шлепок по руке — фу, отвратительно) и смотрит на него так, будто спрашивает: «Ну, что дальше?» Пресс у него при этом остается абсолютно идеальным, и Шейн недовольно ворчит. Вот бы ему этот волчий метаболизм. Так и проходит их день. Потом Илья засыпает на диване, и Шейн невольно смеется при виде того, как огромный мужчина спит, уткнувшись щекой в подушку и громко посапывая. От этого зрелища в груди что-то сжимается — он и так знал, что мужчина красивый, не слепой же, — но в том, как спокойно и мягко тот сейчас выглядит, есть что-то, от чего сердце начинает биться быстрее. Шейн замечает под подушкой свою старую, поношенную футболку, в которой спал прошлой ночью, — Илья уткнулся в нее носом. Но не решается забрать ее — даже во сне пальцы мужчины крепко цепляются за ткань.  Пока тот спит, Шейн наводит порядок и звонит маме, подтверждая, что они увидятся на следующей неделе. Он уговаривает родителей не приезжать в коттедж, уверяя, что простуда оказалась сильнее, чем он думал, и не хочет никого заразить. Ложь слетает с его языка на удивление легко, и он не может не бросить взгляд на спящего Илью. Шейн возвращается после того, как закинул стирку, и обнаруживает диван пустым. На месте, где Илья спал, лежат шорты, а задняя дверь открыта. Он бормочет себе под нос, аккуратно складывая ткань у входной двери и прикрывая ее, не сдерживается и насмешливо закатывает глаза. Позже вечером, когда Шейн помешивает пасту в кастрюле, Илья появляется снова. В шортах — слава богу, — но Шейн быстро замечает, какой он грязный. На щеке у Ильи размазан след земли, ладони и колени в засохшей грязи, а в светлых кудрях застряла веточка. Что он вообще делал в лесу? Вилка с громким лязгом падает на мраморную столешницу. — Чем, — начинает Шейн в недоумении, — ты, черт возьми, занимался? Илья просто ухмыляется и протягивает руки вперед, показывая, что до этого скрывал. В его руках букет цветов. Диких цветов из леса, которые Илья сам собрал — или лучше сказать, вырвал из земли, учитывая, грязь, застрявшую под ногтями. Они красивые. Мягкие оттенки голубого, сиреневого, белого, желтого, салатового. Шейн ничего не знает о цветах, но этот букет правда потрясающий. И по тому, как Илья протягивает его, не сводя с Шейна взгляда, тот понимает: этот букет для него. Илья сорвал цветы для Шейна. От этой мысли его сердце делает кульбит, и он кладет ладонь себе на грудь, будто пытаясь его утихомирить. Никто никогда не делал для него такого. Конечно, он получал букеты от фанатов и однажды от родителей, когда купил свою первую квартиру на собственные деньги. Но всегда только с посылом «ты молодец» — никаким другим. Шейн медленно огибает столешницу и останавливается перед Ильей, перед букетом, протянутым ему. Он осторожно сжимает стебли чуть выше пальцев мужчины. Сглатывает, на секунду поднимая робкий взгляд. — Это мне? — тихо спрашивает Шейн, почти не глядя. — Тебе, — глухо отвечает Илья, прижимая цветы к его груди. — О, — почти жалко выдыхает Шейн и крепче сжимает букет, забирая его. Он рассматривает цветы, не сдерживая маленькой улыбки. Потом поднимает взгляд — Илья смотрит на него почти… нежно. Что невозможно, потому что они знакомы от силы два полных дня. И всё же в его взгляде мягкость, и он явно доволен тем, что Шейн принял подарок. У Шейна перехватывает дыхание, и он поспешно отводит глаза. Илья поднимает большую ладонь и заправляет прядь волос ему за ухо. Шейн отчаянно краснеет, прочищая горло, и снова опускает взгляд на цветы. — Эм, спасибо. Они… Они такие красивые. Спасибо, — выдавливает Шейн, коротко улыбаясь, прежде чем отвернуться к шкафчикам. Он говорит себе, что просто пытается вспомнить, есть ли у него ваза. И дело совсем не в том, что Шейн старается не взорваться от накативших чувств. От того, как сжимается в горле и горят уши при мысли, что кто-то может быть так бережен к нему. Да, Шейна добивались и раньше — иногда женщины, иногда мужчины. Но он всегда знал: им нужен не он сам, а его имя, деньги, возможность сказать, что они спали с Шейном Холландером, капитаном «Монреаль Вояжерс», знаменитым золотым мальчиком, самым «неприступным призом». Для всех он был вызовом, задачей, еще одним трофеем на полке. Никто никогда не хотел Шейна просто за то, что он — это он.  И все те годы Шейн притворялся, что его это ни капли не беспокоит — у него нет времени на романтику, свидания и любовь. Но от того, что он убеждал себя в этом, трещины внутри никуда не исчезали — лишь медленно расползались. Разве не каждый хочет быть любимым? Быть увиденным?  То, что Шейн, возможно, не самый открытый человек и не самый интересный в мире по сравнению с его товарищами по команде, не тот, кто умеет забалтывать и очаровывать, не значит, что он этого не хочет. Не хочет быть любимым и любить в ответ без страха, что его карьера рухнет. Он хочет.  И сейчас, стоя на кухне и пытаясь сморгнуть подступающие слезы, сжимая букет, который Илья собрал специально для него — для Шейна, хотя почти его не знает, — глядя на ручки кухонных шкафов, он понимает, что больше не может этого отрицать. Они с Ильей чужие друг другу, если оценивать по привычным меркам. Но во всем этом вообще нет ничего привычного. Илья — аномалия среди людей. И прошло лишь два дня, но Илья открыл дверь, которая была наглухо забита гвоздями. Внутрь хлынул свет, согревающий кости и сердце. Дающий надежду. Подкидывающий сумасшедшую мысль, что Шейн может быть счастлив. Не то чтобы он несчастлив сейчас, нет.  Но его никогда не любили в романтическом плане. Не так, как мама любит папу. А Шейну хотелось бы. Он знает, что пока играет в хоккей, шанс на это ничтожно мал. И да, понятное дело, что Илья не любит Шейна. Это нелепая мысль. Но он смотрит так, будто она не такая уж невозможная. Будто все может быть проще. И, возможно, сам не осознает, что делает. Может, так было в его стае, пока он не появился на пороге Шейна. Или в целом среди волков. «И это нормально, — думает Шейн. — Даже красиво — быть таким открытым миру». Ему бы тоже стоило попробовать как-нибудь. Если бы он не был тревожным трусом во всем, что касается искренних чувств.  Шейн снова опускает взгляд на цветы, большим пальцем осторожно проводя по лепесткам. Он шмыгает, яростно моргая и отгоняя слезы. Все из-за цветов. Как нелепо. Видимо, сезон и правда его доконал. Легкое прикосновение к плечу напоминает о том, что он все еще стоит к Илье спиной и молчит. — Шейн? — тихо зовет Илья.  В его голосе нежность, и от этого сжимается сердце. Он прикрывает глаза на мгновение, прежде чем спохватывается и громко прочищает горло. — Мне… нужно найти вазу, — говорит Шейн, копаясь в шкафчиках. Вазы он не находит, но достает большой широкий стакан, куда наливает воду и ставит цветы чуть дрожащими пальцами. Он собирается с мужеством и поднимает взгляд на Илью, натягивает улыбку, и надеется, что этого достаточно. Но Илья обеспокоенно хмурится. Под этим взглядом Шейн начинает теребить стакан, смотрит куда-то мимо плеча — куда угодно, лишь бы не встречаться глазами. Илья двигается медленно и осторожно, будто приближаясь к дикому животному. В другой бы ситуации Шейн усмехнулся, но сейчас чувствует, будто близок к оголенному проводу. Илья мягко разворачивает его к себе. И Шейн позволяет, все еще отказываясь встречаться с ним взглядом. Человек-волк тихо фыркает от раздражения, затем берет его подбородок в ладони и приподнимает лицо, заставляя посмотреть на него. Большим пальцем он проводит по уголкам губ Шейна и смотрит выжидающе, нахмурившись. Тот ничего не говорит — не может, потому что знает, что голос дрогнет и он расплачется, как ребенок. Поэтому Шейн, как всегда, проглатывает чувства, но глаза все равно блестят от непролитых слез, которые он упрямо не дает себе уронить. Это трудно — особенно когда Илья так  бережно держит его, будто Шейн хрупкий и драгоценный, и смотрит с такой нежностью, что хочется поежиться. Илья тихо и мягко мычит. Его ладонь крепче сжимает челюсть Шейна, когда тот снова пытается отвести взгляд. Вынужденный зрительный контакт расшатывает его тщательно выстроенную выдержку — и это просто ужасно, что Илья способен на такое. Человек, который только учится быть больше человеком, чем волком, заставляет чувствовать, будто он распадается на части. Шейн на мгновение зажмуривается, пытаясь сдержать поднимающуюся волну эмоций, затем открывает глаза и снова встречает взгляд Ильи. Тот сильнее хмурится, притягивает его за подбородок ближе и приобнимает, ладонями медленно поглаживая спину, а губами едва касаясь волос. Илья успокаивает его, и Шейн обмякает. Напряжение уходит, когда он рвано выдыхает в чужую грудь. По щеке проходит глубокая вибрация, и Шейн прикрывает глаза. Рука Ильи мягко перебирает его волосы, и он не сдерживает приглушенный стон удовольствия. Его собственные ладони нерешительно ложатся на спину Ильи. Тот на секунду замирает, словно отмечая это прикосновение, а потом продолжает медленно гладить. Грудь Ильи снова вибрирует, но не от привычного рычания, а от слов. Шейн отстраняется, широко раскрыв глаза.  Илья прочищает горло и смотрит на него сверху вниз, всё так же перебирая его волосы. Пальцы Шейна непроизвольно сжимаются на крепких мышцах его спины в ожидании. Илья наклоняется ближе, проводя кончиком носа по линии его челюсти — от такой интимной близости по телу Шейна пробегает дрожь. Илья отстраняется и затем медленно, почти неуверенно повторяет фразу, которую Шейн до этого не расслышал. — Мы в порядке. Голос хриплый и тяжелый, и Шейну требуется пара секунд, чтобы понять смысл. Сердце сжимается от «мы», от тихой заботы в глазах Ильи и того, как он старательно выговаривает слова. Шейн ловит себя на мысли, что его акцент похож на акцент русских хоккеистов, против которых он часто играет. Шейн лишь кивает. Пальцы Ильи скользят по его щеке, и, кажется, он доволен тем, что настроение Шейна поднялось. Именно тогда он наконец заостряет внимание на том, насколько тот грязный: с ветками и сухими листьями в волосах и грязью на коже. — Тебе нужно в душ, — со смехом шепчет Шейн, вытягивая веточку из его золотых кудрей и поднося к лицу Ильи с мягкой улыбкой. Он не решается говорить громче — боится спугнуть то хрупкое между ними, что невозможно увидеть. Только почувствовать. Шейн облизывает большой палец и осторожно стирает пятнышко грязи с щеки Ильи. Уши у него пылают — мужчина просто смотрит на него, не отрываясь, и после того как Шейн убирает влажный от слюны палец, взгляд замирает на его губах. Неожиданно со стороны плиты раздается громкое шипение. Шейн широко раскрывает глаза и резко поворачивается в руках Ильи — кастрюля с пастой уже кипит через край. — Черт, — вскрикивает он, бросаясь к плите и убирая посуду с огня. За спиной раздается насмешливое фырканье. Шейн поднимает взгляд, ловя улыбку Ильи, и тоже фыркает в ответ, закатывая глаза.  Паста наверняка переварена, с чем они разберутся позже. Но сначала Илье нужно принять душ. После того как Шейн наконец объясняет ему, как пользоваться душем (в первый раз, когда он включил воду, Илья зарычал и попытался с силой шлепнуть по струе, будто мог остановить ее — уморительное зрелище), Шейн накладывает спагетти на тарелки. Обычно его приемы пищи не содержат столько углеводов, но сейчас ему совершенно все равно. Он ставит тарелки на обеденный стол — напротив друг друга — и поднимает взгляд как раз в тот момент, когда в кухню входит Илья в свежих домашних шортах, которые Шейн для него достал. Мокрые кудри блестят в мягком свете кухни, и от этого зрелища у него перехватывает дыхание. Илья подходит ближе и наклоняется к нему. Шейн непонимающе наблюдает, пока тот вдруг не встряхивает головой, как собака, разбрызгивая воду прямо ему в лицо. — Придурок! — вскрикивает он, вытирая щеки. Илья довольно усмехается. Шейн жестом указывает ему садиться и сам устраивается напротив, чувствуя, как в животе урчит от голода. Он берет нож и вилку, готовый наброситься на еду, когда слышит, как рядом скребет по полу стул. Подняв взгляд, он видит, что Илья опускается… рядом с ним. Не там, где ему накрыли. Шейн ошарашенно смотрит, как Илья устраивается поудобнее, довольно вздыхает и широко расставляет ноги — та, что ближе к Шейну, упирается в его бедро и остается там. — Что ты делаешь? — спрашивает Шейн, глядя на то, как Илья поднимает вилку и с любопытством изучает ее, а затем копирует движение. Замечая чужой взгляд, он вопросительно приподнимает брови. Вилка Шейна замирает в воздухе со спагетти, намотанными на зубцы. Илья его просто игнорирует — ничего нового, — быстро осваивает нехитрое искусство обращения с вилкой, наматывает пасту и шумно втягивает её в рот. Когда Шейн продолжает пялиться, Илья слегка подталкивает тарелку пальцем – мол, ешь, — продолжая прижиматься к нему бедром. Он реагирует не сразу, и это, похоже, раздражает мужчину: тот ворчит, наматывает на вилку пасту с мясным соусом и протягивает ее к губам Шейна с выжидательным видом. Он растерянно приоткрывает рот, глядя на вилку перед собой, но Илья воспринимает это как согласие и тут же запихивает ее ему в рот. Шейн дергается назад, и его собственная вилка падает в тарелку, а зубцы чужой стукаются о зубы. Рот уже набит лапшой и соусом. — Я могу себя накормить, — пытается сказать Шейн с набитым ртом. Он поспешно пережевывает и возмущенно повторяет фразу, глядя на явно довольного собой Илью. С пылающими щеками Шейн подбирает вилку, намеренно не глядя на Илью и отправляя порцию спагетти себе в рот. Он слишком сосредоточен на своей тарелке, что даже не замечает, как Илья наклоняется ближе, сжимая его подбородок и поворачивая лицо к себе. Шейн широко раскрывает глаза, тяжело сглатывая, вдруг чувствуя, как еда застревает в горле. Илья наклоняется ближе — их губы почти соприкасаются, — и у Шейна перехватывает дыхание. Его тело едва заметно подрагивает от предвкушения.  Но затем Илья делает то, чего он не ждет: проводит большим пальцем по уголку его губ, стирая остатки соуса. Щеки Шейна вспыхивают еще сильнее: оказывается, он все это время сидел перепачканный. И еще сильнее смущает скрытое разочарование — на секунду ему показалось, что Илья сделает что-то другое. Например, поцелует его. Не отрывая от него темного взгляда, Илья подносит палец к губам и медленно втягивает его в рот. Шейн успевает заметить розовый язык, облизывающий кожу почти вызывающе. Так соблазнительно. Шейн чувствует, как тело предательски отзывается: член дергается, и он резко сжимает бёдра, будто пытаясь физически остановить тёплую волну желания, накрывающую тело. Но, кажется, Илья улавливает, в какое положение поставил его этот нарочито медленный жест с пальцем. Его ноздри заметно раздуваются, а и без того темный взгляд становится жестким, почти хищным. Он внимательно скользит глазами по лицу Шейна, словно считывая каждую реакцию, затем на короткое мгновение опускает взгляд ниже — и снова возвращается к его глазам. Все это время его большой палец остается у губ. Шейн отчаянно старается сохранить невозмутимый вид от этого вызывающего, почти порнографического зрелища, но выходит слабо. В панике он придвигает стул ближе к столу и подпирает ладонью щеку, словно пытается заслониться от Ильи и убрать его из поля зрения. Он поспешно запихивает в рот еще спагетти и старается думать о чем угодно, только не о грязных, откровенных картинках, как Илья мог бы делать то же самое своим языком, только с другими частями его тела. Член медленно твердеет, и Шейн быстро сглатывает, начиная есть быстрее и практически не жуя. К черту изжогу. Он выскальзывает из-за стола с пустой тарелкой, с грохотом ставит ее на столешницу и практически убегает в спальню. — Я… в душ! — бросает он через плечо почти неразборчиво. Илья остается за столом, все еще касаясь губ большим пальцем.  Его глаза вспыхивают красным, в них появляется холодная, выверенная внимательность, пока он смотрит, как Шейн поспешно уходит. Затем его взгляд невольно соскальзывает ниже — на то, как шорты обтягивают ягодицы, когда тот исчезает за поворотом. Илья с заметным усилием сдерживается, чтобы не броситься следом за человеком, который сам его к этому подталкивает, возможно, даже того не понимая.