Аспирантский минимум

i long to let you in

but there’s a life I lost

before you let me in

blanco white — lie alone

***

середина декабря. Сережа звонил Арсению раза три за последнюю неделю. А когда не звонил, то пытался выловить в университете, чтобы нормально поговорить. Только вот Арсения нигде не было: он либо принимал зачеты, либо посреди рабочего дня садился в машину и вжимал газ. Он лишний раз ни с кем не разговаривал, не заходил на кафедру, бегая из аудитории в аудиторию, и старался лишний раз не спускаться в столовую. Уже все коллеги поняли — творилось что-то неладное. Арсений Сергеевич никогда не был экстравертом, но он никогда не отличался отсутствием формальной доброжелательности. Сейчас он больше напоминал дикобраза, к которому невозможно было приблизиться даже на пару метров. Преподавателей не сильно волновали чужие изменения, но студентов — очень даже. Вишенкой на торте стал новый метод проведения зачетов: дотошный и язвительный, который профессор раньше на дух не переносил. При всей своей саркастичной натуре, Арсений Сергеевич никогда не позволял себе играть в «злого полицейского»: он всегда помогал, пытался вытянуть троечников на четверку, закрывал глаза на ошибки. Но теперь он не позволял себе даже лишних оговорок. Львовна смотрела на происходящее с некоторым вопросом. Производительность у лучшего преподавателя кафедры как всегда была высокой, но возникший хаос она не спасала. Кафедра и без того пошла профессору на многие уступки: распределила зачеты так, чтобы не гонять его на работу по несколько раз, и отпустила на новогодние праздники без вопросов. Только вот успеваемость студентов летела вниз: вчерашние отличники получали четверки, а троечники отправлялись на дополнительную сессию. У Арсения Сергеевича оставалось еще целых два рабочих дня, но в четверг Львовна выхватила его в коридоре и строго сказала: — Едь домой, Арсений. Тебе нужен отдых. На немой вопрос, в чем дело, женщина лишь сильнее нахмурилась. Казалось, что своими острыми ногтями она проткнет ему ткань рубашки. — Два оставшихся зачета проведет Сергей Борисович. Возражения не принимаются, а то ты окончательно замучаешь нам детей, — очки спустились на нос, — Шуруй. Профессор ничего не смог ответить — перед ним захлопнулась дверь на кафедру. Он вышел из университета в прострации. На часах еще не было даже шести. Арсений сел на скамейку, выудил сигарету из пачки, взглянул на экран телефона — пришло сообщение от Славы. Тот спрашивал, ждать ли его сегодня. Пришлось ответить: «посмотрим». Ехать никто никуда не собирался, да и в четверг проводилось громадное мероприятие — бар точно был полностью забит. Не хотелось ничего: ни домой, ни обратно в университет, ни слоняться по городу. Решение было принято быстро — хватило одной сигареты. Машина выехала на проспект, а потом кружила по набережной битый час. В салоне играло радио, а в мыслях гремела тревога. Пару раз Арсений чуть не задел чужие иномарки, хотя раньше не отличался неаккуратным вождением. В тот момент, когда он чуть не влетел на полной скорости в скопившуюся пробку, адекватные части психики оставили свой пост. Потому что профессор развернул машину. Нужно было домой. Очень нужно было домой. Но он мчался в тот самый бар, надеясь только на одно: Слава не будет донимать вопросами, а бармен не разбавит водку колой.

***

Людей и правда было в разы больше, чем обычно. Сегодня играли классический рок-н-ролл. В центре танцевали пары, в гардеробной толпился народ, а за столиками не прекращался галдеж. Арсений уже и не помнил, когда последний раз наблюдал такую картину. Он кое-как пробрался мимо гостей, написал Славе, что все-таки доехал, но парень уже был не в сети. Найтись сейчас казалось невыполнимой задачей. В целом, добраться на бар — тоже. Поэтому Арсений нырнул в коридор, ведущий к туалетам, и на секунду остановился возле раковины. Хотелось умыться, привести себя в порядок, а потом танцевать до упада так, будто завтрашнего дня не существовало. Здесь, перед зоной уборных, было в разы тише: ни одной души, музыка — где-то в отдалении, а все мысли — наружу. Арсений прыснул себе воды в лицо и взглянул в зеркало на свои огромные синяки под глазами. Выглядел он паршиво, потому что последнюю неделю толком не спал — бесконечно о чем-то думал. Нужно было прекратить мучить свое истерзанное сердце. Поэтому он умылся еще раз, пригладил мокрыми руками челку и уже собрался идти обратно. Он не слышал, что происходило сзади, не видел, кто проходил мимо него, но ясно чувствовал — в висках стучало, требовался антисептик. Как назло, Слава в сети так и не появился. Арсений выглянул в холл — музыка играла все громче, стробоскоп переливался огнями, а фонари отдавали разным цветами. Он хотел было сделать шаг в это безудержное веселье, как его плеча коснулась чужая рука. Ему не пришлось догадываться — это касание он узнал бы из тысячи. Рука была влажная и холодная — на рубашке точно осталось мокрое пятно. — Арсений Сергеевич, — раздалось достаточно громко, чтобы перекричать музыку, — Вы здесь. — Вы спрашиваете или утверждаете? Профессор не сразу повернулся. Ему сейчас очень хотелось, чтобы это все было гадким плодом его фантазии. Но он чувствовал мокрый отпечаток на своей рубашке, и тот служил подтверждением, что все происходило в реальности. Антон только что вышел из кабинки, помыл руки, увидел своего научного руководителя, подошел и заговорил. А теперь они вдвоем стояли в абсолютно пустом коридоре. Хуже некуда. — А Вы издеваетесь или просто иронизируете? — Фамильярничаете, — он нахмурился и сделал шаг вперед — очень зря, — Снова, Антон. — Простите, что не в учебные часы. — Не извиняю, — вдруг музыка словно стала тише, — Где новая глава диссертации? Декабрь скоро кончается. Оба язвили, как не позволяли себе никогда раньше. И это было очень плохим знаком. — Пришлю Вам в качестве новогоднего подарка. Специально отнесу в типографию, чтобы страницы сшили. — И куда мне, под елку его класть? — взгляды пересеклись, — Один талмуд Вашего авторства у меня уже валяется дома. — Одним больше — одним меньше, какая разница? Растопите печку на даче. — У меня нет дачи. — А как же Ваши выходные за свой счет, чтобы «грядки прополоть?», — Антон надменно ухмыльнулся, — Или что, недоговариваете нам что-то? Неужели грядок никогда не было? — Кто кому еще что недоговаривает… — Арсений сам не понял, как позволил себе это, но он мягко ткнул пальцем в чужую жилетку. В зеленых глазах в секунду разбушевалось пламя. От сдержанного и рассудительного аспиранта не осталось и следа. — Ну конечно, давайте поговорим об этом. — Антон, да что с Вами? — Что со мной? — Арсений не успел убрать руку — ее тут же перехватили, — А что с Вами? — Перестаньте повышать голос. — У меня есть выбор? — Он всегда есть. Арсений чувствовал, как у его аспиранта тряслись пальцы. Он чувствовал это и не мог проигнорировать. Так мужчина себе объяснил, почему в этот момент сжал чужую ладонь в своей. — Он есть только у Вас, кому мы врем, — вся злость вмиг растворилась, — Вы выбрали потакать формальностям и, наверное, так правильно. Вы следуете своему решению, — теперь ходуном ходила вся рука, — Я не вправе осуждать и вполне понимаю, но… — его тут же перебили. Профессора будто бы пронзило током. Чужая рука тут же выскользнула из его хватки. — Я выбрал? Да кто вообще в здравом уме такое выберет? — преподавательская выдержка дала сбой, — Вы думаете, мне это все… — он демонстративно покрутил головой, — нравится? Думаете, раз доктор наук, так за эту систему душу продам? — он сделал еще один шаг вперед. По глазам Антона было видно — тот не ожидал. — Арсений Сергеевич… — он хотел что-то сказать, но этот поток слов было уже не остановить. — Думаете, я ничего не чувствую и не вижу? — теперь аспиранту пришлось отступить назад, — И не хочу высказать Вам все, что думаю о ситуации с Вашей чертовой диссертацией? — Я не это имел в виду. — Я знаю, что Вы имели в виду, — голос профессора сломался, — Вас обижает моя холодность, отстраненность и дальше по списку. Мы можем продолжать этот синонимический ряд сколько угодно, — в горле встал ком, — Только это вынужденная мера, а не выбор. Может быть, однажды Вы поймете. Арсений в эту секунду решил как можно быстрее уйти, потому что он прекрасно знал, что держался на последней грани. Но Антон дернул его за предплечье. Его рука поползла ниже, прямо к запястью. Следом — плотно сжала ткань манжеты на рукаве. — Почему? — раздалось полушепотом. — Не спрашивайте — сделайте одолжение. — Вы снова скажете «я не могу ответить на этот вопрос» или просто сообщите, что «так будет правильно?» Антон не отпустил руку своего научного руководителя. Для Арсения Сергеевича это стало финальной точкой его безумия. — Так правильно для реалий, в которых мы существуем, — громкое «мы» разрезало тишину коридора, — Вот и все. — Вы правда так думаете? — и голос упал куда-то к печени. Арсений припал затылком к стене, стряхивая чужую ладонь. Он расслабил галстук и тяжело вздохнул. Ему было так плевать, что он даже не подумал о том, чтобы попытаться вывести диалог из конфликтной зоны. — Помните, мы как-то с Вами сидели в сквере возле университета: я говорил о том, что думаю уволиться, а Вы спрашивали, хочу ли я этого на самом деле? — ему кивнули, — Я последнее время так часто думаю о заявлении по собственному желанию, что это перестает быть шуткой. Антон ничего не ответил - он точно так же припал затылком к стене. Так они и стояли, смотря перед собой на светящуюся гирлянду. Арсений надеялся на одно — эти лампочки выжгут ему сердце. — Тогда бы я мог позвонить Вам и, не стесняясь в выражениях, спросить, почему я узнаю от третьих лиц, что Надежда Львовна отклонила прошение о смене научного руководителя, — на него перевели тяжелый взгляд, — А я ведь наивно верил, что Вы просто прислушались к моим словам. — Так и есть, — сердце билось с невероятной скоростью, — Когда меня вызвали на кафедру, я уже пришел с готовым решением. Заявление отозвали по моей просьбе. — Вы же понимаете, что врать бессмысленно? — Арсений повернулся — и тут же встретил чужой тревожный взгляд, — Я ведь проверю. — Проверяйте, — ни о какой этической грани речи больше не шло, — Надежда Львовна подтвердит то, что я сказал. У меня было время подумать и наконец принять, что хоть с Вами мне тяжело, но без Вас еще тяжелее. — Антон, прошу, не нужно, — дрожащие пальцы двинулись по шершавой стене, следом — коснулись профессорского тонкого запястья, — Я ведь тоже не железный человек, и не все способен выдержать. — Все и не нужно. Арсений позволял происходить тому, что происходило — он накрыл своей ладонью чужую и прижал ее к стене. Лишь бы это остановилось. Лишь бы больше не чувствовать прикосновения. — Пожалуйста, — в этой безысходности не хватало еще одного слова: «хватит», — Вы не знаете, во что превратилась моя жизнь в последние полгода. Не знаете, сколько усилий я прилагаю, чтобы на Ваше очередное: «дело же не в диссертации?» случайно не ответить: «разумеется не в ней», — пальцы Антона снова дрогнули, — И, по-моему, Вы не отдаете себе отчет, чем это все может кончиться. — Разве? — Простите, мне больше нечего Вам сказать. Я лучше пойду. Арсений отпрянул от стены и сделал ровно два шага вперед. На третий его мягко развернули к себе за плечи. На четвертый — Антон наклонился непозволительно близко. Он не успел ничего спросить, хотя вроде и не собирался. Ровно в этот момент Арсений понял, что его жизнь больше никогда не вернется на прежние рельсы. Потому что он почувствовал те самые дрожащие пальцы на своей щеке. А потом — чужие шероховатые губы на своих. Его целовали: робко, но отчего-то тягуче и до ужасного нежно. Так целуют не от страсти, хотя лучше было бы иначе. Внутри Арсения долго боролось безумие и преподавательская выдержка — все это время он стоял недвижимо, надеясь, что Антон одумается. Но Антон не одумался. И профессорская крыша совсем поехала, потому что Арсений ответил. Он припал к этой холодной руке на своей щеке, прикрыл глаза и просто позволил себе забыться. Несколько секунд счастья обещали разрушить его жизнь, но он целовал своего аспиранта в ответ: аккуратно, но по-своему настойчиво, выражая все то, что словами он выразить не мог. Не промелькнуло ни одной искры — только острые чувства, которым каждый побоялся бы дать определение. Арсений чувствовал колкую щетину, чувствовал каждую трещинку на губах Антона, когда прочерчивал их языком, а еще — ярко ощущал пьянящий запах шампанского и мускуса. Ровно таким получился этот поцелуй: со вкусом шампанского, которое дает в голову и долго не отпускает. На утро всегда жалеешь, что пил не коньяк. Профессор аккуратно выставил руку вперед, чуть отстраняясь. — Так, — он сделал шаг назад, пытаясь прийти в себя — стоп. Дай мне минутку. Пауза затянулась. Оба снова припали к стене. Арсений уткнулся лицом в ладони. Его мысли сбила тихая фраза сбоку: — Вы забыли про «-те». — Что? — Должно было прозвучать «дайте…» — чужой звонкий смех разрезал общее напряжение. — Не должно, — Арсений впервые за долгое время позволил себе засмеяться, — Антон, пора уже выучить правила хорошего тона: нельзя сначала целовать человека, а потом называть его на «Вы». Больше в этом коридоре не прозвучало ни одной фразы. Они вышли в холл, а из-за столов как раз вынырнул Слава. Весь вечер, вплоть до полночи, они бодро танцевали под классику рок-н-ролла: будто бы ничего не случилось и все было как всегда. В этот вечер Антон согласился съездить к Славе на студию — у Арсения не осталось вариантов, кроме как сказать, что он присоединится. Так и рухнула последняя профессорская спесь.

***

Когда Арсений вышел на улицу, он думал об одном — он сейчас сядет в свою машину, поедет домой и не выйдет на работу после сессии. Но вместо того, чтобы спокойно пройти мимо толпы возле входа, он на секунду остановился. Потому что чувствовал — кто-то внимательно смотрел ему в спину. Профессор повернулся, взглянул на часы — метро уже закрылось. Слова из его рта вылетели быстрее, чем он успел подумать: — Подбросить? Антон докуривал. Он улыбнулся, взглянул пьяно и неожиданно нежно. — Давно за руль пускают после коктейлей? — Все были безалкогольные, — Арсений и правда не выпил даже бокал шампанского, которое предлагали гостям, — А вот по поводу Вас, молодой человек, есть сомнения. Так что? Сигарета, приконченная наполовину, с искрами ударилась об асфальт. — Я ведь могу и на такси доехать. Глаза у аспиранта померкли. — Пойдем. Лишь садясь за руль, Арсений подумал о том, как именно могла прозвучать для парня последняя фраза. Они ехали по проспекту, долго и мучительно слушали попсовые песни по радио, которые настраивали только на одну волну — тотальной депрессии. Сейчас хотелось под Меладзе не на барной стойке танцевать, а в стиле «Салют, Вера» оборвать все провода. В тот момент, когда Антон принялся крутить пачку сигарет в руках, а навигатор указал, что дальше по проспекту образовалась пробка, Арсений повернул машину в сторону дальней трассы. Так они и помчались в объезд вдоль ночного залива. Напряжение в какой-то момент стало такой силы, что дальше находится в замкнутом пространстве было невозможно. На одном из поворотов профессор выключил фары, остановил машину на безлюдном участке и разблокировал двери. На этой насыпи строился новый район — вдалеке виднелись краны, новые каркасы высоток, а под ногами все еще трещала галька. Через пару лет здесь должны будут появиться урбанизированные зоны, променад для прогулок, детские площадки и освещение. А пока Арсений мог опереться о капот своей машины, смотреть в черноту залива и слушать гул автострады. Тут было пусто и хорошо. Когда дверь хлопнула, мужчина не повернулся. — Я задам несколько вопросов, ладно? — боковым зрением он увидел — Антон кивнул, — Ты ответь, пожалуйста, и больше мы не вернемся к этой теме. Аспирант встал рядом, но в его руках не было пачки сигарет. Он повесил свой шарф профессору на плечо. С неба начинал падать пушистый декабрьский снег. — Если бы не три бокала с игристым, ты бы сделал то, что сделал? — Да, — донеслось шепотом. — И ты уверен, что когда немного поживешь с этой ситуацией, то не захочешь ее замять? Антон кивнул на шарф. Арсению пришлось замотать его вокруг своего горла. Он не сразу понял, что забыл зажигалку в бардачке. Так и не покурили. — Уверен. — Если подвернется возможность, ты сделаешь это снова? — мужчина боялся поворачиваться. Он чувствовал — на него не смотрели, и так было лучше для обоих. — Пожалуй, все-таки спрошу разрешения, но да, при возможности я поцелую Вас снова. — Умоляю, ещё одно «Вы», и я уезжаю на попутке. Антон молчал. Он возил пальцами по своему подбородку — о чем-то думал. — Это все? — Что? — Это все вопросы? — он вдруг поднял глаза. Рафинированная боль и только — вот что в них было. — Вся чехарда со сменой научного руководителя из-за… — ему не дали договорить. — Не продолжайте, — на него грозно взглянули, — Не продолжай, — зрительный контакт пришлось прервать — этот диалог давался слишком тяжело, — Да. Голос сломался. Последнее слово вышло хриплым и скомканным. А Арсений улыбнулся — форменный бред. — Какая очаровательная глупость. Чуть не угробить свою диссертацию из-за симпатий… — он пожал плечами, — Неужели я бы не понял? — «Симпатий?», — Антон вскинул руки, нервно отходя от капота, — То есть это так воспринимается? — Прости, наверное, не то слово выбрал, я не хотел… — теперь уже профессора остановили на полуслове. Он надеялся сказать: «я не хотел обесценить». Но ровно это и сделал. — Я ведь в какой-то момент серьезно задумался о том, чтобы взять академический отпуск, лишь бы не усугублять проблему, — Антон двинулся ближе, — Не хило для детских симпатий, а? — его научный руководитель не моргал, — Загвоздка в том, что симпатии не мучают, не толкают на безбашенные поступки — они только радуют. И такие чувства имеют свойство проходить. — Как и все остальные. Лучше бы Арсений молчал. Он и сам это понимал, но продолжал вонзать ножи в чужое сердце. — Те, что мучают — не проходят. Они лишь под кожу забираются, как чернила из машинки татуировщика, и потом хрен выведешь, — Антон поджал губы — было больно, — Я ведь честно пытался. Только ничего не вышло. Он сел в машину и хлопнул дверцей. Вплоть до того съезда с проспекта, где всегда образовывалась пробка, никто не сказал ни слова. Потом показался поворот, где Антон всегда выходил. Арсений не знал, как попрощаться и вообще не понимал, как себя вести. Поэтому он так и сидел, облокотившись о руль и смотря в лобовое стекло — впереди то и дело проезжали последние ночные автобусы. Было тихо, тяжело и ужасно горько. Антон уже давно мог выйти и пойти домой, но он тоже продолжал сидеть. В окнах новостроек мигали гирлянды и светились елки — все ждали «Новый год». Профессор и его аспирант ждали свое новогоднее чудо. — А ведь ты ответил, — раздалось в полной тишине. Арсений усмехнулся. Это было чистой правдой, и парировать не было смысла. Он долго молчал, а потом дернул парня за рукав и еле ощутимо коснулся губами его щеки — та была совсем холодной после мороза. Ему коротко улыбнулись, но скорее от безысходности. Стоило Антону открыть дверцу, как в спину прилетело невысказанное, но запланированное «но»: — Антон, подожди… — Я помню про этические рамки, — он пошел прочь от машины, — Все останется так, как было. — Вообще, я не это хотел сказать, но да, так будет лучше. На эту фразу Арсению Сергеевичу уже ничего не ответили. Антон уходил по блестящему белому снегу. Тот хрустел и трескался под ногами. Он уходил, а профессор ненавидел себя за трусость.