Аспирантский минимум

а что ты делаешь в моей голове?

я не хочу больше рядом с тобой

и что мне делать с собой?

beautiful boys — что ты делаешь в моей голове

***

первые числа ноября. Ранним утром понедельника Арсения Сергеевича разбудил звонок декана кафедры. Он должен был досыпать свой час, готовясь к четвертой паре, но планы изменились, когда грозный голос в трубке стал спрашивать: «что стряслось?». Не то чтобы Арсений знал. Его не было в институте пару дней, а учебно-рабочие вопросы он решал уже неделю, пока занимался конференцией. Но за этот короткий срок успело произойти многое — вот что выяснил профессор после недолгого разговора с Львовной. Та была не столько раздражена, сколько встревожена положением дел. Тем временем Арсений чувствовал такую ярость, что сам не заметил, как бросил подушку о стену, шепотом матерясь. Его окончательно выводила из себя эта богадельня. Стоило ему принять решение, что пора учиться смирению, как все опять пошло по наклонной. Просто смириться с чужими выкрутасами он не мог. Именно поэтому мужчина оставил все дела, нацепил свитер, вылетел из дома и вдавил газ. Несясь по проспекту, Арсений думал лишь о том, что его аспирант последние пару месяцев слишком часто вызывал у него желание уволиться.

***

В аудитории с размаха распахнулась дверь. Ручка ударилась о стену с таким грохотом, что с трещины на потолке посыпалась пыль. Арсений Сергеевич попал ровно в перерыв, когда в кабинете, как назло, было много студентов. Он стоял запыханный, нервный, близкий к срыву и упорно искал глазами только одного человека. На лестнице все расступились, когда профессор пробежал вверх, перешагивая через ступеньки. — Какого черта, я Вас спрашиваю? — это было первое, что он сказал. Все аспиранты резко обернулись, тут же замерев. Каждый, кто надевал куртку, так и остался с одним рукавом. — Арсений Сергеевич? Извините, но мы… — девушка попыталась робко спросить, что случилось. Тщетно. Чужие глаза пылали огнем. — Полтора года! Полтора года в никуда. Вы совсем с ума сошли? — грань между повышенным голосом и криком истончилась, — Окончательно и бесповоротно? — Подозреваю, это ко мне. Антон, наконец, поднял голову и выглянул из дальнего угла. Он подошел ближе, кивая однокурсникам и умоляя их не обращать внимание. Все стояли в оцепенении — ребятам было сложно не обращать внимание на происходящее. — Я убью Вас, Антон, — профессора начало потряхивать, — Вы мне скажите: для чего надо было так упахиваться? Зачем было тратить столько сил, моего времени, в конце концов? — на лестнице медленно стих гул, — Чтобы что? Может быть я недостаточно понятно спрашиваю? В парня полетела папка. Из аудиторий высунулось несколько голов, когда послышался грохот. Из папки вылетели страницы распечатанной кандидатской: с пометками, исправлениями и переписанными фрагментами. На бумажках мелькали разноцветные надписи — все, сделанные маркерами. Теперь по ним можно было потоптаться каблуками. Антон обернулся и бросил однокурсникам что-то вроде: «вы идите, я приду чуть позже». Он в секунду оказался у дверей и тяжело вздохнул, указывая профессору на то, сколько народа собралось на лестнице. — Давайте хотя бы в коридор выйдем, пожалуйста. Сейчас весь этаж соберется. Не хватало только едкого: «если будете так орать». Может, Антон и сказал бы что-то подобное, но в стенах института он всегда старался вести себя прилично. Сейчас на это требовалось небывалое количество сил. Они вышли на черную лестницу, пробиваясь через студентов, которые смотрели им в спину. Стоило только зарулить в тихое место, как весь гнев профессора куда-то развеялся. Теперь на его лице отражалась только горечь. Ничего подобного ранее за ним замечено не было. Они облокотились о подоконник и стали смотреть на дворника, убирающего старые листья во дворе. — Арсений Сергеевич, я знаю, что нужно было предупредить… Чужие оправдания тут же пресекли. — Я не хочу ничего слышать, — профессор потер лицо руками — его накрывало отчаяние, — Если декан удовлетворит Ваше прошение, все кубарем покатится. И дело не в том, что меня в пыль сотрут, а в том, что Вы поставите крест на блестящей работе. — Я допишу. — С кем Вы допишете? Ну с кем? — тот лишь вопросительно пожал плечами, — Антон, вся учебная нагрузка уже распределена, часы расписаны, а для вхождения в материал другому преподавателю нужно не меньше месяца. У моих коллег просто нет столько свободного времени. — Это я тоже понимаю. — Ни черта. Арсений на него даже не смотрел. Он знал, что сорвется и наговорит лишнего. Последнее время ему казалось, что все, что было связано с Антоном, отдавало нотками безумия и сломом субординации. Почему-то об этом мужчина не подумал, когда вдруг спросил: — Во сколько у Вас заканчиваются пары? — Около шести, — донеслось еле слышно. — Вы заинтересованы в том, чтобы нормально обсудить сложившуюся ситуацию? — Это скорее у Вас надо спрашивать. — Не испытывайте мое ангельское терпение. — Да, заинтересован. Дальше Арсений долго пытался придумать, как вывести диалог в правильное русло. Он настойчиво убеждал себя, что нужно включить мозг и перестать творить глупости. Но Антон поинтересовался: — Где будете проводить разбор полетов? И профессор, не подумав, ответил: — Уж точно вне стен института. «Конец», — вот к какому выводу пришел Арсений, когда осознал, что именно сказал. — А как же этический кодекс? — Напоминаю, что я все еще готов Вас убить, — ему неловко кивнули, — Так что не накаляйте обстановку. Они так и стояли на лестнице: молчали и испепеляли друг друга взглядами, пока дворник в одиночку укрывал клумбы. — Вы на машине? У Арсения на лице мелькнуло замешательство. — Я могу подойти к набережной, — попытался объясниться Антон. — Зачем так далеко? — Вы же просили сохранить крупицы рассудка. — Вы растратили последние, когда подали прошение о смене научного руководителя, — профессор взглянул на часы, — Напишите мне, когда выйдете из института. И хлопнул дверью, выходя с лестницы. Профессор еще долго курил на улице, прячась от студентов и думая о том, что Антон его доконает. Внутри случился маленький бардак — Арсений знал, что произошло это не сегодня. Знал и отрицал его основную причину, потому что в ином случае он бы точно уволился одним днем.

***

Дверца машины закрылась со скрипом. Следующие минут десять в салоне висело молчание. Арсений не смотрел на своего аспиранта — то ли продолжал злиться, то ли просто не осмеливался поднять глаза. Что-то шло не так, и теперь у него больше не получалось это отрицать. Потому что Антон, сидящий по правую руку, нервировал. И вовсе не так, как нервируют студенты, когда не могут вовремя сдать работу. Он нервировал остро и неоправданно болезненно. В стеклах машины отражались новогодние иллюминации, которые службы города уже начинали развешивать над каналами. Хотелось одного — повеситься на одной из таких гирлянд, лишь бы не думать о том, что творилось в голове. — Красиво тут. — До момента, пока солнце окончательно не сядет. Кораблики больше не ходили по реке, а деревья уже давно облысели. Чем не метафора жизни, — вот о чем думал Арсений, смотря на город. — Я смотрю, Вы настроены оптимистично. — Не каждый день меня бросают мои же аспиранты, — самообладание лопнуло, — И мне бы хотелось услышать хотя бы одно адекватное объяснение происходящему. Арсений достал пачку сигарет, опустил стекло, долго искал зажигалку. Он сунул сигарету в зубы, но так и не подпалил ее — в лицо ему ударил холодный северный ветер. — Это сложнее, чем кажется. — Не первый раз слышу эту ахинею, — он тяжело вздохнул, — Я помню, что Вы уже давно говорите о том, что хотите поменять научного руководителя, — от напряжения Арсений закусил губу и сигарета благополучно вывалилась из его рта, — Однако мне казалось, что не все так критично. Я и не представлял, что Ваш конфликт со мной настолько неразрешим, что он может привести к таким радикальным жестам. — Да нет никакого конфликта. Дело исключительно во мне. Аспирант пожал плечами. — С ума сойти, даже на работе я слышу эту фразу, — профессорская выправка канула в бездну, — Проклятье, не иначе. — Вы… — его тут же перебили. — Антон, — он моментально развернулся в пол оборота, — буду прямолинейным: Вы совершаете большую ошибку. Чтобы там ни было, оно не стоит того, чтобы перечеркивать работу, на которую мы потратили столько времени. Вы прекрасно знаете, что я думаю о Вашем тексте, знаете, что я был готов работать с Вами круглосуточно, — Арсений, наконец, нашел зажигалку в кармане, — Я, может, и шучу, что воспринимаю Ваше решение как личное оскорбление, но вынужден признаться, что мне действительно не по себе. — Я же уже сказал, что Вас лично это вообще не касается. — Вы врете, — он вдруг наклонился, внимательно всматриваясь в чужие глаза, — Вижу, что врете. Просто опасаетесь выдать все, как есть. — Дело не в Вас. Антон хотел сказать что-то еще. Он, определенно, хотел сказать что-то еще. Но сигаретный дым разрезал воздух и парню пришлось увести взгляд — глаза начали слезиться. Профессор больше не затягивался — он высунул руку в окно и долго смотрел в одну точку, даже не стряхивая пепел. — Давайте смотреть правде в глаза, — курить больше не хотелось, — Когда такое было, чтобы аспиранты отказывались от хороших научных руководителей, да еще и на выпускном курсе? Арсений выкинул сигарету в окно. Он чувствовал чужое раздражение — теперь никто его не скрывал. — Почему так сложно принять, что иногда дело может заключаться не в недовольстве учебным процессом? — Антон так и сидел, отвернувшись, — Мы же как-то последние полтора года работали вместе и вроде справлялись. — Это меня больше всего и волнует, — профессор покачал головой, — Ничего не предвещало такого исхода… — он тоже отвернулся к окну, не вынося напряжения, — Либо я просто разучился видеть главное. Последняя фраза ударилась о лобовое стекло и отрекошетила прямиком в сердцевину груди. Дышать стало сложнее — Арсений высунул голову в окно, вдыхая свежий воздух. Еще никогда ему так сильно не хотелось сбежать. Сбежать от собственного аспиранта — глупость или показатель безвыходного положения? Быть может, все сразу. Начинал накрапывать дождь. Первая капля упала прямо на нос. — Арсений Сергеевич, можно я спрошу кое-что? Он повернулся, уже зная, что ответит не так, как полагается серьезному преподавателю с доски почета. — Неприлично непрофессиональное? — Именно. Арсений снова достал пачку — там не осталось ни одной сигареты. — Но сначала — заранее осадите меня, — Антон достал свою пачку и протянул ее преподавателю. Тот понятливо кивнул, достал сигарету, взглянул на свои руки и осознал, что пальцы у него уже пару минут тряслись. Теперь даже зажигалка не поддавалась. Тогда парень перехватил ее, пару раз провел по колесику, подкурил. Салон машины насквозь провонял табаком. — Вы всегда говорили, что ничего не должно мешать делать свое дело. Ему ничего на это не ответили — слышался только треск сигареты. — И говорили, что нужно отсекать то, что создает помехи, — Антон прикрыл глаза, делая глубокий вдох, — Но как быть, если я мешаю сам себе? Этот вопрос был риторическим — оба знали. Арсений повернулся к своему аспиранту и внимательно взглянул на него. Вдруг куда-то подевалось все раздражение — теперь к горлу подступала тревога. Последняя затяжка далась с трудом. — Знал бы я, что же такое с Вами происходит, жить было бы легче. Так не говорят преподаватели своим студентам. Вот что точно знал Антон. Профессор коротко сжал плечо парня, выказывая свою поддержку так, как мог. Внутри что-то нехорошо трескалось. Он отвернулся, чтобы опустить стекло окна на полную и выбросить окурок. Холодный ветер вздернул его вьющуюся челку. Как только Арсений попытался убрать руку, до его пальцев тут же дотронулась чужая холодная ладонь. Касание вышло еле ощутимым и растворилось сразу же. Все можно было списать на случайность. Все нужно было списать на случайность. — Дело же не только в самом решении о смене научного руководителя? — Антон спрашивал так, будто речь шла о компоте в столовой. Ключевое слово в этой ситуации было — «будто». — Что Вы имеете в виду? — Вас расстраивает эта ситуация. — Очевидно. Надеюсь, мне не нужно объяснять причину дважды. Арсений обернулся. И очень зря. Как только взгляды столкнулись, всему происходящему была подведена черта. — Вы выбрали странную формулировку. Профессор молчал. Он знал, что сейчас ему было лучше молчать. — Вы сказали: «не каждый день меня бросают мои аспиранты». — Сказал. Антон взглянул пронзительно и отрешенно. Ему сейчас тоже было лучше молчать. Но он вдруг произнес: — Это ведь не только про диссертацию? — и у преподавателя дернулась венка у глаза, — Или я просто хочу так думать? Арсений застыл. Никогда прежде он не чувствовал такой всепоглощающий ужас. Ему хотелось прямо сейчас выйти из машины. — Вы знаете, что я не могу ответить на этот вопрос. — Разумеется, ведь есть этический кодекс. Нельзя говорить о том, что не касается учебы, нельзя… — договорить ему, разумеется, не дали. — Довольно. — Я ведь просил осадить меня заранее. — Боже правый, Вы невыносимы, — Арсений завел машину и без объяснений стал сдавать назад, чтобы выехать на дорогу. Он даже не поинтересовался, а какие планы были у Антона. Сейчас мужчину волновало одно — желание вырулить из этого болота.

***

Ехали в молчании. Арсений пару раз серьезно подумывал о том, чтобы прямо сейчас позвонить Львовне и сообщить, что на работу он завтра не выйдет. Потом думал о том, чтобы повернуть на шоссе, остановиться где-нибудь у леса и поорать. В конце концов ему пришлось вспомнить, что он — взрослый человек, которому пора было бы взять себя в руки. За долгую академическую карьеру в жизни Арсения Сергеевича случалось всякое. К разного рода симпатиям профессор привык. Он научился отвергать их, никого при этом не обижая. Его уже давно окрестили «женатиком на науке», но это и радовало — так концентрация сплетен сокращалась. Только сейчас Арсению не помогала никакая профессиональная выправка. Он ехал по проспекту, думая о том, что этот аспирант доведет его до белого каления. Вовсе не потому, что бросит кандидатскую на половине пути, поймает его на квартирнике или снова вызовет на честный диалог. А потому, что при худшем раскладе заберется в самую недоступную зону жизни профессора и останется там надолго. Они остановились на парковке около поворота — парень уже выходил там пару раз, когда преподаватель подвозил его после концертов. Дальше снова молчали. Нужно было что-то сказать, что-то сделать, но Арсений Сергеевич просто сжимал руль и не мог его отпустить. Пальцы дрожали, тело — тоже, но он держался как мог. — Вы были не обязаны, — вдруг раздалось еле слышно, — Вообще ничего не обязаны, я имею ввиду. — Это был искренний порыв, — Арсений поднял глаза вверх, а следом — покачал головой, вынося себе самому вердикт, — Дайте руку, — ему боязливо протянули ладонь — он накрыл ее своей, — И это — тоже. Он крепко сжал руку Антона. Это странное действие напоминало неумелое рукопожатие ровно до того момента, пока профессор не провел пальцами по чужим костяшкам — кожа на них была совсем тонкая и шероховатая. Казалось бы, невинный жест, но оба затихли и замерли, будто их поразило разрядом тока. — Как же репутационные риски? — прошептал аспирант. — Это первая и последняя подобная ситуация в моей преподавательской карьере, — вот и все, что смог ответить Арсений, — Впишем ее в череду случайностей. Так они и сидели несколько минут, смотря на темное небо и застройку из многоэтажек. Продолжал идти крупный дождь — на завтра обещали мокрый снег. Осень давно прошла, но зима еще не наступила — ноябрь был самым неприятным переходным месяцем. Эмблематично. — Взвесьте все, Антон, — Арсений повернул голову к своему аспиранту, осмеливаясь взглянуть ему в глаза, — Прошу Вас не как Ваш научный руководитель и не как Ваш преподаватель. Обещайте мне, что подумаете. — Вряд ли я могу что-то обещать, но до разговора с деканом у меня еще есть время. Арсений отпустил его руку только в тот момент, когда Антон дернул дверь. В пустом салоне раздалось тихое: — Твою мать.