Сквозь шум

Мир начинался не с будильника, а с шелеста. Тысячи невидимых пальцев перебирали страницы старых газет где-то под потолком. Изабелла открыла глаза и уставилась в трещину на штукатурке. Сегодня трещина напоминала чей-то рот, искривленный в немом крике. — Доброе утро, — прошептала она в пустоту. — Кому ты там наяриваешь? — голос матери ворвался в комнату вместе с запахом подгоревшего тоста. Ольга стояла в дверях, скрестив руки на груди. Её взгляд, как обычно, скользил мимо лица дочери, цепляясь то за беспорядок на столе, то за рисунки, приколотые к обоям. — Сама с собой, мам. Просто… привычка. — Привычка у нормальных людей — зубы чистить, — отрезала Ольга. Она сделала шаг в комнату, пнув носком тапочка валяющийся на полу карандаш. — Вставай. Хватит смотреть в потолок, всё равно там ничего нет, кроме побелки. Или ты опять ждешь, что она с тобой заговорит? Белла медленно села, кутаясь в одеяло. — Она не говорит. Она просто… дышит. Громко. Ольга закатила глаза и резко дернула штору, впуская в комнату серый, болезненный свет утра. — Хватит. У меня с утра голова раскалывается, не испытывай мое терпение своими сказками. Выходи завтракать. Если из школы опять позвонят и скажут, что ты зависла в туалете и пугаешь младшеклассников, я тебя в диспансер сдам. Насовсем. Слышишь? Белла потянулась к тумбочке. Таблетница тускло блестела под пыльной лампой. Синяя, розовая, белая. Маленькие боги её спокойствия. — Я слышу, мам. Не надо кричать. — Я не кричу! — Ольга сорвалась на фальцет и тут же прижала ладонь к губам. — Просто… ты из меня все соки выпила. Иди на кухню. На кухне было душно. Окно запотело, и по стеклу стекали капли, похожие на слезы. Ольга нервно помешивала кофе, глядя куда-то в пустоту двора. — Ты снова курила ночью в форточку? — спросила мать, не оборачиваясь. — Нет. — Врешь. От тебя несет чем-то горелым. Весь коридор пропах паленым. Белла села за стол, отодвинув от себя тарелку с остывшей кашей. — Это не я, мам. Это… это стены. Они пахнут старым пожаром. Словно здесь кто-то горел. Очень долго. Ольга резко обернулась. Её лицо, и без того осунувшееся от бессонных ночей, исказилось от брезгливости и страха. Она с силой опустила кружку на стол, так что остатки кофе выплеснулись на скатерть. — Хватит! Заткнись! Слышишь? Каждая твоя фраза — как гвоздь в гроб. Ты думаешь, мне легко? Ты думаешь, я об этом мечтала? — Она подошла к Белле почти вплотную, обдав её запахом дешевых сигарет и кофе. — Твой отец ушел, потому что не выносил твоего бреда. Он прямо сказал: «Оля, я не хочу просыпаться и видеть, как мой ребенок разговаривает с углом». Ты хочешь, чтобы и я ушла? Хочешь остаться в этой квартире одна со своими голосами? — Папа ушел не поэтому, — тихо сказала Белла, глядя на свои бледные пальцы. — Он ушел к Елене. Стены говорят, что он любил её еще до того, как я заболела. Ольга замахнулась, но рука замерла в воздухе. Её трясло. — Стены… Стены тебе сказали? Ты — маленькая, больная дрянь. Ты разрушила всё. Мою молодость, мой брак, моё спокойствие. Если бы не ты, мы бы сейчас жили как люди. А теперь я вынуждена прятать твои таблетки от соседей и краснеть перед учителями. Кушай и проваливай в школу. Чтобы я тебя до вечера не видела. Белла молча взяла стакан воды. Глотать таблетки было трудно — горло сжималось от спазма. — Я надену кофту с длинным рукавом, — прошептала она. — Чтобы никто не видел. — Надень что хочешь, только убери это выражение лица, — Ольга отвернулась к раковине. — Словно тебя на расстрел ведут. Другие дети в твоем возрасте радуются жизни, а ты… как привидение. — Я и есть привидение, мам, — Белла встала, задвинув стул без единого звука. — Просто вы никак не можете меня похоронить. Ольга ничего не ответила, только громче включила воду, пытаясь заглушить и голос дочери, и этот невыносимый шелест газет под потолком, который она, как ни старалась, иногда тоже начинала слышать.