40:love

Женя тогда не остался на ночь — оказалось, что он и не планировал. Он извинялся, путался в салфетках, путался в футболке и смотрел попутно так пронзительно, что Марк даже не стал его упрашивать задержаться ещё хотя бы на пять минут. Спросил только, действительно ли Женя сможет добраться до дома, нормально ли ему будет в такое время, но Женя попросил не переживать и не беспокоиться — и ещё раз уточнил напоследок, быть ли их Москве. Всё с той же надеждой в голосе, которую Марку очень хотелось слышать. Женя ушёл, снова ускользнул практически из рук, и Марк ещё долго лежал на спине и не мог уснуть, хотя обычно его после подобного быстро вырубало. Женя ушёл — но написал через какое-то время, что доехал, и прислал спасибо за вечер. Марк поблагодарил в ответ: вслух же они друг другу ничего такого так и не сказали. И даже не поцеловались на прощание. И не обнялись толком ни разу, по-настоящему — никаких объятий ради объятий. Не то чтобы они должны были, но… Они вообще друг другу ничего не были должны. Да, они списывались, да, они зашли… дальше, но это ведь не имело такого значения, какое готов был придать этому всему Марк. Останься Женя на ночь, Марк бы и вовсе нафантазировал себе как минимум утренние сырники, как максимум — общее будущее с большим домом и пятью собаками. Хотя такое ему светило с девушкой, с которой он встречался, когда ему было восемнадцать-девятнадцать: он был юный и глупый, и он одной ногой уже почти угодил в ЗАГС, хотя и не делал предложение, но что-то перещёлкнуло в голове. Выпутался. Чтобы в следующие годы раз за разом угождать во всё более запутанные истории. Неудивительно, что Марк до сих пор не выбился в художники: всё-таки его потенциальные фантазии имели мало общего и с реальностью, и с его реальными желаниями. Пластмассовая неправда. Пять собак он заводить не собирался, большой дом пугал пустотой огромного пространства, а сырники он, даже несмотря на наличие кухни в апартаментах, приготовить бы не смог ни себе, ни тем более им двоим. Сумел ли бы их пожарить Женя, если бы на кухне были все необходимые для того ингредиенты, Марк не знал — наутро у него не было ни сырников, ни Жени. Даже дырки от бублика не было — только серые стены, возвращаться в которые он больше не собирался. Он даже ни одной фотографии здесь не сделал, хотя обычно хоть что-то в номерах гостиниц да снимал на память: себя, интересный фрагмент обоев, отражение солнечных лучей на полу или на дверцах шкафа. Здесь же он обводил тёмную комнату мутным взглядом, вспоминал, где и как делал хорошо Жене и где и как Женя делал хорошо ему, и думал о том, что скоро это повторится в Москве, так что и сохранять в цифровом виде частичку этой атмосферы смысла нет. Разве что точь-в-точь это повториться не должно было, ведь у Марка в голове уже был несколько иной… сценарий. Более серьёзный, чем незамысловатые упражнения в отточенном искусстве рук и губ. А Женина работа рук — это же действительно искусство. Будь Марк фотографом или всё тем же художником, обязательно постарался бы зафиксировать кадр за кадром, как он держит ракетку, замахивается справа, слева, подаёт. Другой вариант: он бы познакомился с каким-нибудь спортивным фотографом или художником и потом уломал бы его на организацию выставки. Может, потом и написал бы о ней большой материал, чтобы обеспечить, как это в какой-то момент было модно называть, солд-аут. Но Женя попросил не говорить о теннисе, и Марк одёргивал себя, фокусируясь на другом. Например, на том, что нужно было срочно собираться на «Сапсан», созваниваться с коллегами, отсматривать социальные сети музеев мира — словом, возвращаться совсем к другой работе, без которой у него бы никогда не случилось этой работы в ночную смену. К жизни, в которой на самом деле не было Жени, потому что они друг другу ничего не были должны.

***

В Москве Марк первым делом решил купить рогалики в супермаркете — и, стоя на кассе, вдруг вспомнил, что так и не посмотрел, не написали ли чего-нибудь о Жене в соцсетях после вчерашнего. Вернулся к этой мысли уже дома и так и провёл рабочий созвон: с выключенной камерой, с рогаликом в одной руке и телефоном с открытым поиском по постам — в другой. — Друзья, что-то предсказывать — это вредная привычка, — сказала на фоне Катя в ходе разгоряченной дискуссии, в которую Марк так и не вник. — Сейчас ситуация слишком сложная. Катя была права, и в другой раз Марк бы согласился — не только про себя, но и вслух. Громко, с аргументами. Может, даже процитировал бы кого-нибудь в качестве примера. Что-то из стихов или русского рэпа. И в целом много бы говорил, и по-умному, и невпопад — так, что потом в конспекте созвона, сделанном искусственным интеллектом, у него бы было больше всего не экранного, а текстового, что ли, времени. Хотя и экранного тоже: он же сидел бы со включённой камерой. Как во времена ковида на парах, на которых нужно было проявлять активность. Только он уже давно не включал камеру. И говорил откровенно мало, причём не только в этот раз. В этот раз он просто нашёл чем заняться. А ещё у него уже не было столько сил, сколько было даже год назад, когда он готов был продолжать злиться на всех и вся и после рабочего дня. Когда очень хотел банально высказаться, обсудить всё, что раздражает. Но его не слушали. Или перестали слушать — это Марк уже не отследил. Просто конфетно-букетный период, в котором вместо конфет и букетов было всякое другое, но не менее приятное и дорогое, затянулся, и казалось, что так будет всегда. А потом сильно затянулся отходняк от проведённого вместе времени — такое долгое-долгое похмелье, сдавливающее где-то в районе шеи, когда от каждого неверно сделанного шага в сторону можно лишь хуже себе сделать. От которого даже может быть по-неправильному приятно. Хотя и по-правильному приятное тоже до сих пор эхом доносилось — та же поездка в Лондон у Марка бы вряд ли случилась, если бы ему кое-кто не помог с визой, а теперь у него на горизонте планирования маячил только безвизовый Китай. Против Китая он ничего не имел, да и выставку Карстена Хёллера, на которую собирался осенью, он правда хотел посетить. И всё же по возвращении из Лондона Марк особенно остро почувствовал, что на какое-то время у него перед носом захлопнули дверь. Что не повторится никакой Париж, в котором однажды было хорошо, и до Италии уже вряд ли доедет, например. Иронично, учитывая, что из Лондона он привёз Женю, который ему был… ну, пока что он просто был. Или не пока что. Марк не понимал. Вспоминал их прогулку, вспоминал, как всё-таки его поцеловал, и… К счастью, со дня их встречи никаких новых фотографий не появилось, да и обсуждений никаких Марк тоже не нашёл — может, плохо искал, а может, правда пронесло. Может, повезло — хоть в чём-то. Женя ведь первый настолько известный, с кем у Марка была… близость. Другими словами разбрасываться он пока не рисковал. Он же говорил откровенно мало — и мало говорил откровенно. Правда, на прогулке с Женей говорил много, но сейчас не помнил ни слова и даже боялся представить, что именно он успел наговорить. Жаловался ли он на работу? Описал ли в красках свои опасения по поводу общей неопределённости? А, главное, слушал ли его Женя? Так, чтобы по-настоящему. Марк не помнил и жалел, что никто не может ему запретить забывать всё подряд. Помнил зато, как Женя его трогал и доводил умелыми движениями, и очень неловко и как-то стыдно было смотреть на его фотографии с теннисных матчей в ленте, держа в голове такого рода воспоминания. Ещё Марку стало стыдно позже, особенно на следующий день, потому что Женя так ничего больше и не написал — ну, после того, как Марк его оповестил о том, что вернулся в Москву. Зачем-то. Женя ему в ответ прислал улыбающийся эмодзи, и на этом переписка заглохла. Женя ничего не говорил Марку, Марк ничего не говорил Жене. Полная тишина — как на одном стикере в рабочем мессенджере. Они друг другу ничего не были должны, но Марк не мог перестать об этом думать — и не мог перестать думать о Жене, что вообще-то было не очень хорошим звоночком. Женя же не из тех, с кем Марк ходил на свидания. Не из тех, с кем специально заводил знакомство. Женя же теннисист, которого — подумать только! — знают чуть ли не сотни тысяч человек, ему есть чем заняться. Тратить время на переписки с каким-то Марком, который даже не был его фанаткой… который и фигурное катание бросил, хотя мог вернуться, когда болезнь отступила, и художником именитым так и не стал, хотя мечтал, мечтал совмещать, мечтал быть ярким, смелым и… Мотя Ты не забыл? Марк встрепенулся. Не то чтобы они совсем редко переписывались с Матвеем, но увидеть его имя в уведомлении он сейчас не ожидал. Он ещё и записан у Марка был вот так, по-доброму — а Марк даже не помнил, назвал ли он его так хоть раз сейчас, когда гуляли с ним и с Артуром. Что уж говорить о том, чтобы помнить что-то, о чём его Матвей спрашивал теперь.

15:00

Ну…

В ответ Матвей где-то через минуту прислал кружок, который записал явно по дороге — шёл, видимо, с тренировки или на тренировку, пользовался прекрасной погодой. Голубое небо в Питере —  что-то раритетное. — Ну какое «ну», Марк, баранки гну! — воскликнул Матвей в самом начале сообщения. — Я же тебе обещал, что с Ильёй Изяславичем побеседую? Вот, как образцовый гонец, возвращаюсь с вестями… Марк поставил кружок на паузу. Илья Изяславич, Илья Изяславич, обещание побеседовать… а, точно. Илья Изяславич. Марк не настаивал, Марк отнекивался, а ещё они об этом говорили мимоходом, почти в шутку, так что и Марк об этом действительно забыл. Зато теперь Марк уже не сомневался в том, что Жене про работу он тоже нанылся изрядно: такое у него в тот день, видимо, настроение было. Вот Матвею с Артуром такой плач Ярославны выдал, что Матвей аж решил озаботиться его карьерными перспективами. — Илья Изяславич сказал, что прекрасно тебя помнит, ему очень нравилось, как ты катался и играл в детстве, и он будет рад увидеть тебя на нашей ледовой сцене… Марк не настаивал, Марк отнекивался и говорил, что это что-то на невозможном, потому что ледовые шоу — это способ заработка для действующих спортсменов, а он — спортсмен неудавшийся, и он понятия не имеет, доедет ли он вообще даже до противоположного борта, если встанет сейчас на коньки, так что говорить с такими большими шишками о нём пока точно не нужно. У них и разговор-то этот вырос из классического хи-хи-ха-ха: вспоминали юность, вот Марк и то ли в шутку, то ли всерьёз сболтнул, что жалеет, что не удалось стать ни художником обычным, ни художником на льду. Сам не понял. И забыл. — Понятно, что это будет какая-то четверостепенная роль, — продолжал говорить Матвей уже в следующем кружочке, — в какой-нибудь из новогодних сказок в Самаре или в Туле, просто фоном покататься, но заниматься тебе нужно начинать уже сейчас, и… Фантазии это всё какие-то. Так не бывает. В реальной жизни — точно нет. Марк и в концовку кружочка уже толком не вслушался. Как можно вежливее поблагодарил за то, что Матвей замолвил за него пару слов, а потом закрыл глаза. Невнятные мысли закружились в голове, и он не мог зацепиться ни за одну из них: Марк мог только застыть, представляя, что он как Алиса в той сказке — находится в большой комнате с несколькими дверями, но будущее его туманно. Ему же не везёт, а ещё — это не его место. Он не может прибиться туда, откуда ушёл самостоятельно, он уже закрыл эту дверь — довольно глупо ломиться обратно. Откат, потеря очков. Главное только свои для зрения не потерять. Кстати об очках — с закрытыми глазами сидеть было интересно, но долго так протянуть было нельзя, а стёкла уже успели стать чуть ли не мутнее, чем его будущее. Стоило Марку потянуться за очечником, чтобы достать тряпочку, ту самую, из Британского музея, как телефон прожужжал, уведомляя о новом сообщении. Марк подумал было, что это очередной кружок от Матвея, и уже приготовился слушать очередной поток условий и мечтаний, но телефон его смог по-настоящему удивить. Женя Как у тебя день? И, кажется, вот после этого сообщения день определённо стал лучше.

***

Соня действительно пришла на мастер-класс — и сразу же выложила везде, где только можно, совместную фотографию с Женей, так что о том, что всё закончилось, Марк первым делом узнал из её соцсетей, а потом уже от самого Жени. Но Женя написал, и о том, что провёл мастер-класс, и о том, что устал — так, без подробностей, обозначая самое важное. А потом добил сообщением о том, что соскучился. Так и написал, одним словом — и этого одного слова было достаточно для того, чтобы Марк действительно почувствовал себя так, как если бы он был Жениной фанаткой, получившей от него внезапный знак внимания. Такой, которая ходила на все его матчи с плакатами с надписями типа «Женя, вперёд» и спустя несколько лет наконец смогла с ним сфотографироваться. Или хотя бы автограф у него взять. Марк, правда, уже все эти этапы проскочил, сразу оказавшись перед Женей на коленях, но тем не менее. Фотографию у Сони в одной из социальных сетей лайкнули уже многие их общие знакомые из фигурнокатательного окружения, как и другие фигуристы и фигуристки, с которыми Марк не был знаком лично. Знали ли все они Женю, Марк понятия не имел. Но особенно ему бросился в глаза лайк от Даши. Чисто теоретически знать о том, кто Женя такой, она могла: всё-таки у неё, насколько Марк помнил, были знакомые теннисисты, просто не такого масштаба. Но Даша всё ещё понятия не имела, что Марк умудрился вляпаться по полной программе. По произвольной, наверное. Там больше шансов упасть — со всех прыжков, на дорожке шагов и с вращения под конец для полноты картины. Соня на фотографии улыбалась с какой-то даже гордостью, точно одержала победу поважнее каких-нибудь соревнований, а Женя улыбался сдержанно, и Марку даже польстило, что он знает, как ещё он может улыбаться — как будто у него был доступ к знаниям о своём фаворите, которые лучше бы никогда не попадали в фанатские головы. Но сравнивать и дальше себя с Жениной фан-базой Марку казалось неправильным. Он же не любил теннис, а ещё Женя его просил о теннисе не говорить. Потому что Женя, хоть и был теннисистом, ещё был как минимум его ровесником, фанатом аниме, русскоязычного рэпа и кей-попа. Красивым ровесником. Извиняющимся, когда нужно и не нужно: даже в тот день, когда Марк уже успел загнаться из-за того, что Женя не писал, извинился, что пропал. А если посмотреть на его фотографии с матчей, то можно подумать, что он в принципе не знает, как это — извиняться. Но Женя был другой — не такой, каким его видели в интернете, в эдитах, на многочисленных кадрах. Марк видел, что его матчи называют «шахматными», а его самого — слишком злым. А Женя уставал — и Женя думал о других. Или же Марку хотелось верить в то, что Женя о нём думал, когда писал ему, когда извинялся. Когда уточнял домашний адрес. Марк же не шутил, когда сказал про принимающую сторону, причём не шутил во всех смыслах. Тащить Женю в отель или, вернее, тащиться к Жене в отель Марк не посчитал тактически верным в Москве. Питер, конечно, вторая столица и тоже великий по численности населения город, но Москва — это другое. Тем более в день, когда Женя провёл мастер-класс. Оказалось, что большой проблемы с тем, чтобы добраться до места, у Жени не было: сказал, что его должны были отвезти без лишних вопросов, что это уже не в первый раз случается, и вообще. К кому его возили раньше, Марк, естественно, не спрашивал, но было очевидно, что кто-то до Марка у него был. Может, и не один. Марк об этом не думал. Зато Марк его очень ждал и уже за час до назначенного времени никак не мог усидеть на месте. Поправил пару раз небольшие картины на стенах, чтобы они висели ровнее, убедился, что на прикроватной тумбочке лежит всё нужное, переоделся тоже несколько раз — как будто имело какое-то значение, какая именно одежда в итоге полетит на пол. Чтобы поиздеваться, можно было выбрать самую большую рубашку с самым большим количеством пуговиц — но Женя устал, а Марк устал его ждать, так что остановился на чёрной футболке. И хорошо, что сделал этот выбор не в последний момент, потому что Женя приехал на пятнадцать минут раньше, чем должен был, и Марк тут же помчался открывать ему двери. Жени не было в жизни Марка — той, перегруженной рабочими задачами, отсутствием ясности и отголосками тревожного прошлого. Но Женя оказался на пороге его квартиры, и это Марку точно не снилось — и другой жизни у Марка, кажется, в запасе всё-таки не было. — Совсем никого в подъезде у вас, — вместо приветствия сообщил он, разуваясь, пока Марк запирал дверь. — Время недетское, — нашёлся, что ответить, Марк, чуть разведя руками, и отложил ключи на полку. Женя как раз выпрямился, сдвинув кроссовки ногой в сторону. Стоял теперь на полу, который Марк сегодня тщательно пропылесосил, в носках, а Марк стоял совсем рядом в тапочках — но разница в росте у них осталась примерно такая же, как и была, и Женя был по-прежнему достаточно высоким для того, чтобы поцеловать Марка в лоб или в висок. Марк даже почти представил, что он так и сделал. Что подошёл ближе, ухватил за плечи и… — Можно я… в ванную? — спросил вместо этого Женя. Марк ещё несколько секунд простоял молча, пытаясь вернуться в реальность.  — А, да, да, — заговорил он сразу после, как можно скорее, чтобы не выглядеть совсем дураком. И махнул рукой в сторону нужной двери. — Полотенце на стиралке там. Всё-таки его он тоже подготовил, пока не мог усидеть на месте, пусть пока и не совсем по тем же причинам, по которым… Не думать. Думать вообще мешало, много в чём. Марк слушал шум воды и пытался абстрагироваться, уже в который раз прочитывая одну и ту же надпись на висящем на кухне плакате о том, что всё идёт по плану. Но с кухни он ушёл довольно быстро и перечитывал уже названия на корешках книг в стеллаже, перемешивая слова друг с другом — получались какие-то тайные виды на непобедимое Солнце и чума во весь голос. Что-то на апокалиптичном. Наверное, можно было бы написать об этом картину. Но Марк не мог — зато он смог поразительно вовремя шагнуть в коридор. Как раз в тот момент, когда Женя открыл дверь и вышел из ванной. С одним лишь полотенцем на бёдрах. Самое то, чтобы Марк потерял не только дар писать картины, но и дар речи — прямо здесь, на месте. — Я тебе шоколад ещё привёз, — сказал вдруг Женя, подойдя ближе и протянув руку к его волосам. — Тебе вроде такой нравится. — А, — только и смог сказать Марк, боясь не то что лишнее слово проронить — подышать лишний раз. И стараясь не спалиться, что ему очень хочется Женю в таком виде разглядывать… и просто хочется. Женя помолчал ещё немного, заводя Марку пряди волос за ухо и потихоньку заводя этим самого Марка, а потом добавил: — Утром отдам. И наконец прильнул губами к его губам, сделав этот первый шаг в этот раз самостоятельно. Или же Марк просто позволил ему его сделать, чтобы игра была честной. И потому что просто готов был сдаться, завалить всё в ноль, каждый прыжок, каждый гейм. Что футболка, что невзрачные домашние штаны полетели на пол довольно быстро, уже в комнате. Марк прокручивал в голове фразу об утре, не думая больше ни о каком другом будущем, и ликовал про себя, выражая это ликование в том, как много трогал Женю за плечи, шею, спину, всё-таки увлекая его в подобие объятия. Поцеловал его в шею, уже еле держась на месте, а потом проговорил практически на ухо, как бы невзначай: — Я подготовился. Как и обещал. Женя на это легонько отстранился, заставляя Марка посмотреть ему в лицо, но удерживая его за предплечья. Нахмурился — видимо, пытался сообразить, что к чему. — Принимающая сторона, — продолжил намекать Марк, успев подумать, что будет готов провалиться сквозь землю, если Женя так и не поймёт. — Чтобы мы смогли сегодня, ну, ты, я… Нет, говорить напрямую у Марка никак не получалось. С другими о подобных вещах говорил спокойно, с Женей… с Женей что-то сдерживало. Вероятно, страх, что он развернётся и уйдёт. Он же всегда уходил. — Пиздец, — сказал наконец Женя — и по-прежнему Марка не отпустил. Так и держал его руки, а Марк так и держал свои ладони где-то на его рёбрах, очень боясь отпустить первым. — Ты бы хотел? — зацепился он за его ответ. — Конечно, надо было бы пораньше спросить, предупредить, договориться, но я… — Да, да, — не дал ему договорить Женя и привлёк обратно к себе, на сей раз действительно обнимая. — Я просто нечасто был в роли того, кто… — Ничего, — перебил его уже Марк, расслабляясь в долгожданных объятиях. — Я помогу. Женя совсем не был таким, каким его видели в интернете, в эдитах, на многочисленных кадрах. Марк уже только и думал, что о том, какие у него мягкие руки — те самые, которыми он держит ракетку, а здесь и сейчас удерживал Марка, раздевал Марка, укладывал Марка на кровать, и Марк млел от каждого прикосновения, потому что совсем не помнил, когда такое испытывал последний раз. Похихикал, отвлекшись, только когда Женя пытался разобраться, куда деть полотенце, и сложил его в итоге аккуратно на стул, как будто оно стоило дороже футболки и штанов вместе взятых. Марк затем кивнул в сторону тумбочки, подсказывая почти шёпотом, где что взять, точно боясь спугнуть каждую секунду — а после млел уже не только от прикосновений, но и от очень правильных действий там, где было нужно. Не имело значения то, что было до у Марка, как и то, что было до у Жени, который сказал, что нечасто был в той роли, которая ему досталась сегодня, но который совсем не давал повода так подумать, потому что Марку уже было очень, очень хорошо, и он снова готов был перестать о чём-либо думать и сдать весь сет. — Подожди, ты куда… — заговорил Женя, когда Марк уже по привычке начал переворачиваться на живот, и остановил его сильной рукой. — Эй. Марк завис, лёжа на боку и повернув голову так, чтобы быть с Женей лицом к лицу. Чтобы увидеть в его лице беспокойство и непонимание. А ведь Женя так хотел ещё в их первую встречу просто его понять. Было бы проще, если бы Марк понимал сам себя. — Так удобнее же будет, разве нет? — неуверенно проговорил он, совсем растерявшись. Потому что он не помнил, как может быть по-другому. Потому что он так и провёл последний, наверное, год — лицом в подушку, чувствуя спиной то жаркие поцелуи, то лёгкие укусы, то близость чужой грудной клетки. Он просто привык. Убедил себя, что ему это нравится. Так было на затянувшемся закате тех самых его последних отношений, трещавших по швам, так было с некоторыми из тех, с кем Марк сближался после — он сам их об этом просил. Словами. С ними это было проще — наверное, потому что он понимал, что всё равно ничего путного с ними не выйдет. Но Женя хотел иначе. — Я хочу тебя видеть, — стал объяснять он, успокаивающе поглаживая его по плечу. — Хочу… смотреть тебе в глаза. Хочу… Женя не договорил. Вместо этого снова нетерпеливо прижался губами к губам Марка, мягко подталкивая его к тому, чтобы лечь обратно на спину. Помогая — даже несмотря на то, что помогать изначально вызвался сам Марк. И Марк в очередной раз поддался. Заёрзал под Женей, который уже устроился между его ног и стал целовать глубже, так, чтобы языком — да в приоткрытый рот. Потому что слова у него уже, очевидно, тоже закончились, но какие-то ещё можно было передать так — с языка на язык. — Ладно, — выдохнул Марк, прервав очередной поцелуй. — Я просто так очень давно не… — Какая разница? — снова не дал ему договорить Женя, приподнявшись на руках. — Ты думаешь, я так часто с кем-то трахался? Последнее слово у него вылетело так естественно, и он совсем не смутился, так что Марк лишь убедился в том, что если бы он дал Жене договорить, когда только анонсировал свой великий план на эту ночь, то Женя бы сказал всё как есть. С полным описанием процессов. — Ну, у вас там такие парни… — протянул в итоге Марк, параллельно пытаясь обвить ногами Женины бёдра. — В туре… Марк, правда, вот так сходу не мог назвать ни одного, но это явно не было его проблемой. Хорошо хоть запомнил, что о теннисистах вот так говорят — в туре. — И поэтому я захотел трахаться с тобой, да, — сказал Женя, снова не смутившись, но как-то нервно усмехнувшись, и правой рукой чуть сдвинул со лба его чёлку — так, что у Марка точно сдвинулось что-то внутри. — Марк, я же… я ни с кем из них. Никогда. Негромко сказал — и голос даже чуть дрогнул. Он не говорил, что у него совсем никого не было, нет: в том, что опыт у Жени имелся, Марк уже убедился. Но Женя давал ясно понять: в туре он работает, в туре ему не до таких отвлечений. В туре ему не с кем быть. Чтобы Марк ничего не надумывал. Марк закивал — и заулыбался, чтобы не думать о том, что этой фразой Женя мог обозначить не только тот факт, что Женя выбрал из всех существующих и несуществующих вариантов именно его, но и то, что он выбрал его только для того, чтобы… Но всё это не имело значения, когда Женя уже завёл его ноги себе на плечи, когда дождался от Марка знака, что можно, что готов и доверяет. Он и двигался поначалу так же — осторожно, сбивчиво спрашивая, всё ли в порядке. Просил расслабиться, заглядывая в глаза — не соврал, когда говорил, что хочет его видеть. И продолжал спрашивать, всё ли хорошо, ускорившись. Марк уже и не помнил, что может быть вот так. Чтобы в каждом движении было очень много любви, даже если между ними двумя никакой настоящей любви ещё не было. Может, ей и не суждено было возникнуть. Может, Женя действительно хотел только трахаться — это было бы объяснимо. Но Марк не мог об этом думать в моменте. Не тогда, когда Женя льнул ртом к его шее и постанывал почти в ухо. Когда Марк цеплялся пальцами за его спину, наверняка оставляя на его коже красные полосы. Когда они поменялись местами, но не ролями, и теперь уже Женя, помогая Марку, прижимал его к себе, и можно было закрыть глаза и представить, что они вместе. По-настоящему. Потому что Марк больше не мог обманывать самого себя и был вынужден признать, что ему бы этого очень хотелось, но он мог рассчитывать только на то, что происходило прямо сейчас, и на обещанное утро с шоколадкой, и поэтому он больше не говорил ни слова. Ведь Женя умел многое, но точно не проигрывать, и с этим нужно было смириться. И признать, что сам Марк уже точно ему проиграл.