Пурга

Месяц ожидания растянулся для Чонгука в бесконечную череду серых, одинаковых дней. Он считал их по утрам, когда просыпался в своей холодной комнате и первым делом касался пальцами медальона под рубашкой. По вечерам, когда возвращался с тренировочного поля и находил у двери остывший ужин, оставленный Соён. По ночам, когда ворочался без сна, вслушиваясь в завывание ветра за окном и собственные мысли, которые выли не тише. Отец не заговаривал с ним больше. В редкие минуты, когда их пути пересекались в коридорах, Ихён проходил мимо, будто сквозь пустоту. Однажды Чонгук заметил, как слуги вносят во дворец новые вещи — женские шкатулки, расшитые покрывала, изящные светильники из тонкого металла, каких раньше здесь не водилось. В покоях, что когда-то принадлежали его матери, шла уборка. Чонгук видел, как выносили старые циновки, на которых Хан любила сидеть, штопая его одежду у камина. Как снимали со стен гобелены, которые она ткала сама долгими зимними вечерами. Он не вошёл туда. Не посмел. Только стоял в конце коридора, сжимая кулаки так, что костяшки белели, и смотрел, как стирают последние следы её существования. А потом развернулся и ушёл на улицу, стрелять до полного изнеможения, до дрожи в мышцах, до того состояния, когда тело работает на чистом упрямстве, не позволяя мыслям прорываться сквозь боль и усталость. А пока был только месяц пустоты и приближающегося дня, которого Чонгук боялся больше, чем любой метели. Когда этот день настал, север встретил прибытие новой госпожи своим обычным приветствием — ледяным ветром и низким, тяжёлым небом, обещающим снегопад. Чонгук стоял в тронном зале, выстроившись в ряд с остальными домочадцами, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Отец в парадных одеждах из тёмно-синей парчи, расшитой серебряной нитью, ждал у входа, и на его лице застыло выражение торжественной официальности, за которым невозможно было разглядеть ничего живого. Ворота распахнулись, впуская облако морозного пара, а вместе с ним — процессию. Люди клана Со, в тёмных мехах, с суровыми лицами, внесли во двор паланкин, обтянутый белой тканью с вышитыми синими узорами — теми самыми, что когда-то украшали одежды погибшей Со Иен. У Чонгука перехватило дыхание. На мгновение ему показалось, что время повернуло вспять, что сейчас из паланкина выйдет та девочка с большими тёмными глазами и копной чёрных волос, и он снова окажется в том кошмарном дне, только на этот раз успеет, выстрелит, спасёт... Полог откинулся, и видение рассеялось. Из паланкина вышла женщина. Чон Боа была прекрасна — это Чонгук понял сразу, даже сквозь пелену собственной ненависти и боли. Высокая, стройная, с идеальной осанкой, выдающей благородное происхождение. Её лицо, обрамлённое тёмным мехом капюшона, поражало безупречностью черт: тонкие, изящные брови, большие миндалевидные глаза, в которых застыла тёмная, глубокая вода, нежный рот с чуть припухшей нижней губой. Она двигалась плавно, как плывущая по воде лебедь, и в каждом её жесте сквозила порода, та самая «кровь», которую так ценили в кланах. Следом за ней, цепляясь маленькой ручкой за край её одежды, вышла девочка. И вот тут Чонгук забыл, как дышать. Если Боа была прекрасна холодной, отточенной красотой драгоценного клинка, то её дочь оказалась чем-то совершенно иным. Со Хёнэ, восьми лет от роду, была похожа на живой огонёк свечи в промёрзшем мире. Из-под меховой шапочки выбивались непослушные чёрные кудряшки, обрамляющие круглое личико с пухлыми, ещё детскими щеками. Глаза её — огромные, тёмные, как у матери, — сияли живым, неистребимым любопытством. Но самым удивительным была её улыбка. Она улыбалась, входя в чужой, холодный дворец, улыбалась, оглядывая суровые лица северян, улыбалась так светло и открыто, будто солнце выглянуло из-за туч посреди полярной ночи. Чонгук смотрел на неё и чувствовал, как что-то больно и сладко сжимается в груди. Это было незнакомое чувство — не вина, не горечь, не злость. Что-то давно забытое, похороненное под слоем льда. Что-то, чему он не мог подобрать названия. Ихён шагнул вперёд, приветствуя новую жену церемониальным поклоном. Боа ответила с безупречной учтивостью, и в этом обмене любезностями чувствовалась не теплота, а тщательно выверенный ритуал. Потом взгляд женщины скользнул по выстроившимся домочадцам и остановился на Чонгуке. Он никогда не забудет этого взгляда. В нём не было ничего. Абсолютная, вымороженная пустота, за которой угадывалась такая бездна ненависти, что её холод пробирал до костей сильнее любого ветра. Боа смотрела на него, и он видел, как её глаза на мгновение сузились, как дрогнул уголок губ, прежде чем идеальная маска вежливости снова закрыла её лицо. Она знала. Конечно, она знала. Её младшая сестра погибла из-за него. И теперь она входила в дом убийцы как хозяйка. — Это мой сын, Чон Чонгук, — голос Ихёна прозвучал ровно, будто он представлял не наследника, а предмет меблировки. Чонгук заставил себя поклониться, чувствуя, как мышцы спины деревенеют от напряжения. — Наследник, — голос Боа прозвучал мелодично, с лёгким, едва уловимым нажимом на последнем слове. — Какой... взрослый мальчик. В её тоне не было похвалы. Было что-то, от чего по коже побежали мурашки. — А это моя дочь, Хёнэ, — Боа мягко подтолкнула девочку вперёд. — Поклонись новому отцу и брату, дорогая. Хёнэ послушно склонила голову, но её глаза тут же метнулись к Чонгуку с живым, недетским интересом. Она разглядывала его без стеснения, без той холодной оценки, которой наградила мать. Просто смотрела с любопытством, чуть склонив голову набок, как любопытный зверёк. — Ты мой брат? — спросила она звонко, нарушая церемонную тишину. — Настоящий? У меня никогда не было брата. Боа дёрнулась, явно желая осадить дочь, но Ихён неожиданно качнул головой, останавливая её. — Да, — ответил он за Чонгука. — Отныне ты будешь жить здесь, и Чонгук — твой старший брат. Он будет заботиться о тебе. Чонгук почувствовал, как пол уходит из-под ног. Заботиться о ней? О дочери женщины, чей клан убил его мать? О сестре той девочки, которую он не спас? Но Хёнэ, кажется, не заметила его внутренней борьбы. Она просияла так, будто ей подарили луну с неба, и сделала шаг к нему, протянув маленькую ручку. — Здравствуй, брат! Я Хёнэ. А тебя правда зовут Чонгук? Красивое имя. А что это у тебя на шее? Талисман? Можно посмотреть? Чонгук отшатнулся, инстинктивно прикрыв ладонью медальон под одеждой. Лицо девочки вытянулось от удивления и лёгкой обиды. — Хёнэ, — голос Боа прозвучал предостерегающе. — Не приставай к наследнику. У него, должно быть, много дел. — Но мама... — Я сказала — довольно. Взгляд, которым Боа окинула дочь, был мягким, но в нём читалась сталь. Хёнэ опустила глаза и отступила назад, прячась за материнскую юбку. Но перед этим она успела бросить на Чонгука ещё один быстрый взгляд — виноватый и какой-то... понимающий? Будто она чувствовала его боль и не держала зла за грубость. Церемония знакомства закончилась. Новую госпожу повели в покои — туда, где ещё не выветрился запах вещей Хан. Чонгук стоял посреди опустевшего зала и смотрел, как слуги суетятся, разнося багаж. В ушах всё ещё звенел звонкий голосок: «Ты мой брат?» Он не знал тогда, что этот голос станет единственным светом в его темноте. И что за этот свет придётся заплатить страшную цену.

***

Первые недели после приезда новой госпожи превратились для Чонгука в череду унижений, которые он сносил молча, с каменным лицом. Боа не упускала возможности напомнить ему о его месте. То просила принести дров для камина в её покоях, хотя для этого имелись слуги. То отправляла в город за какой-нибудь мелочью — нитками определённого оттенка, которые можно было найти только у одного торговца на другом конце поселения. То, проходя мимо в коридоре, останавливалась и окидывала его долгим, изучающим взглядом, от которого хотелось провалиться сквозь землю. — Какой ты бледный, Чонгук, — роняла она с притворной заботой. — Плохо ешь? Или, может, мало двигаешься? Сходи-ка на рынок, принеси мне свежих лепёшек. Те, что подают слуги, совсем чёрствые. И Чонгук шёл. Не потому, что боялся её. А потому, что каждый раз, прежде чем отказать, он ловил взгляд отца. Ихён сидел у камина, читал свитки или беседовал с новой женой и никогда, ни разу не поднял голоса в его защиту. Ни разу не сказал: «Оставь мальчика, у него свои занятия». Он просто смотрел сквозь сына, будто тот был пустым местом, и Чонгуку ничего не оставалось, как молча разворачиваться и уходить выполнять поручение. В эти вылазки в город он и подобрал Джиён. Она была крошечным, дрожащим комочком меха, забившимся под телегу у торговых рядов. Продавец рыбы, занимавший соседний лоток, сказал, что щенка выбросили хозяева — не нужна была сука из неподходящего помёта. Чонгук мог пройти мимо. Он проходил мимо многого в те дни — мимо жалости, мимо сочувствия, мимо любых чувств, которые могли сделать его слабыми. Но щенок поднял голову и посмотрел на него. В этих глазах, ещё мутных от недавнего рождения, но уже удивительно осмысленных, Чонгук увидел что-то знакомое. Тот же холод, та же оставленность, та же решимость выжить вопреки всему. Он присел на корточки, протянул руку, и щенок, вместо того чтобы зарычать или забиться глубже, лизнул его замёрзшие пальцы тёплым, шершавым языком. — Ты кто такая? — тихо спросил Чонгук. — Тоже никому не нужна? Щенок тявкнул, будто отвечая. Чонгук завернул её в полу своей парки и принёс во дворец. Спрятал в своей комнате, накормил остатками ужина и долго сидел рядом, наблюдая, как она исследует новое жилище, обнюхивая каждый угол. В её движениях чувствовался ум, не свойственный обычным собакам. Она не скулила, не просилась наружу, не грызла вещи. Просто внимательно смотрела на Чонгука своими янтарными глазами, будто спрашивала: «Ну и что нам теперь делать?» — Джиён, — прошептал он, поглаживая пушистую голову. — Будешь Джиён. Удачу мне принесёшь, может быть. Хотя откуда ей взяться... Но идиллия длилась недолго. Слуги, конечно, донесли. Во дворце ничего не скроешь. И однажды вечером, когда Чонгук вернулся с прогулки со щенком за пазухой, в его комнате уже ждали. Боа стояла у окна, и даже её силуэт, вырисовывающийся на фоне закатного неба, источал холодное неодобрение. Рядом с ней застыл Давон, её личный слуга, с неизменным каменным выражением лица. А в кресле, которое Чонгук считал своим любимым местом для размышлений, сидел Ихён. — Что это? — голос отца прозвучал устало, без тени интереса. — Собака, — Чонгук прижал щенка к груди, чувствуя, как маленькое сердечко колотится в унисон с его собственным. — Во дворце не место собакам, — вмешалась Боа, не оборачиваясь. — Для этого есть псарня. Или твой сын считает, что правила писаны для всех, кроме него? Чонгук посмотрел на отца. В глазах Ихёна мелькнуло что-то — не гнев, не защита, а усталая обречённость человека, который уже выбрал сторону и не собирается её менять. — Отнеси её в псарню, — приказал Ихён. — Там ей и место. — Но отец... — Ты слышал, что сказал глава клана? — Боа наконец повернулась, и в её взгляде Чонгук прочёл торжество. Маленькая победа в большой войне, которую она вела против него каждый день. — Или мне повторить приказ? Чонгук молча поклонился. Руки его дрожали, но не от страха. От бессильной ярости. Он вышел, прижимая к себе щенка, и пошёл через весь дворцовый двор к задней части, туда, где темнел лес и стояли низкие строения псарни. Джиён тыкалась мокрым носом ему в шею, будто спрашивала, что происходит, почему её несут прочь от тепла. Он нашёл для неё отдельный вольер, чистый, с новой подстилкой из сухого сена. Поставил миску с водой и остатками своего ужина, который успел прихватить. Присел на корточки и заглянул в янтарные глаза. — Прости меня, — прошептал он. — Я не могу... не сейчас. Но я буду приходить. Каждый день, слышишь? Ты не одна. Я тебя не брошу. Джиён склонила голову набок, будто понимала каждое слово. А потом тявкнула — коротко, ободряюще, будто говорила: «Я подожду. Я умею ждать». И Чонгук сдержал слово. Каждый день, в сумерках, когда дворец затихал и мачеха с отцом удалялись в свои покои, он пробирался к псарне. Они гуляли на опушке леса — он и его странная, невероятно умная собака. Джиён быстро училась командам, понимала его с полуслова, а иногда и без слов. Она стала единственным существом, рядом с которым Чонгук мог позволить себе быть настоящим — не наследником, не убийцей, не обузой. Просто мальчиком, который гладит собаку и смотрит на звёзды. Но в те же дни, помимо боли от потери Джиён, происходило и другое — то, что Чонгук сначала не замечал, а потом не мог игнорировать. Хёнэ. Девочка оказалась настойчивой. После той первой встречи она не оставила попыток пробить брешь в его ледяной стене. Она подкарауливала его в коридорах, задавала бесконечные вопросы, делилась лепёшками, которые тайком уносила с кухни, и смотрела на него так, будто он был самым интересным человеком на свете. — Чонгук! — звонкий голосок догонял его каждый раз, когда он пытался незаметно проскользнуть мимо детской. — Постой! Куда ты? Можно с тобой? Он останавливался. Смотрел на неё сверху вниз — она была такая маленькая, хрупкая, с этими дурацкими кудряшками, выбивающимися из причёски, и огромными сияющими глазами. И не мог ответить грубо. — Я на тренировку, — бросал он коротко. — Тебе там не место. — Почему? Я тоже хочу научиться стрелять! — она топала ножкой, и это выходило у неё так забавно, что уголки губ Чонгука непроизвольно дёргались. — Мама говорит, что девочкам это ни к чему, но я не понимаю. А если на меня нападут? Я должна уметь защищаться! — Тебя защитят, — отвечал он, отворачиваясь. — Ты? — она вцеплялась в рукав его куртки. — Ты будешь меня защищать, брат? И Чонгук не знал, что ответить. Брат. Она называла его так легко, так естественно, будто не было трёх мёртвых душ между их семьями. Будто её мать не смотрела на него каждый день с ненавистью. Будто он имел право на это слово. Но однажды он сдался. Она прибежала на тренировочное поле, когда он отрабатывал выстрелы, и уселась прямо на снег, обхватив коленки руками, готовая ждать хоть вечность. Он стрелял, стараясь не обращать на неё внимания, но краем глаза видел, как она вздрагивает от каждого звука тетивы, как зачарованно следит за полётом стрел. Когда колчан опустел, она захлопала в ладоши. — Ты так здорово стреляешь! Научи меня, а? — Ты замёрзнешь, — буркнул он, подходя. — Нет, я тёплая! — она вскочила и действительно протянула ему руку — маленькую, но удивительно горячую ладошку. — Видишь? Я как печка. Он взял её за руку, не зная зачем. Просто захотелось прикоснуться к этому теплу, убедиться, что оно настоящее. Ладошка и правда была горячей, несмотря на мороз. Чонгук быстро отпустил, будто обжёгся. — Идём в дом, — сказал он. — Простудишься — твоя мать меня убьёт. — Не убьёт, — Хёнэ серьёзно покачала головой. — Я не дам. Ты же мой брат. Это повторилось снова. И снова. И снова. Чонгук начал ловить себя на том, что ждёт её появлений. Что, проходя мимо детской, замедляет шаг. Что замечает мелочи — любит ли она сладкое, боится ли темноты, какие истории ей нравятся. Он узнал, что она обожает, когда ей рассказывают про северное сияние, и однажды, сам не заметив как, просидел с ней до полуночи, объясняя, почему небо загорается разноцветными огнями. Узнал, что она боится громких звуков и что у неё есть любимая кукла, с которой она не расстаётся. Узнал, что она смеётся заразительно, заливисто, и этот смех отогревает что-то глубоко внутри, там, где уже много лет был только лёд. Хёнэ таяла в его руках, как снежинка, но при этом сама растапливала его сердце. Он не замечал, как меняется. Как на его лице всё чаще появляется тень улыбки. Как голос становится мягче, когда он говорит с ней. Как он начинает искать её взглядом в толпе слуг и домочадцев. Соён, его верная служанка, замечала всё. Она приносила ему ужин и смотрела с той особенной, понимающей грустью, которая бывает только у тех, кто многое пережил. — Вы изменились, юный господин, — сказала она однажды, поправляя одеяло на его постели. — Стали чаще улыбаться. — Я не улыбаюсь, — буркнул Чонгук, но поймал себя на том, что губы действительно растягиваются в улыбке при одном воспоминании о том, как Хёнэ пыталась накормить дворового пса своей лепёшкой, а пёс оказался привередой. Соён ничего не ответила, только покачала головой и тихо вышла. Но счастье, как и всё хорошее в жизни Чонгука, оказалось недолговечным.

***

Боа заметила не сразу. Первые недели она была занята обустройством на новом месте, утверждением своего положения в доме, бесконечными разговорами с Ихёном о делах клана. Хёнэ всегда была под присмотром нянек, и Боа не сомневалась, что дочь в безопасности. Но потом взгляд матери, острый и всё замечающий, начал выхватывать детали. Хёнэ слишком часто упоминала «брата». Хёнэ возвращалась с прогулок с румянцем на щеках и сияющими глазами, но на вопросы отвечала уклончиво. Хёнэ начала прятать сладости со стола, и однажды Боа заметила, как дочь суёт за пазуху пирожок, чтобы потом «поделиться с тем, кто голодный». Этим «голодным», как выяснилось очень скоро, оказался Чон Чонгук. Боа выследила их в один из серых, пасмурных дней. Она шла через двор к покоям Ихёна, когда случайно (или не случайно — она уже научилась замечать всё) увидела две фигуры на заднем дворе, у самой кромки леса. Одна — высокая, худощавая, в простой одежде, с лицом, которое она ненавидела каждой клеточкой своего существа. Вторая — маленькая, пухленькая, в тёплой шубке, с чёрными кудряшками, выбивающимися из-под капюшона. Хёнэ. Они сидели на поваленном дереве, и Чонгук что-то рассказывал, а Хёнэ слушала, раскрыв рот, и на её лице сияло такое счастье, какого Боа не видела у дочери никогда. Даже когда они были в своём доме, среди родных, Хёнэ не смеялась так открыто, не смотрела так преданно. Боа почувствовала, как внутри закипает ледяная ярость. Как смеет этот мальчишка, этот убийца, прикасаться к её дочери? Как смеет отнимать у неё любовь и внимание, которые принадлежат только матери? Как смеет улыбаться, будто не он виновен в смерти её сестры, будто не из-за него её семья потеряла всё? Она не стала вмешиваться сразу. Повернулась и ушла, чеканя шаг по скрипучему снегу. Но в её голове уже созревал план. Этому нужно было положить конец. И немедленно. В тот же вечер, когда Чонгук вернулся с тренировки, в его комнате ждали. Не отец, нет — Ихён был в отъезде, на встрече с северными кланами. Ждала Боа. Она сидела в его кресле, разглядывая свои длинные, холёные пальцы с дорогими кольцами, и даже не подняла головы, когда он вошёл. — Закрой дверь, — приказала она тоном, не терпящим возражений. Чонгук замер на пороге. Сердце его ухнуло в пятки, но он заставил себя шагнуть внутрь и закрыть дверь. Он стоял, прислонившись спиной к деревянной поверхности, и ждал. Боа медленно подняла на него глаза. В полумраке комнаты они казались чёрными, бездонными, и в них горел холодный, расчётливый огонь. — Ты думал, я не замечу? — спросила она тихо, и от этого тихого голоса по спине побежали мурашки. — Думал, что сможешь тайком втираться в доверие к моей дочери, и я ничего не узнаю? — Я... — Чонгук сглотнул ком в горле. — Я ничего такого не делал. Она сама приходила. — Она — ребёнок, — отрезала Боа, вставая. — Восьмилетняя девочка, которая не понимает, с кем имеет дело. А ты... ты достаточно взрослый, чтобы знать, что тебе не место рядом с ней. Она приблизилась, и Чонгук невольно вжался в дверь. От Боа пахло дорогими маслами и ещё чем-то горьким, неуловимым — может быть, самой ненавистью. — Ты убил её тётю, — прошептала Боа, останавливаясь в шаге от него. — Мою младшую сестру. Из-за тебя её нет на этом свете. Из-за твоей трусости, твоей слабости. А теперь ты хочешь украсть у меня ещё и дочь? — Я не краду, — голос Чонгука прозвучал хрипло, но он заставил себя смотреть ей в глаза. — Я просто... она тянется ко мне. Я не зову её. Она приходит сама. — Тогда прогони её, — приказала Боа жёстко. — Сделай так, чтобы она перестала к тебе тянуться. Будь груб. Будь холоден. Делай что хочешь, но чтобы я больше не видела вас вместе. Никогда. Ты понял? Чонгук молчал, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли. Прогнать Хёнэ? Сделать ей больно? После всего, через что он прошёл, после того как она единственная принесла свет в его тёмный мир? — Я задала тебе вопрос, — голос Боа стал стальным. — Ты понял? — Она моя сестра, — выдохнул Чонгук. — Сводная, но... вы сами сказали, что я должен заботиться о ней. Отец сказал. Боа рассмеялась — невесело, зло. — Отец? Твой отец делает всё, что я скажу. Ты думаешь, он вступится за тебя? Он уже три года не замечает твоего существования. Ему плевать на тебя, Чонгук. Ты ему нужен только как наследник, как кусок мяса, который продолжит род. А если я рожу ему сына — своего, чистокровного, без твоей проклятой крови, — ты станешь никому не нужен. Даже как наследник. Каждое слово вонзалось в грудь, как нож. Чонгук знал, что это правда. Знал каждым своим нервом, каждой бессонной ночью, каждым взглядом отца, который скользил сквозь него, как сквозь пустоту. — Поэтому слушай меня внимательно, мальчик, — Боа наклонилась ближе, и её шёпот обжёг холодом. — Если я ещё хоть раз увижу тебя рядом с моей дочерью, если узнаю, что вы разговаривали, что ты просто смотрел в её сторону... я сделаю так, что твоя жизнь превратится в ад, по сравнению с которым последние три года покажутся раем. Я выживу тебя из этого дома. Я сделаю так, что твой отец возненавидит тебя ещё сильнее. Я уничтожу тебя, Чон Чонгук. Ты понял? Она выпрямилась, и в её глазах больше не было ничего, кроме ледяной решимости. — А теперь отвечай. Ты понял? Чонгук сглотнул. Кивнул. Слова застряли где-то в горле, колючим комом. — Громче, — потребовала Боа. — Я должна слышать. — Я понял, — выдавил он, чувствуя, как предаёт самое дорогое, что у него было. — Вот и славно, — Боа удовлетворённо кивнула и, обойдя его, открыла дверь. На пороге обернулась: — И ещё, Чонгук. Если ты посмеешь рассказать об этом разговоре отцу... ну, ты знаешь, что будет. Правда на моей стороне. Кому он поверит — сыну, из-за которого погибла его жена и нерождённый ребёнок, или новой жене, которая может подарить ему еще детей? Дверь закрылась. Чонгук сполз по стене на пол и долго сидел так, в темноте, глядя перед собой невидящим взглядом. А потом, как тогда, в пустой кладовой, достал медальон. Прижал к губам холодный металл и заплакал — беззвучно, чтобы никто не услышал.

***

Следующие дни превратились в пытку. Чонгук делал то, что велела Боа — избегал Хёнэ. Он уходил на тренировки раньше обычного, возвращался, когда уже темнело. Если видел её фигурку в коридоре, сворачивал в другой проход. На её звонкие оклики: «Чонгук! Брат!» — не оборачивался, делал вид, что не слышит. Это убивало его. Каждый раз, когда он слышал её голос и заставлял себя идти дальше, не оглядываясь, внутри что-то отмирало, превращалось в лёд. Но выбора не было. Боа не шутила. Он видел это в её глазах. Хёнэ не понимала. Она пыталась снова и снова — подкарауливала его у тренировочного поля, прибегала к его комнате, стучала в дверь, пока слуги не уводили её. Чонгук сидел внутри, закусив губу до крови, и слушал, как её голос становится всё тише, всё растеряннее, всё обречённее. — Чонгук, почему ты не выходишь? Я тебя обидела? Скажи мне, я всё исправлю! Чонгук, пожалуйста! Он зажимал уши руками и смотрел на стену перед собой. Джиён, которую он теперь навещал только глубокой ночью, когда все спали, скулила и тёрлась мордой о его руку, будто чувствовала его боль. Но даже она не могла помочь. Однажды Хёнэ пришла к его комнате с куклой в руках — той самой, любимой, с которой не расставалась с трёх лет. Она поставила куклу у двери и тихо сказала в щёлку: — Это тебе. Чтобы ты не скучал. Если ты не хочешь со мной разговаривать, может, хоть она составит тебе компанию. Она очень добрая и умеет слушать. Правда. Чонгук слышал, как затихают её шаги. И только когда стихло всё, открыл дверь. На полу, аккуратно прислонённая к косяку, сидела кукла — смешная, сшитая из лоскутков, с чёрными нитками вместо волос и большими пуговицами вместо глаз. Он поднял её, прижал к груди и просидел так до утра, глядя в темноту и чувствуя, как от этого маленького, нелепого подарка исходит тепло, которого он не заслуживал. Но он не пошёл к Хёнэ. Не поблагодарил. Не объяснил. Потому что боялся. Не за себя — за неё. А время шло. Боа наблюдала, и её торжество росло с каждым днём. Она видела, как гаснет взгляд дочери, как та перестаёт улыбаться, как всё чаще просто сидит у окна, глядя на заснеженный двор. Но это была необходимая жертва. Хёнэ должна была забыть этого мальчишку, этого убийцу. Должна была понять, что он — чужой, опасный, что от него нужно держаться подальше. Ихён, вернувшись из поездки, не заметил ничего. Он был занят делами клана, новой женой, подготовкой к зиме. Сын для него по-прежнему не существовал. А Чонгук смотрел на отца, который заботился о Боа, интересовался её здоровьем, улыбался, когда Хёнэ робко рассказывала ему о своих детских делах, и чувствовал, как лёд в сердце становится всё толще. Отец забыл мать. Отец принял в дом женщину из клана, убившего её. Отец заботится о чужом ребёнке больше, чем о нём. И ничего нельзя изменить. Ничего нельзя сказать. Потому что правда всегда будет на стороне мёртвых, а живые — только тени, бредущие в метели. Но однажды ночью, когда Чонгук сидел у псарни, обняв Джиён и глядя на северное сияние, он услышал шаги. Маленькие, лёгкие, едва различимые на снегу. Он обернулся и замер. Хёнэ стояла в нескольких шагах, закутанная в шубку поверх ночной рубашки, босиком — обувь она, видимо, потеряла по дороге. Её лицо было залито слезами, но глаза горели решимостью. — Ты здесь, — выдохнула она. — Я знала. Я искала тебя каждую ночь. Собаки... они всегда выводят тебя туда, где прячется сердце. Чонгук вскочил. Сердце его колотилось где-то в горле. — Хёнэ, что ты... замёрзнешь! Бегом в дом! — Нет! — она топнула ногой, и этот топот прозвучал как удар грома в ночной тишине. — Не уйду, пока ты не скажешь! Почему ты избегаешь меня? Что я сделала не так? Я думала... я думала, мы друзья. Я думала, ты мой брат! Она разрыдалась — громко, навзрыд, по-детски безутешно. Чонгук стоял, не в силах пошевелиться, и смотрел, как этот маленький тёплый лучик разбивается о его ледяное молчание. А потом Джиён сделала то, что не смог он. Собака подошла к Хёнэ, лизнула её замёрзшую руку и тихо заскулила, будто прося: «Не плачь, маленькая. Он не хотел тебя обидеть». Хёнэ посмотрела на собаку, потом на Чонгука, и в её глазах мелькнуло понимание. — Это не ты, да? — спросила она тихо. — Это мама? Она заставила тебя? Чонгук молчал. Не мог ни подтвердить, ни опровергнуть. — Я знаю, — прошептала Хёнэ. — Я слышала, как она говорила с Давоном. Она не хочет, чтобы мы были вместе. Она говорит... говорит, что ты плохой. Что из-за тебя погибла тётя Иен. Но я не верю! — выкрикнула она с неожиданной силой. — Я видела, как ты смотришь на меня. Плохие так не смотрят. Ты добрый, Чонгук. Ты самый добрый, кого я знаю. Чонгук шагнул к ней. Потом ещё шаг. А потом упал на колени прямо в снег и обнял её — маленькую, дрожащую, такую тёплую, несмотря на мороз. Прижал к себе и зарылся лицом в её кудряшки, вдыхая запах детства, тепла, дома, всего того, чего у него не было три долгих года. — Прости меня, — прошептал он. — Прости, что прогонял. Прости, что не объяснил. Я боялся... я боялся, что твоя мать сделает тебе больно, если узнает. — Мне уже больно, — ответила Хёнэ, обнимая его в ответ своими крошечными ручками. — Когда ты уходишь и не смотришь на меня, мне очень больно. Больше, чем если бы мама меня наказала. Джиён кружилась вокруг них, повизгивая от радости, и северное сияние переливалось в небе всеми цветами, будто празднуя эту маленькую победу тепла над холодом. Так они просидели до рассвета — тринадцатилетний мальчик, несущий на плечах груз трёх смертей и восьмилетняя девочка, не понимающая взрослой жестокости. Чонгук знал, что это не конец. Что Боа не оставит попыток разлучить их. Что впереди новые испытания, новая боль, новые потери. Но в эту минуту, прижимая к себе маленькое тёплое тельце и глядя на танец огней в небе, он позволил себе поверить — хотя бы на миг, хотя бы на эту короткую ночь, — что не всё потеряно. Что даже в самом глубоком льду может теплиться жизнь. Что даже у проклятых может быть шанс на искупление. Возможно, судьба подарила ему настоящую сестру, которая не родилась три года назад. — Я никому тебя не отдам, — прошептал он, и ветер унёс его слова в темноту, к звёздам, к той самой Старухе-Зиме, что сторожила эти земли испокон веков. — Слышишь? Никому. Хёнэ только крепче прижалась к нему и закрыла глаза. Джиён улеглась у их ног, прикрывая замёрзшие детские ступни своим пушистым боком. И северное сияние горело над ними, разрывая тьму полярной ночи разноцветными всполохами. Это был не конец борьбы. Но это было начало чего-то нового. Чего-то такого, чему ещё предстояло окрепнуть и выстоять под натиском ледяных ветров и человеческой жестокости. Начало пути, на котором лёд в сердце одного мальчика начал понемногу таять — от тепла маленькой ладошки, от преданности собачьих глаз, от надежды, которую никто не мог у него отнять. Даже Старуха-Зима. Даже собственная мачеха. Даже отец, забывший о его существовании. Потому что там, где есть тепло, там есть жизнь. А там, где есть жизнь — есть надежда.

***

Утром Чонгук отвёл замёрзшую, но счастливую Хёнэ обратно во дворец. Он нёс её на руках, потому что она всё-таки простудила ноги и не могла идти, и чувствовал, как её голова доверчиво прижимается к его плечу. У чёрного входа их ждала Соён — встревоженная, бледная, с тёплым одеялом в руках. — Я обыскалась маленькую госпожу, — прошептала она, закутывая Хёнэ. — Если бы госпожа узнала... — Не узнает, — твёрдо сказал Чонгук. — Ты ничего не видела. Соён понимающе кивнула. Они быстро, пока никто не проснулся, проскользнули в детскую, уложили Хёнэ в тёплую постель. Девочка уже спала, улыбаясь во сне. А Чонгук стоял у окна и смотрел на рассвет. Солнце медленно выползало из-за горизонта, окрашивая снег в розовато-золотистые тона. Впервые за долгое время он встречал новый день не с тяжестью на сердце, а с тихой, робкой надеждой. Впереди была борьба. Впереди была мачеха с её ненавистью и угрозами. Впереди был отец, которого он потерял. Впереди — долгий путь сквозь холод и тьму. Но теперь Чонгук знал: он не один. У него есть Джиён, которая ждёт его в псарне. У него есть Соён, которая всегда поддержит. И у него есть маленькая сестра с чёрными кудряшками и горячим сердцем, которая назвала его добрым и поверила в него, когда никто не верил. Ради этого стоило бороться. Ради этого стоило жить. Лёд в его сердце не растаял полностью. Слишком много было боли, слишком много потерь. Но в самой его глубине, там, где, казалось, уже ничего не осталось, затеплился крошечный огонёк. Тёплый, живой, неугасимый. Свет, подаренный ему маленькой девочкой, которая не побоялась прийти к нему посреди ночи, босиком по снегу. — Спасибо тебе, Хёнэ, — прошептал Чонгук, глядя на розовеющее небо. — За то, что есть. За то, что веришь. За то, что греешь. Ветер за окном вздохнул, качнул ветви сосен, и снежная пыльца взметнулась в воздух, закружилась в танце с первыми лучами солнца. Старуха-Зима, кажется, на миг отступила, уступая место чему-то новому. Чему-то, чему предстояло вырасти и окрепнуть. Чему-то, что называлось надеждой.