Мертвец из вереска

10 января. За четыре года до убийства в Кинду. Рихард Ридель громко отодвинул стул, выражая тем самым свое недовольство. Waterstones на Princes Street. Его любимое место занято, и он посчитал это дурным знаком. Сегодняшний день вообще обещал быть тяжелым - мало того, что дела по ремонту в поместье идут из рук вон плохо (это ерунда), так ещё и встреча с племянником. Всё упирается в это. Да. Но как иначе? Ему явно следует донести до Кристофа, что тому НЕ СЛЕДУЕТ ПУГАТЬ ЕГО ДОЧЬ. Господи.  Пожилой мужчина волновался, поэтому, не подумав, ткнул пальцем в красный заварочный чайник. Мелисса. Он ненавидел мелиссу. Он терпеть не мог травяные чаи. Зато любил книги, и их тут много. А еще ему нравились негромкий шелест страниц, тишина и проезжая часть за окном. Трамвай остановился и высадил пеструю кучку растерянных пассажиров. Рихард почесал затылок и присмотрелся к этой сборной солянке из снующих туда-сюда людей - нет ли среди них знакомого силуэта.  Нет. Слава Богу. Может, Кристоф и не придет вовсе. Перенесет встречу или проигнорирует, или… он делал так множество раз, так что - Рихард поймал себя на мысли что он очень ждет именно такого развития сюжета.  Всё это, конечно, очень напоминало паранойю.  — Ты никогда не думал, почему в этом городе так странно воняет? Персиками и общественным туалетом для мальчиков. Туалетом не в парке, а где-нибудь в закрытой начальной школе. Серьезно, тут воняет персиками и святой мочой.  Рюкзак надменно опускается на соседний стул. От этого обычного движения Рихард Ридель, предприниматель и серьезный во всех отношениях человек, резко вздрагивает. Оно его пугает.  — Здравствуй, Кристоф, — он делает дрожащий глоток чая под насмешливым взглядом своего племянника, — нет, я не замечал. Правда. Как твои дела? Есть новости? Говорят, ты недавно снова ездил в Кинду. Это так?  Но тот не торопится отвечать. Ему плевать на обрушившийся на него град вопросов (защитная реакция Риделей). Он так же игнорирует всё, предпочитая гипнотизировать своего дядю.  — Ты был на могиле отца?  — У него нет могилы, — Кристоф наконец разлепляет свои губы и раздвигает их в подобии неуютной улыбки.  В отличие от утонченного Рихарда Риделя, Кристоф Ридель - огромный детина. Выше и мощнее того в разы. В довесок к мощи шла семейная красота, и уж обычно подобный союз производит убойное впечатление на слабый пол, но Рихард никогда не замечал рядом с Кристофом никакой девушки. Он вообще мало, что знал о сыне своего покойного брата - они почти не общались.  — Да. Конечно. Я помню. Могилы нет, но то место, где его похоронили, ты там был?  — Да.  — Хорошо, — Рихард незаметно вытирает вспотевшие ладони о ткань своих офисных брюк.  — Выполнял свой и ТВОЙ прямой долг. Чтил память своего отца и ТВОЕГО брата.  Кристоф так и не притронулся ни к любезно предоставленной ему чашке (её принесла девушка в широких джинсах), ни к протянутой руке своего дяди. Он сидел, как огромный истукан, сцепив пальцы в замок. Отдаленно-спокойный внешне, внутри - как никогда не засыпающий вулкан.  Неожиданно Рихард вспомнил, как его дочь Марта, будучи ещё в глубоком детстве, решила взболтать банку с колой. А потом принесла к нему - открыть. Пожалуй, лучшего сравнения и не придумать. — Я не мог поехать, — Рихард прочистил горло и попытался заглянуть в глаза Кристофа, лелея попытку найти там понимание.  — Была годовщина.  — Я знаю, Кристоф, знаю.  — Ты никогда его не любил.  — Это неправда.  — Всю свою любовь ты отдал этой узкоглазой.  — Кристоф, не говори так.  — Теперь чистотой твоей крови можно подтереться, дядя Рихард.  Кристоф чеканил слова, словно кидал пенни на плац. Каждое звонко било по мозгам и катилось куда-то прочь.  — Дедушка бы в гробу перевернулся, если бы Бог позволил ему узреть твой выбор.  — Твой дедушка, Кристоф, а по совместительству и мой отец, был фашистом. Из-за него нам всем пришлось уехать из Германии. И он явно не пример для подражания.  На минуту наступила тишина, прежде чем седовласый мужчина решился на ещё одну попытку под номером «всё равно ничего не получится».  — Я пригласил тебя не ради ссоры. Кристоф. Нам нужно поговорить, — глубокий вздох, — о Марте. «…» — Ты про то, как научить шлюшку-дочь не раздвигать ноги перед своим сводным братом. Об этом?  — Кристоф! — …Хотя бы потому что это бесполезно. У меня не встает на зоо-порно.  — Если ты сейчас же, немедленно не замолчишь, я… — Да ладно? — Кристоф заносчиво потягивается, отчего татуировки на нем и стул под ним натужно скрипят, двигаются и поддаются. — А что ты сделаешь? Наругаешь меня? Поставишь в угол? Или отправишь в сраный приют в Африку? Удиви меня, дядя.  Очередной глоток невыносимого травяного варева. Мужчина морщится.  — Я буду вынужден лишить тебя наследства. Поверь, Кристоф, мне очень не хочется этого, но… Рихард Ридель запнулся. Вместо агрессии прозрачно-серые глаза племянника сверкнули довольством. Он будто ЗНАЛ и ЖДАЛ. И теперь, когда этот момент настал, он хищно подался вперед. На Рихарда напали ароматы его дыхания - мяты и гвоздики.  — Сделай это, и тогда все твои земли, весь твой бизнес, все твои домики, лошадки и терраски достанутся государству. Представляешь, дядя, как ты озолотишь казну. Всё, что нажито непосильным трудом моего отца, в том числе, осядет в кармане у какого-нибудь толстосума.  — Вообще-то, я планировал передать их Марте, если ты… не хочешь или не можешь по-хорошему. У меня просто не остается другого выбора.  Он всё ещё пытается прочитать взгляд Кристофа, но видит в нем лишь свое (напуганное) отражение и Тьму. Осязаемую, непроницаемую и страшную, как картины, что постоянно писала мать его племянника. Это единственное, что приехало с Кристофом из Африки, и что было тут же отправлено на чердак.  Жена его брата никогда не была какой-то великой художницей, скорее, спятившей моралисткой. Всегда предпочитала черный уголь всем остальным краскам мира, и это видение (видимо) передалось и Кристофу. Её глаза так точно. Красивые, светлые, но больные. Ненормальные.  — Я думаю, что Марта справится. Она хорошая девочка, - гораздо тише повторил Рихард.  Никаких больше споров. Он думал, что буря миновала.  — Да? Но как, она же уже мертвая.  Что? Рихард хмурится и не понимает - это ублюдская шутка его племянника или новая реальность, где существует только боль и её аналоги. Неожиданно и резко в груди кольнуло беспокойство. Тут же, поддаваясь какому-то тупому порыву, он быстро набрал номер своей единственной дочери. Марта не отвечала.  — Она мертва, — спокойно повторил Кристоф.  Он пробует ещё и ещё. Вглядывается в глаза, что продолжают буравить его, и умоляет сказать ему, что это ОЧЕНЬ ТУПАЯ ШУТКА. Но тот молчит. Ни одна эмоция не отразилась на лице племянника. Кристоф спокоен и собран. Ребенок, который выжил в резне. Ребенок, который ТАК И НЕ ПРИЖИЛСЯ.  Тогда Рихард вскочил с места. Он открывал и закрывал рот, силясь что-то сказать. Защитить себя или свою дочь. Сделать, что угодно, но наружу слизнями выползали лишь хрипы. Он задыхался.  — Господь всемогущий… Рихард Ридель выбежал из Waterstones и Кристоф не сделал ни единой попытки его остановить.  «…» В тот день, вечером десятого января, когда мой дядя отдал дьяволу душу, выиграв смертельное рандеву со своей машиной и не своим деревом, я стал вполне себе богатым наследником. Семейный адвокат быстро оформил все бумаги и мою свободу. Он прятал глаза, промакивая их платком Burberry, пока я превращался из «племянника» в ДЕЙСТВИТЕЛЬНО НЕЗАВИСИМОГО человека. Последнего (и единственного) из рода Ридель. Неплохо. В конце концов, деньги - лишь блажь и бумага, в отличие от любопытства дядюшки и его внимательного приплода от его же извращенных вкусов.  Когда их интерес ко мне стал чрезмерен, я их убил.  Воспоминания об их смертях лелеяли мою душу. Мне кажется, это единственное стоящее, что могло с ними произойти. Пусть я не вспорол им животы, но разыгрывать естественную смерть было даже интересно. Но больше - необходимо.  Сейчас же, лежа в гамаке, за тысячи километров от их могил, я приказал призракам свалить и впустил в свою голову воспоминания о тех днях, когда жар спадал и плотные сумерки оседали над приютом святого Антония. Ночь относилась к нам бережно. Сейчас, конечно, всё иначе. Всё изменилось. Изменилась Киншаса, изменилась Кинду. И так вышло, что я находился в эпицентре по наблюдениям за этими изменениями.  Я видел, как медленно умирает одно, и так же неторопливо развивается другое. В моих руках оранжевая пачка чипсов Stackers, рядом небрежно брошены сигареты, армейский нож и полусъеденная плитка шоколада. Через три часа я выдвигаюсь.  Интересно, как скоро ОН сделает тоже самое. Мой любимый тупой следователь Камиль, которому следовало бы найти твёрдый хер с бабками, а не играть в песочнице во имя криминальных разборок. Мысли о копе заставляют меня улыбаться - я провожу языком по губам и слизываю соленые крошки. Повезло же заиметь в следователи Камиля.  И вот бы он обосрался, если бы я его трахнул тогда.  В прямом смысле.  На секунды я представил каловые массы на своем члене. Хмыкнув, пошел мыть руки - мне очень важно ничего не забыть. Особенно здесь.  «..» До Мбалы не так уж и легко добраться. Особенно, когда воды грязно-коричневой Люалабы наказывает людей и насылают на них что-то вроде песочного тумана. Как-то раз мне сказали, что это предвестник ещё больших испытаний. Я сижу на деревянном пирсе, закатав рукава и поедая лапшу из коробки Fantastic Chicken. Прямо в этот момент в мой джип заливают дикую смесь из ядерной солярки и местного горючего - только это способно заставить местные колымаги ехать.  Я купил тачку лет шесть назад, когда меня отчетливо доканало искать и платить людям. Тем отчаянным, которые не испугаются ни меня, ни ринуться со мной вглубь джунглей.  Не побоятся оказаться в проклятой Мбале.  Я отправляю в рот куриную лапшу, жую её и вспоминаю, как повсюду лилась кровь. Как сами стены кровоточили. И как мне навстречу выползла женщина со вспоротым животом - она была беременной, и пуповина волочилась за ней уже с мертвым плодом. Курино-химозный вкус запивается колой.  — Monsieur, все готово.  — Полный? — я делаю ещё жадный глоток.  На этот раз - с целью запить мираж от женщины и её внутренностей.  — Так точно! Под завязку.  Я сую ему сраные франки и выкидываю остатки трапезы в объятую огнем железную бочку. Меня умиляет эта удобная тяга местных к пиромании. Закупаться топливом лучше здесь, на крошечных пристанях, они сотнями раскинуты по всему побережью Люалабы и представляют собой микро-коммуны из деревянных домов и горластых женщин. Разумеется, это не самые безопасные районы для белого, но только тут можно быть уверенным, что никто тебя не узнает. Или не захочет узнать.  «…» За три дня пребывания здесь, я успел устать от Африки. Так было всегда - самым приятным быстрее всего наедаешься. Потом начинает тошнить. День в Киншасе я отсыпался (пришлось заметать следы в Эдинбурге), потом Кананга, где я подарил своему телу новую татуировку кровожадных духов, и наконец Кинду. Навстречу мне вышла парочка с двумя детьми - самые белые из всех белых. В этом году столько туристов, что я начинаю верить в мировой заговор: «Сделай Африку столицей нашего туризма или умри». Я улыбаюсь им, они улыбаются мне. Загружая в багажник упаковку воды, я ещё раз оборачиваюсь - так и есть - мило щебечут о своем счастье.  Наверное, верят, что даже в этой черной заднице волшебный ООН способна их защитить.  Ухмыляясь, я завожу хриплый мотор и вновь думаю о своем следователе. Когда Камиль обнаружит мой подарок, я вовсю буду плескаться в джакузи, в своем поместье, почитывая новости и демонстрируя им всем свой половой орган, который я с удовольствие готов класть на всю их систему.  Объезжая семью гринго, я вновь вспоминаю, как трогал Камиля, прощупывал его, пока его же коповское тело было не в состоянии даже рукой пошевелить.  Надеюсь, ему тоже понравилось.  Ладно, это лирика.  Я выжал газ и рванул через джунгли - так быстро, что выбоины дороги грозили разорвать внутренности машины, вырвать их из её железного чрева и оставить валяться прямо посреди рыжей глины. Сдохшими. Бесполезными. Пока меня не найдет Камиль. Не самый плохой расклад, кстати. Мбала ждала меня, разверзнув кусты, как приветственную вагину, мокрую и ароматную. Уже оттуда, пешком, я двинулся по джунглям, помогая себе мачете, и не слишком волнуюсь, что меня кто-то услышит. Здесь никого нет, кроме сраных обезьян и моих воспоминаний. А они уж явно пострашнее, нежели прямоходящие приматы.  Я знаю, что здесь доживают свой век те, кому повезло меньше, чем мне. Большинство детей, как и взрослых, были убиты, кроме кучки особенно смелых или крайне удачливых. Тех, кому удалось спрятаться в дальнем доме. Интересно, почему туда не добрались палачи. Впрочем, плевать. Лично я был на «передовой», и когда крови стало СЛИШКОМ МНОГО, залез под кровать и наблюдал, как багровые лужи разливаются, точно река Конго в дни своего половодья.  Тёмно-красные, вонючие воды с кусочками мяса и плоти. Кровь была повсюду. Кровь была везде. И когда она достигла моего лица, я почувствовал, что кровь входит в мое тело, проникает в поры моей кожи и остается во мне незримым отпечатком. «…» — Кристоф, это ты?  В голосе Лорейн я почувствовал то самое напряжение, о котором раздумывал уже два месяца. Я знал, что рано или поздно кто-нибудь из этих эдинбургских тупых спецов решит проверить мои убийства на нечто этакое. На что-то ритуальное и очень африканское. Я знал, что первым делом они отправят свои нелепые до сухости отчёты во все местные департаменты, а там… Окей, ну допустим, я подумал, что это произойдёт быстрее, но как-то подзабыл, что местное население совершенно безмозглое, и явно не кинется работать, даже если у них под носом будет лежать свежевыпотрешенный труп моего производства. В той же позе, как и на тех фотографиях, которые им прислали. Тупость - это африканская реальность.  Я прошелся по небольшому, захламленному помещению, с интересом разглядывая, как всё изменилось. Лорейн жила в наименее пострадавшем корпусе - на момент нападения здесь никого не было, поэтому тут относительно чисто. Относительно тихо. И относительно мало ВОСПОМИНАНИЙ. Немного порушенный интерьер дополняли до идиотизма милые фотографии из прошлого. Особенно забавно, что большинство из запечатленных людей погибло во время резни.  — Кристоф, что-то случилось? Теперь я слышу в её голосе озабоченность. Лорейн явно боится меня, но изо всех сил пытается не выдать себя. Я откладываю фотографию, запоминаю, что именно я трогал и как я трогал, прячу руки в карманы брюк, как бы показывая ей, что ей нечего бояться.  Что я всё тот же безопасный Кристоф.  Кристоф, которого вытащил из убогого укрытия один из чёрных солдат армии сопротивления. У этого громилы не было глаза, зато была перебинтована рука. Он весь был покрыт кровью, но это была не его кровь. Этот тип схватил меня - больно вцепился в мою футболку. На тот момент я ещё не знал, что мой отец и моя мать уже мертвы, что они лежат в подобной луже крови где-то по соседству. Я даже не догадывался, насколько мы были объединены этим простым обстоятельством. — Кристоф, может быть выпьешь чаю? — Да, пожалуй. — Ты ведь пришел убить меня? — Разумеется.  Это несложно. Главное, взять лезвие потолще - острое и наточенное. Такие лезвия используют для армейских ножей, и это именно та самая сталь, которая входит в плоть мягко, как нож в податливое чрево масла. Я поворачиваю рукоять (всхлип), одновременно совершая рукой быстрое, резкое движение вверх и вперед, повреждая желудок и вызывая неминуемое кровотечение.  Я вспарываю брюшину Лорейн, испытывая нечто, что отдалённо напоминает мне приближение оргазма. Тело старухи слабеет, но оно всё ещё живое. Тёплое. Ощущающее меня. Я глажу её по голове своей окровавленной рукой, другой рукой я глажу её изнутри. Тем самым, мой нож обрывает в ней последние остатки жизни. «…» Мои руки в крови, но я задерживаясь около этажерки с теми самыми дебильными фотографиями. Одну из них, которую я брал в руки, и на которой изображен мой отец (и мои отпечатки), я забираю с собой. Я уничтожу ее в джунглях, может быть, закопаю, и время сделает всё за меня. Или сожгу её в одной из полыхающих бочек. Я не знаю - вытираю нож о безнадёжно испорченные брюки. Затем раздеваюсь, иду в душ и смываю себя всё - все свои мысли и все свои сомнения. Я чувствую, как последние особенно громко и сокрушенно падают на старый кафель, недовольно текут по нему и пропадают в сливе. Навечно.