Аспирантский минимум

конец декабря. Арсений сидел с Сережей в китайском ресторанчике и подбивал ведомость в тот момент, когда его телефон стал нервно вибрировать. До Нового года оставалось пару дней. Львовна мучила всех до тридцатого числа включительно уже несколько лет — ей хотелось получить отчеты до января, чтобы потом с этим не мучиться. Только вот из-за такой прихоти с этим приходилось мучиться всем педагогам. Сережа долго сверлил взглядом чужой телефон, пока в конце концов не забрал бумаги и не шепнул: «Ответь уже!». Арсений видел, кто звонил. Арсений давно так не нервничал. — Привет, — тихо произнес он, как только принял вызов. На него подняли уставшие глаза. — Нет, еще не видел, — мужчина стал быстро щелкать по клавиатуре ноутбука, — Когда ты прислал? Профессор не разговаривал со своим аспирантом почти неделю. Он работал из дома, игнорируя просьбу Львовны, принимал последние работы студентов, обсуждал с бакалаврами правки по курсовым. Время летело, дни сменялись с невероятной скоростью. Это нравилось, потому что подобная рутина не позволяла лишний раз думать об отвлеченном. Теперь Арсений снова слышал знакомый голос в трубке. Сердце его снова падало куда-то к желудку. — До января оно не потерпит? — ему что-то ответили, а Сережа лишний раз нервно закусил губу, — Я не успею даже глянуть, не то что вычитать. У меня еще куча второкурсников, которые скинули свои работы в последний момент. Нехорошее оживление появилось во взгляде преподавателя. Он открыл папку, следом — скопировал ссылку и зашел в диалог с Антоном. Сережа напрягся — ведомости были тут же отложены. — А у тебя выходные что ли? Или что за акт альтруизма? — сообщение тут же отправилось адресату, — Ладно. Поверю на слово. Дальше в трубку долго что-то говорили, пока Арсений барабанил пальцами по столу. Профессор растерял последние крупицы адекватности в этом китайском ресторанчике. — Сегодня? — он взглянул на наручные часы, — Самое раннее — около восьми. Еще работаю. С другой стороны стола в него прилетела ручка. — Не знаю, можно в коворкинге. Ты далеко? — Арсений открыл карту — это была финальная точка безумия, — Нормально. Я на машине. У мужчины хватило ума не всболтнуть еще какую-нибудь чушь при своем коллеге. Но тому все и так было понятно. — Капучино. Лучше средний, — теперь профессор боялся смотреть в чужие глаза, — Я напишу, как буду выезжать. Сережа ничего не сказал. Он долго молчал, потом встал, дошел до бара и вернулся со стаканом воды. Видать, успокаивал нервы. Арсений пытался продолжить заполнять ведомости, но буквы плыли. Так он и завис, склонившись над бумагами, когда сбоку от него раздалось: — И ты серьезно поедешь? — Антон отстает по срокам со своей диссертацией. — Ты можешь перед зеркалом себя так выгораживать — передо мной не надо, — он нахмурился и наклонился ближе, — Сейчас тоже будешь говорить, что ничего не происходит? — Ничего и не происходит, — Сережа на это закатил глаза, — Если мне предлагают помощь с чтением студенческих работ, я не буду отказываться. Стул с грохотом приземлился рядом с Арсением. — Да боже мой, — его коллега сел рядом, — Тебе звонят на личный номер — вопросов ноль, вы с какого-то хрена общаетесь на «ты» — вопросов ноль, Антон дергает тебя за два дня до Нового года — это в порядке вещей. И вообще, ты доверяешь парню учебные работы, хотя даже мне всегда запрещал тебе помогать, — Сережа развел руками, — Попробуй переубеди меня, что ты не втрескался в собственного аспиранта. Арсений поднял глаза от бумаг. Холодный ужас пробежал по его спине. — Не выдумывай. — Львовна ведь уже тебя отстранила, — он прищурился, — Этого мало? — Она поступила правильно — я не тянул нагрузку. — Врешь, — Сережа облокотился подбородком о ладонь, — Ты работал без выходных два года, не спал на сессиях, вел пары сверхурочно, но никогда не срывался на студентах. Дело не в нагрузке. Профессор начинал злиться. Снова происходило то, что происходило — он пытался защищаться. — Я тебя прошу, прекращай разбор полетов, — Арсений отвернулся — он не выносил давления, — Мне сорок лет в следующем году. Я вроде уже давно взрослый человек, чтобы самостоятельно разбираться со своей жизнью. — Разбирайся, кто тебя останавливает-то? — стул снова скрипнул. — Да вроде ты только этим и занимаешься. — Я не скрываю — мне не нравится происходящее, но только лишь потому, что я знаю, чем такие истории у тебя закачиваются, — Сережа тяжело вздохнул, — Напомнить, по какому поводу ты после докторской поставил крест на себе? — Это было давно. — Но это было, — официантка с легким волнением глянула на их столик — пришлось сбавить тон, — Если все не так, как мне кажется, то совет вам да любовь, — у преподавателя дернулась бровь от надменного тона, — Но сколько времени тогда ты играешь в отрицание? — Сереж, — Арсений достал пару купюр, — Мне нечего отрицать. — Ты влюблен, — те дрогнули в руке мужчины, — И я не знаю, что хуже: если ты этого не понимаешь или если ты понимаешь, но не хочешь принимать. Профессор встал и пошел к вешалке. Он должен был выезжать через сорок минут. Но теперь он больше ни минуты не мог оставаться в этом ресторане. — Я не влюблен, — Арсений наклонился к коллеге, процедив фразу сквозь зубы, — И ты знаешь, что я зарекся больше не делать подобных ошибок. Стоило ему сделать шаг и направиться к выходу, как Сережа дернул его за руку и заставил наклониться. Он резко сбавил тон. — Тогда пожалей парня, — злой шепот опалил ухо, — Вспомни на досуге, почему ты вернулся к нам в институт, почему отказался от места заведующего кафедры, — он крепче сжал чужую руку, — Сейчас ты делаешь то, что когда-то делал… — его оборвали на полуслове. — Ничего подобного. — Он был твоим научным консультантом, Арс, — пальцы дрогнули, — И сказал тебе тогда ровно то, что ты мне говоришь сейчас. — Только я все еще не последний мудак и не подпущу человека близко, если пойму, что не смогу взять ответственность. Арсений говорил уверенно. Вот только Сережа видел — мужчина убеждал не его, а себя, в том, что говорил. — Да? — Да. — А тебе не кажется, что ты уже это сделал? — Арсений посмотрел стеклянными глазами, — Он заказывает тебе чертов капучино. — Это — другое. — То есть между вами ничего нет? Повисла тишина. Профессор молчал. Он молчал и чувствовал, как у него раскалывается сердце. Сережа был во всем прав. — Прошу, не жди от меня ответа. — Ну разумеется. — Я уже объяснил! — Арсений резко вырвался из чужой хватки. Мужчина кивнул ему в сторону выхода. Официантка непонимающе покачала головой. Тогда Сережа тихо сказал ей, что они выйдут покурить и вернутся. Сережа не курил ни разу за свою жизнь. — Нет, Арс, ты ничего не объяснил, — раздалось, когда они оказались на улице, а профессор всунул сигарету себе в зубы, — Ты юлишь, бежишь, срываешься и так по кругу, а я злюсь, потому что ничего не понимаю. — Думаешь, я сам хоть что-то понимаю? — он выпустил дым в небо, — Я перманентно в ужасе. — Скажи ему об этом. — Что? — Поедь и скажи. Хоть прямо сегодня, — холодная рука легла на его плечо, — Мне кажется, ты был бы признателен, если бы с тобой тогда попытались поговорить. Ни о какой диссертации Арсений больше не думал. Он прощался с Сережей, садился за руль, писал своему аспиранту, что выехал. Он смотрел на дорогу и думал только об одном — почему же так сильно боялся. Боялся почти так, как в тот день, когда проснулся в чужой постели, с дуру бросил три главных слова, а в ответ услышал тихий смех и вязкое: «не придумывай». Сережа был прав. Сережа как всегда был прав во всем.

***

Когда Антон сел в машину, Арсений физически почувствовал неловкость. Он сжимал руль, но руки у него тряслись. Преподавательская маска лопалась окончательно. Они встали напротив набережной. Аспирант сказал, что сегодня с утра вел свет в театре неподалеку. Профессор зачем-то ответил, что однажды хотел бы попасть на спектакль. Дальше снова молчали. Потом Арсений снова закурил. Он никак не мог справиться с этой привычкой, но последнее время совсем не контролировал себя. Так и сидели с опущенными стеклами, смотря на черную воду и чувствуя морозный воздух в салоне. — Совсем забыл, — перед глазами возник стаканчик, — Кофе. Правда, он остыл уже немного. — Спасибо. А ты? — А я потом. Арсений сделал затяжку, взглянул на дорогу — там машины летели друг за другом, а потом вдруг спросил: — Арабику пьешь? — на него недоуменно посмотрели. — Концентрированную черную? — Да, которую в турке варят. — Допустим пью, — Антон открыл карту, — И где искать такой? — В моем доме, на десятом этаже, — профессор сам не понял, как осмелился это сказать, — Могу сварить и отправить чашки на лифте. Арсений подозревал, что его аспирант терпеть не мог кофе. — Мы снова в тот коворкинг? — Все равно у меня нет с собой методички, по которой нужно считать баллы студенческих работ. — Арсений Сергеевич, — Антон загадочно улыбнулся, — Ищете предлог? — Для чего? — он улыбнулся в ответ. Чувствовал — раскусили. — И сам не знаю. Сказал быстрее, чем подумал. Профессор докурил, выкинул окурок в окно и вжал газ. В салоне машины заиграл его плейлист — стоило Арсению потянуться к телефону, чтобы переключить на радио, Антон коротко коснулся кисти. Та дрогнула. Он еле слышно проговорил: «Оставь». Делиться своей музыкой Арсений ненавидел, но сейчас испытывал обратные чувства. Антон спросил, как называется песня. Арсений тихо сказал: «Don’t let me go». И это прозвучало как просьба. Стекла в машине так никто и не поднял, поэтому они ехали навстречу холодному зимнему ветру. В тот момент, когда на очередном перекрестке загорелся красный свет, профессор повернулся и протянул парню свои перчатки. Тот сначала непонимающе посмотрел, но потом его холодных ладоней коснулись дрожащими пальцами. — Знаешь, у меня такой же вопрос к тебе, — Арсений без слов попросил Антона надеть перчатки и вернул руку на руль, — К чему под самый Новый год в срочном порядке править очередную главу? — Я критически не укладываюсь по времени. — И? — Что «и?» — Это все? — на секунду он почувствовал острую неловкость, — Дело только в диссертации? Антон смотрел в окно, но не заметить его ухмылку было невозможно. Ему критически шли эти кожаные черные перчатки. — Хочется, чтобы дело было не только в ней? — он высунул голову за стекло — кудри стали развеваться на ветру. Острил. Быть может потому что чувствовал свою негласную силу в этом диалоге. — Это были твои слова. — Все еще глупо надеюсь, что оказался прав, — прошептал Антон. — Я не имею привычки приглашать всех своих студентов на свежесваренный кофе. Один-один. Арсений вмиг растерял всю уверенность, хотя пытался не подавать вида, что его резала чужая безысходность. Антон облокотился подбородком о свои ладони и выставил лицо навстречу морозному ветру. Ему нравилось, как леденели щеки. — Мне все еще странно говорить на «ты», но… — он очень пытался взять себя в руки. Профессор остановил его посередине фразы. — Мы целовались, напомню. — Не то чтобы я забывал. — Целовать — не странно, обращаться на «ты» — странно, — Арсений усмехнулся, но его аспирант все так же был смурнее тучи, — Чего-то я все-таки не понимаю. Парень демонстративно проигнорировал сказанное. Он смотрел на проносящиеся мимо машины и думал о чем-то своем. — Я хотел сказать, что, по-моему, теперь ты теряешь последние крупицы рассудка. — Пускай так. У меня есть свои причины. Дальше ехали в молчании вплоть до самого профессорского дома. Потом заходили в лифт, минуя коворкинг — снова в молчании. Арсений открывал дверь. Антон не задавал вопросов. Ему выдали тапки — он остался в носках: прошел в квартиру, сел на диван, открыл свой ноутбук. И действительно принялся читать студенческие работы. А на кухне включилась плита — кофе не был предлогом.

***

В квартире Арсения всегда было холодно и темно. Он снимал ее уже несколько лет, и уже давно обещал себе, что однажды съедет. Здесь было много прожито, но не пережито. Тем не менее стены не стали роднее, а комнаты — уютнее. Мебели так и не добавилось, кухонный гарнитур пустовал, а единственным, что выдавало здесь жизнь, был рабочий стол, возле которого всегда валялись книги и бумаги. Шторы на окнах почти никогда не раздвигались, в стаканчике в ванной комнате болталась одинокая зубная щетка. На кухне почти не было посуды. Арсений появлялся дома только вечерами, а выходные проводил за компьютером. Порог этой квартиры не переступала даже хозяйка — она решала все вопросы дистанционно. Больше никто и не знал адреса преподавателя. Когда-то Арсений еще не был для друзей профессором. Это был Арсений, который любил танцевать под мелодии саксофона и смеяться до упада на квартирниках. В давние времена он жил в самом центре города, возвращался домой рано утром, в обед ехал вести пары. Когда-то он был душой компании, теперь же он не был уверен, что помнил того человека. Было странно проходить из кухни в гостиную и видеть кого-то на своем диване. Было странно слышать чужое дыхание и стук кнопок на клавиатуре. Антон иногда что-то говорил, и тогда приходилось переспрашивать, потому что Арсений не сразу понимал, что обращались к нему. Кофе, который он сварил, так и болтался в кружке на журнальном столике. Тот факт, что парень все-таки не выносил кофе, но приехал его пить, почему-то вызывал незатейливую улыбку. Когда Антон закончил вычитывать студенческие работы, время перевалило за десять часов, а профессор к этому моменту почти разобрался с очередной главой диссертации. Он подвинул чужой ноутбук и поставил свой, прокручивая документ с кучей желтых выделений. На него жалобно взглянули. — Все, баллы я сам посчитаю, а ты разберись пока с моими правками. Делать их сейчас необязательно — время позднее, но хотя бы глянь, к чему я там придираюсь. Арсений вернулся с бумажкой, куда собирался выписывать оценки, надел свои очки и вдруг остановился посередине гостиной. Он не сказал что-то важное. Вместо того, чтобы поблагодарить за сделанную работу, он зачем-то подошел ближе, встал за спинку дивана и наклонился вперед. Антон так внимательно изучал полотно текста, что ничего не услышал. Зато ровно через минуту почувствовал — теплые руки коснулись его плеч, обвивая их робко, но по-своему уверенно. Его поцеловали в макушку. Прямо в копну кудрявых волос. Он не помнил, делал ли так хотя бы один человек в его жизни. И стоило Арсению выпрямиться и расцепить кольцо рук, как на его ладони легли чужие. — Я не пью кофе. — Я знаю. Антон запрокинул голову, чтобы взглянуть в чужие голубые глаза. И очень зря, потому что такой ракурс профессор был не в силах выдержать. Его ладони крепко держали, но ему хотелось выпутаться, потому что он знал, что, если продолжит смотреть на своего аспиранта сверху-вниз, то не сдержится. Именно в эту секунду он осознал, как сильно и как давно все его существо тянуло к этому человеку. Вдруг стало страшно, и парень сразу же почувствовал это изменение в настроении. — Поможешь потом с правками? Ему кивнули. Дальше долгие полчаса Арсений считал баллы, выставлял оценки, ненавидел студентов. Впрочем, это было его обыденное занятие в последних числах декабря. Он сидел со своим аспирантом на одном диване. Время от времени их колени сталкивались — тогда мужчина слегка дергался, но вида не подавал. Ему не хотелось выдавать себя. Еще ему не хотелось, чтобы тексты заканчивались, потому что тогда настигли бы мысли: стоит прекратить имитацию деятельности — придется заговорить с Антоном, но, если не прекратить имитацию деятельности, то разговор не состоится никогда. Арсений сказал Сереже, что в свои годы он мог сам контролировать свою жизнь. Сейчас ему казалось, что это было отменной ложью. — Ничего, если я уеду поздно? — раздалось возле уха. — Можешь остаться на сколько нужно, — сказал Арсений, продолжая сверять написанное на бумажке с данными в компьютере. Он не сразу понял, что сказал. Осознал лишь в тот момент, когда на него повернулись в пол оборота. — Ты должен был сказать не это. — Что я должен был сказать? — профессор ни на секунду не отвлекался — тем временем его настойчиво сверлили взглядом. — Не знаю, — Антон тяжело вздохнул, — что-нибудь другое? А потом добавить, что «так будет правильно». Профессор внес последнюю строчку в таблицу, сохранил документ и захлопнул ноутбук. Он снял очки и тоже развернулся. — Ничего уже не будет правильно, Антон, — Арсений облокотился локтями о журнальный столик и уперся лицом в свои ладони — на него накатывала одна тяжелая мысль за другой, — Потому что ты уже в моей квартире, на моем диване, — осталось добавить «в моем сердце», но мужчина не решился, — Через два дня Новый год, а ты почему-то сидишь здесь, делаешь правки, которые можно было бы сделать в любом другом месте в любой другой день, и… — ему не дали договорить. — И хочу тебя поцеловать. — И хочешь меня поцеловать, — область груди пронзило острой болью, — Я сказал тебе много резких вещей там, у залива. Мне бесконечно жаль. — Я понимаю. — Нет, вряд ли, — он поднял голову, — Это все невыносимо. Арсений кивнул в сторону балкона. Он не взял сигареты, Антон не взял тоже. Они надели свои пальто и вышли подышать воздухом. Ради чего — и сами не знали. Просто стояли, ловили декабрьские снежинки, смотрели на желтый фонарь. Скоро должен был начаться новый год, который все бы изменил. Но профессору и его аспиранту было понятно одно — ничего коренным образом не поменяется, ведь так устроена жизнь: на календаре сменяются даты, но все идет своим чередом. — Мой друг сказал, что мне стоит сообщить тебе, что я в ужасе. — А ты в ужасе? — Еще в каком, — и вдруг Антон сделал шаг — их плечи соприкоснулись, — Не знаю, что тебе дает эта информация. — Дает мне понять, что я не схожу с ума и не выдаю желаемое за действительное, — они смотрели в одну точку, где пытались разглядеть светящиеся новостройки, — Напоминает, что за профессорской выправкой кто-то есть. — Я же не сразу профессором родился, да и не всегда таким был. Арсений сам не понял, почему это сделал, но он протянул раскрытую ладонь. Антон непонимающе протянул свою. Кожаные перчатки тут же принялись растирать чужие красные костяшки. В этом жесте не было ни капли романтики — только простое действие с посылом: «замерзаешь же». — Верится с трудом, хотя танцуешь ты так умело, что вопросы появляются. — Танцевал, — Арсений не смотрел на парня — просто не выдержал бы, — С тобой скорее исключение. Все это в моей жизни было когда-то давно: квартирники, вечеринки, литературные встречи, путешествия, толпы друзей. Тогда еще был азарт от преподавания и первых успехов в профессии. — А потом? — донеслось шепотом. — Потом я решил получать докторскую степень, — профессор тяжело вздохнул, — Проблема была не в самой науке — я знал, что положу на нее жизнь еще когда в школе учился. Просто я встретил одного человека, и с тех пор больше не было никаких танцев. Антон вдруг перехватил чужие ладони. Арсений вздрогнул. На него посмотрели внимательно и тревожно. — Девушка? — Мужчина. Он был чуть старше, чем я сейчас, — и снова пришлось увести взгляд — эту историю Арсений предпочитал не вспоминать даже наедине с собой, — На тот момент — заведующий кафедры искусств одного из лучших университетов города. У него многие мечтали учиться. Мне повезло — ему понравилась тема, с которой я уже тогда работал. Антон больше ничего не мог сказать. Он прекрасно уловил смысл еще до того, как профессор произнес: — Когда ты идешь на соискание степени доктора наук, то уже не должен чувствовать обремененность иерархией. Только у нас было чуть иначе, — его руки крепко держали, — Я уже преподавал, писал свое исследование, а он — проводил мне научные консультации, но я все равно чувствовал себя первокурсником, — Арсений вдохнул полной грудью, — А потом мы стали до ночи оставаться в университете, уезжать вместе. Дальше и сам понимаешь. — Внеуставные отношения? — Скорее период невыносимой неопределенности, — он двинулся в сторону, освобождая свои ладони, — Знаешь, когда тебе жизненно необходимо засыпать вместе, но при этом утро — худшее время дня. Мы работали вместе, спали вместе, порою даже жили вместе, но что-то чувствовал, как позже выяснилось, только я. Антон покачал головой, прокручивая в голове одну мысль за другой. — Я в тот период оборвал все связи, перестал приезжать на квартирники, сильно поменялся. Мне казалось, что хорошее отношение к себе еще нужно было заслужить, — Арсений снял перчатки и передал парню — у того костяшки стали совсем красными. Профессор закрыл лицо руками. Он хорошо помнил, что чувствовал тогда. А еще он помнил, что делал сам последние полгода. — Тогда я был уверен, что постоянный холод — это стена, которую надо преодолеть. Ему ничего не ответили, и тогда фраза продолжилась сама собой. — В какой-то момент я сдался, — Арсений обнял себя руками, но подпускать своего аспиранта ближе не решился, — Ему предложили должность в Москве. Терять было нечего — я признался в чувствах. В ответ услышал: «это пройдет», — Антон хорошо держался, но по нему было видно — каждое слово отзывалось и у него в сердце, — После защиты меня позвали на его место в университете, но я вернулся на нашу кафедру: с докторской степенью и отчаянием. Ну а потом ты выбрал меня своим научным руководителем. Антон на пробу тронул чужое плечо. Профессор дернулся. — Не стоит. — Потому что?.. — Я закольцовываю круг, — Арсений поднял глаза — в них плескалась чистая боль, — Знаешь, сколько раз я сказал себе «это пройдет»? И сколько раз повторил тебе то же самое, но другими словами? — Тем не менее я почему-то в твоей квартире, на твоем диване… — он огляделся по сторонам, — Теперь и на балконе. — Поэтому я в ужасе и хочу одного — попросить тебя держаться от меня подальше. Парень опасался, но все-таки преодолел последнее расстояние и крепко обнял своего профессора. Тот не шелохнулся — так и стоял, уткнувшись носом в чужую холодную шею. Сейчас он боролся с голосом из прошлого. — Арсений Сергеевич, Вы не спасете меня от себя, потому что меня в целом не нужно спасать, — теплое дыхание оказалось совсем рядом, — Мне было сложно, и я этого не скрываю. Мне и сейчас сложно, но иначе и не могло быть. — Могло, если бы ты выбрал кого-угодно, а не собственного научного руководителя. — Я не то чтобы выбирал. Он дотронулся носом до профессорской щеки. От этого касания тут же увернулись. — Антон. — Прости. — Ты обещал спросить. — Дело только в этом? Арсений поднял глаза и, наконец, позволил себе перевести руки за шею парня, сцепить их в замок и сделать шаг вперед. Морозный ветер задувал в глаза — те начинали слезиться. — Я знаю, что ты хочешь меня поцеловать, — он улыбнулся краем губ, — Это не проблема. Поэтому можешь просто спросить, и я отвечу «да». — Но? — Вот то, что я этого хочу... — Я бы тоже переживал, если бы хотел себя поцеловать. — Тебе в январе сдавать мне экзамен, тебе продолжать со мной писать диссертацию, тебе приходить ко мне на семинары и… — в итоге никто ничего так и не спросил. Потому что Антон прервал этот поток речи, поцеловав мягко, но настойчиво. Ему ответили не сразу, но, когда ответили, внутри стало спокойнее. В этом поцелуе не было лишнего нажима, но было достаточно дрожи: то ли от холода, то ли от переизбытка эмоций. Арсений забрался в чужие кудри, чуть оттянул их назад и улыбнулся, потому что услышал шумный выдох. — Ты обещал, — раздалось ровно в тот момент, когда Антон отстранился, давая обоим возможность осознать. — Я не могу больше ничего слушать про этические рамки. Вплоть до полуночи они сидели над диссертацией. Снова выдерживали умеренное расстояние между собой: пили чай, молчали о главном, обсуждали правки. Потом Антон стал собираться — Арсений где-то внутри себя благодарил его за это решение. Стоя в прихожей и подавая парню шарф, он вдруг совсем забылся — протянул руки под чужое пальто, крепко обнял своего аспиранта, но ничего не сказал. С лестничной площадки донеслось: — Я на такси, обещаю. Арсений удержал себя от того, чтобы не крикнуть: «Напиши, как доедешь домой». Ложась в свою постель и укрываясь теплым одеялом, уважаемый преподаватель думал ровно о двух вещах: Как же он втрескался. И как же Сережа был прав.